На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

История  
Версия для печати

История русской словесности

Лекция десятая

Содержание десятой лекции

 

Слово о полку Игореве. – Открытие Слова. – Издания. – История мнений о С. о П. И. – Доказательства подлинности Слова о П. И. – Предмет Слова по летописям. – Почему избран такой предмет? – Содержание Слова. – 1) Историческая сторона Слова. – Воспоминание о Траяне. – Эпохи Русской Истории в Слове. – Первая эпоха. – Вторая эпоха: Олег. – Всеслав. – Боян. – Третья эпоха, современная Слову. – Грусть: главное чувство Слова. – Ратный дух. – Картины скорби. – Мысль о Русской земле. – Воззвание к современным Князьям. – Мифологическая стихия Слова. – 2) Поэтическая сторона Слова. – Поэзия Слова в природе. – Краски южных степей. – Природа живет в Слове. – Сочувствие явлений природы событиям. – Плач Ярославны. – Мысль Плача. – Безличность автора Слова. – Летописи в XII веке.

 

 

Слово о полку Игореве.

Двенадцатый век мы заключим изучением Слова о полку Игореве – памятника, который своим поэтическим достоинством заслужил известность Европейскую и был несколько раз переведен на иностранные языки.

 

Открытие Слова.

В конце XVIII столетия открыто было Слово о полку Игореве Графом А.И. Мусиным-Пушкиным в одном древнем сборнике, который, по почерку своему и бумаге, как свидетельствовали ученые, видевшие рукопись, мог быть отнесен к концу XIV или к началу XV века и заключал в себе статьи светского содержания. Здесь, между Хронографом, Сказанием об Индии богатой, Синагрипом Царем Адоров и Деянием прежних времен храбрых человек о борзости и о силе, и о храбрости, находился пятою статьею и наш памятник, под заглавием: Сло¬во о плъку Игореве, Игоря Святъславля, внука Ольгова. В 1800 году Граф Мусин-Пушкин, в сообществе с Н.Н. Бантыш-Каменским и А.Ф. Малиновским, издал Слово, верно следуя тексту рукописи. В 1812 году сия последняя сгорела вместе со многими сокровищами библиотеки Гр. Мусина-Пушкина; таким образом погиб единственный рукописный экземпляр подлинника. Несмотря на все поиски археологов, другого не нашли, – и печатный текст первых издателей до сих пор должен быть принимаем как рукописный. Такое обстоятельство дало повод скептикам навести большие сомнения на самый памятник.

 

Издания.

Первые Издатели снабдили текст переводом и некоторыми историческими примечаниями. С тех пор вышло более десяти изданий (1). Заметим важнейшие. А.С. Шишков (1805, 1826) новым приложением содействовал тому, чтобы объяснить нередко темный смысл подлинника, и обратил внимание на многие древние слова и изящные выражения. Я. Пожарский (1819) применил знание Польского языка к изучению этого памятника, указал на многие сходства в словах с Польскими, но слишком увлекся в этом стремлении и первый, может быть, подал повод одному Польскому ученому видеть в Слове о полку Игореве почти Польское произведение (2). Грамматин (1823) в своем добросовестном труде обогатил чрезвычайно исторический комментарий; первый сличил многие места Слова с подобными местами в летописях; но изменил неправильно некоторые слова первоначального текста и тем обнаружил малые сведения свои и своих современников в самых основаниях Славянской Филологии. Должно отдать честь его добросовестности, что он в конце издания сам указал на все изменения, им сделанные. А.Ф. Вельтман (1833) в своем изящном преложении разделил Слово на части и обратил внимание на поэтическую его сторону. М.А. Максимовичь (1837), кроме разделения и перевода, уяснивших многое в произведении, объяснил символику птиц и зверей, указал на краски природы южной, живо напечатленные на Слове, и на многие черты народного духа и красоты поэтические, укрывавшиеся от прежних критиков. И.М. Снегирев (1838), издав Слово вместе с Сказанием о побоище В. Князя Димитрия Ивановича Донского, дал средства к определению отношений между этими двумя произведениями, столько важных для исторической критики. И.П. Сахаров (1839 – 1841) первый сделал полное обозрение трудам всех своих предшественников, как изданиям, так и критике Слова. Д.Н. Дубенский воспользовался всем тем, чтó до него было сделано, применил начала Грамматики Добровского к филологическому изучению текста и напечатал самое полное издание Слова, следуя во всем тексту первых издателей, без произвольных изменений, с богатым комментарием, с переводом и предисловием, где указаны и оценены труды его предшественников, и с драгоценным словарем, где грамматически разобрано каждое слово.

Известно, что Пушкин готовил издание Слова о полку Игореве. С глубоким уважением говорил он о его поэтических достоинствах и не сочувствовал нисколько мнениям скептиков, которые всего сильнее действовали в его время. Нельзя не пожалеть, что он не успел докончить труда своего (3).

