На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Православное воинство - Библиотека  

Версия для печати

Смерть в пятиэтажнике

Последний неизвестный солдат

Тёмное дело… Увидел, по лестнице наверх тянут стальную дверь, а навстречу по ступенькам – обломки старой: дермантином оббита, стекловата на брусках; подумал: не умер ли дед? Но подняться на девять ступенек, увидеть, где ремонт, не удосужился. В последующие дни сверху слышался рабочий шум: дребезжала дрель, стучал молоток. На третий день одолел девять ступенек… Точно! Вишнёвым лаком мерцая, квартиру деда прикрыла бронированная дверь. Окликнул соседку, бегущую сверху: «Не умер ли дед из шестьдесят второй?». – «Да, давно, – ответила та, – месяц уж, в феврале ещё». – «…А где и кто хоронил?!»

Всё-таки я был поражён. Хотя не он первый, кто в доме безвестно умер и тихо похоронен. 
Смысл ответа уловил сквозь исчезающий стук подошв: не знает кто, потому что сама была в командировке, но квартиру уже продали…

Продали?.. Проворно. Тёмное дело…

Этот старик – к ряду четвёртый среди соседей, о смерти кого я узнал много позже похорон. До него также по тихому наследники схоронили трёх женщин, причём живших на одной лестничной площадке, старух по возрасту, которых я знал много-много лет – терзаемую невесткой и сыном Марию Дмитриевну, Катю-трудоголика и давно лежачую Ольгу Петровну…

В советскую старину в нашем доме люди умирали часто: магаданский кооператив – изначально пенсионерский. Дом был ковчег: вынес людей из омертвелых колымских туманов на древние океанские пески, к Днепру, под каштаны, катальпы и сосны. Прожив на Колыме четверть века+, бывая в отпусках редко, люди, надолго окунувшись в камфорный климат, теряли жизнестойкость, как свечки на раскалённом солнце вдруг быстро догорали дотла. Но другие, кто смог отцепиться от магаданского магнита в пятьдесят-шестьдесят – «молодым пенсионером», как тогда говорили – те хорошо поддавались акклиматизации и жили потом долго десятки лет… 

В 1970-80-е хоронили с музыкой – ухал горохом слёз барабан, гудели солнцем иглы медных труб. Выставлялись награды. Из шести подъездов выходили проститься. Цветы, венки. Вся округа слышала: похороны в магаданском, у пруда… Наш прудок с тополями и ивами, отделяющий дом от шумной магистральной улицы – городская достопримечательность. «Дом у пруда, магаданский», – говоришь таксисту, знает. А с недавних пор озерцо взялись именовать «Рица»: деиндустриализация города выразилась в тоске новых обитателей по имперским символам богатства.

Слово «пятиэтажка», как и словцо «хрущёвка» почему-то не по нутру.

Пренебрежительный суффикс кажется подловатым.

Пятиэтажник? Ладно. Пусть так.

Множество раз помогал, если просили. Не отпевали: советские люди, оторваны от Церкви, если кто в детстве и был приобщён; на Колыме церквей не было. 

Мама приобщена: около Храма Христа Спасителя детство провела, гоняла обруч палочкой по песчаным дорожкам, тем же путём с бабушкой в Пасхальные ночи носила с бабушкой полыхающую свечу, укрепив огонь в кулёчке, боясь ветра…

Все они были плюс-минус мамино поколение, пережившие войну взрослыми – на фронтах и в трудах; по календарным срокам годился я им во внуки: позднее дитя. Никого из них я не знал в период их расцвета, всех видел – впадающими в немощи, идущими на запад солнца. Собственные их дети жили в других городах, давно отучившись в вузах…

Скорбные трубы исчезли в 1990-е, накатило обнищание. Но начали отпевать. Вскоре пришлось интересоваться: какой церкви батюшка? На раскольника б не нарваться. 

Возвращаясь из странствий, спрашивал маму, какие в доме новости. Начинала с того, кто умер.
В доме жили инженеры, горняки, геологи, управленцы… Не было, сколько знаю, работяг золотодобытчиков. Те селились ближе к Краснодару и Сочи. Не было и старых зеков и матёрых охранников, те выбрались с Колымы раньше, чем дом был построен, максимум в шестидесятые. Впрочем, три бандеровца точно жили. Двое из них на Западную Украину, на родину свою малую, и носа не казали: наворотили там дел. А один из двоих – пока в силе были ветераны войны, жил тише воды ниже травы. Я и не знал о его существовании, хотя мимо двери его каждый день проходил…

Уходили на моих глазах.

Соседка снизу – Алевтина, из геологов, бодрая и сильная, на лыжах и в возрасте бегала на пару с кошатницей Лидией Фёдоровной… умирала жутко, кричала от боли: не помогали обезболивающие. Её муж, Володя-геолог, как и многие мужчины, умер вмиг, от изнеможения. Дверь ключом отворил, впустил собачонку после прогулки, и рухнул поперёк площадки, на кафель… Борис Александрович, сосед за стенкой, после обеда прилёг и не проснулся. Перед тем – через балкон –подарил мне набор инструментов, когда-то бесценных. «Вам же пригодится!!» – стал я отказываться. Он усмехнулся так горько, что я понял, ему уже не надо, прощается с жизнью, смирился. Это было непонятно. Когда-то он рассказывал о керченском десанте, но не о том, знаменитом, о другом, когда все погибли – остался жив он и ещё паренёк. Я читал над ним Псалтырь. Потом брал для ритуальной службы на него справку, врачиха хмыкнула: «Бабушка болела, а умер дедушка». Стариков иногда забирали дети – умирать к себе. Так в Киев уехала навсегда мамина лучшая подруга всей её жизни – Зоя Борисовна, жена Бориса Александровича. У Марии Ивановны из пятьдесят восьмой вдруг развилась фантастическая мнительность, жаловалась: кто-то приходит в квартиру, ворует – пенсию, вещи! Я поначалу объяснял: ведь не может быть, вы дома, квартира изнутри заперта… Она прятала и перепрятывала деньги. Потом находила, уверяла: подбросили! Потихоньку вошли и подбросили… Увезла родня, в квартире её появились другие жильцы.

Дед был могуч, прям фигурой, в кости широк, лицом силён. За все многие-многие годы, что мы с ним ходили по одной лестнице, говорил я с ним лишь несколько раз. Мне нравилось, что он закончил Великую Отечественную. Буквально. Выстрелил только один раз из миномёта – немцы и капитулировали, дело было в Норвегии в мае 1945-го. Выстрел – и тут же над немецкими позициями белый флаг…

Потом была у него огромная жизнь, о которой я мало что не знаю. Почти ничего.
Была жена – худенькая печальная женщина; было два сына, оба изрядно старше меня. Одного видел только в гробу, хоронили от нашего дома, жил где-то в другом. Зеленоватый китель, две звезды советского подполковника. Мать его чёрная в чёрном стояла тихо, в кожу её лица словно б траурные кружева вплелись. Второй – Миша: бесформен, толст, часто пьян, глаза живые, белки белые с кровью сверкали, когда рассказывал что-то. Однажды я видел во дворе, как он вволок свою мать в соседний подъезд, оттуда несколько секунд слышались удары и её сдержанные крики. Я понял так, что она умоляла сыночка не уходить из дома, не пьянствовать, о здоровье его беспокоясь. Выскочил с красной рожей… Миша с годами умом двинулся. Дед его вылавливал по району, притаскивал домой, лупил нещадно как пацана. Но тот опять исчезал, пил неведомо с кем. Однажды обезножил… К тому времени дед давно уже овдовел, схоронил свою скорбную жену. Дед был уже в немощах, ухаживал за Мишей как мог. Мне было видно как он вывешивал с балкона на выдвижных верёвках тяжёлые жёлтые простыни. В летнюю жару они источали чудовищный запах. Такой же дикий запах прогорклой мочи и пота стоял в подъезде, когда дед отворял квартирную дверь для проветривания. Соседи ругались, перешёптывались, кто-то собирался жаловаться. 

Однажды я, вернувшись из каких-то странствий, услышал: Мишу похоронили. В квартире деда скоро появилась расторопная бабёнка. Готовила, стирала. Говорили: из-за квартиры и пенсии его. Мол, пенсия-то у деда огого, ветеранская! А дед повеселел. Ожил!.. 

Как-то в лютую непогоду обнаружил её пьяной на скамейке у первого подъезда, замерзающей. Приволок, еле управился: тяжела телом. Поставил к двери, кнопку нажал… Услышал уже снизу его встревоженное: «Ну, где ты была?»

Так я и Мишу кок-то приволакивал. 

Но сына он встречал иначе. Я слышал, спускаясь к себе, удары и безропотное бормотание: «Ну не надо, ну не надо…» 

Всё это было от меня далеко, совсем за окраиной моей жизни. 

Дед был аккуратен. Хоть и старое на нём, затёртое, но когда-то явно задорого купленное: отставник. Во время выборов внушал мне: «В Европу надо, в Европу! Я – видел…» Однажды сказал, что две внучки у него есть, взрослые, но знать его не хотят, как не хотели знать и отца своего… Кого-то из двух его сыновей. 

А чья жизнь – не руины? Не каждая ли судьба – хроника нарастающей катастрофы?
В последний раз видел его зимой в дверях подъезда; предложил сумку поднять к нему на четвёртый; он отказался, как и прежде: сам. 

Он пропустил меня вперёд, тяжело дыша; из распахнутого ворота старого коричневого пальто пахнуло перепревшим потом. Помыть бы его, подумал.

Потом как-то слышал наверху шум и вопли бабёнки, дверь ломали, полиция приезжала. Выгнал её, а она назад ломилась?.. Не знаю: жизнь в параллельном пространстве, на миг отвлекла и отпустила.

Всё! Красивая лакированная дверь. Новая жизнь за ней. А я и имени его не знаю; не удосужился, казалось неловким спросить.

Новые люди в доме, множество маленьких и разных детей и молодых женщин, во дворе украинская речь, село перебралось и обживает старый магаданский ковчег.

Был ли его выстрел из миномёта в Сорок пятом – главным событием его жизни? Может, и не был. Но и многое другое могло бы вывести ко спасению.

Последний неизвестный солдат. 

Олег Слепынин


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"