В 1846 году г. Головин издал Примечания на Слово о полку Игореве, к которым приложен и самый текст. Некоторые объяснения издателя приняты были в науку, особенно то, которое касается седьмого века Траянова. – В 1854 году г. Гербель напечатал поэтический перевод слова. Весьма замечательно в этом издании разделение всего подлинного текста на отдельные стихи: оно объясняет отчасти внешнюю поэтическую форму памятника. В том же году г. Август Больц, учитель Русского языка в Берлинской военной школе, издал Славяно-Русский текст Слова с стихотворным немецким переводом, к которому, кроме примечаний, приложены краткая грамматика Слова и глоссарий. – В 1859 году М.А. Максимовичь издал, во второй раз, стихотворный перевод Слова на Украинское наречие и, приложив к нему подлинник, снабдил его некоторыми примечаниями. Многие из них должны быть приняты в науку, особенно же объяснение самого темного места в Слове: н рози нося им хоботы пашут, и другого о реке Стугне: стругы ростре или простре, как читает это место наш Украинский переводчик (4).

 

История мнений о С. о П. И.

Сказав об изданиях, изложим вкратце историю мнений об этом памятнике (5). Первые издатели, как можно видеть по заглавию, за ними даже и Грамматин, почти через 25 лет смотрели на Слово о полку Игореве как на героическую поэму, сравнивали творца ее с Гомером и Оссианом и прилагали все правила классической пиитики к разбору Слова. Грамматин находил в нем единство действия, времени, места и чудесное. За этим воззрением, в котором отражалась современная теория искусства, последо¬вало другое, совершенно противоположное первому. Стали сомневаться в достоверности памятника. Исторический скептицизм, порожденный Нибуром на Западе, отразился и у нас, по подражанию, и обращен был на памятники старины. Если летопись Нестора, имевшая за себя столько списков, которые все могли быть сведены в один, подвергалась последней пытке от наших скептиков, то Слово о полку Игореве, не огражденное даже ни одною рукописью, представляло еще обширнейшее поле для сомнений. Скептики, считавшие Слово подлогом, делились на два разряда. Одни относили подлог к концу XVIII столетия и находили соотношение между Словом о полку Игореве и гаэлицкою поэзиею Мекферсона. Некоторые выражения, как например: крычат телегы полунощы, или: хощу копие приломити конець поля Половецкаго с вами, Русици, казались галлицизмами для наших скептиков, которые, в своем ослеплении, не вникли даже в различие смысла между последним выражением и рыцарским Французским: rompre une lance avec quelqu’un (6). Другие, более снисходительные, относили подлог к XVI-му столетию и произвольно предпо¬лагали, что какой-то начетчик старинных книг в этом веке изложил песню Игореву по древнему списку, исказив ее язык и сделав многие вставки (7).

Подлоги древних произведений бывают во времена процветания филологии: они роскошь науки. Так было в Италии XVI столетия. Таковы подделки Чаттертоновы в Англии. Подделка Мекферсона нейдет сюда: она произошла более от неуменья записывать и передавать народные произведения, в эпоху лжеклассическую. В то время, когда образуются искусники филологических подлогов, готовы бывают, с другой стороны, и строгие им обличители. У нас была попытка подлога в 1811 году Славяно-Рунного стихотворения; но она обличает только совершенное невежество в древнем языке (8). Взгляните на издание Грамматина: изменения в тексте Слова о полку Игореве, им сделанные, обнаруживают человека, совершенно недалекого в филологии. Он считает то ошибкою против языка, чтó есть признак его древности. Между тем Грамматин в свое время первенствовал перед другими в изучении памятников древнего слова (9). Так было в 1823 году. Лучше ли во время самых скептиков? Они, своими замечаниями о пардужьем гнезде и другими подобными, сами обличили скудную начитанность в древних памятниках (10). Если так в наше время, чего же ожидать от конца прошлого столетия, когда еще не существовала Грамматика Добровского? Говорить ли о том, что мнимый поддельщик непременно был поэтом, потому что нельзя же отнять поэтических красот у Слова, признанных не только лучшими нашими поэтами, но и мнением всей ученой Европы; а между тем мы знаем, что никто из участников в первом издании не обнаружил никакого поэтического дарования.

Еще несообразнее было бы отнести подлог к XVI столетию. Филологический, конечно, был тогда не в нравах времени, а политический ни из чего не объясняется. Какое соотношение между Московским единодержавием и периодом Княжеских усобиц и Половцев? Подстроить же старую песню под старый же лад – что-то странное: не лучше ли в таком случае просто списать ее (11)?

Скептики, сами не определив ничего, поколебали однако своими сомнениями таких лю¬дей, которые неохотно предаются произволу догадок. Даже О.М. Бодянский относил Слово к XIV столетию (12). Только в наше время образовалось мнение, правильное и положительное, касательно этого памятника. Филологическая критика здесь, по отсутствию рукописей, всегда будет блуждать ощупью; но за то во всей силе может быть допущена критика историческая, не менее важная для определения достоверности.

С 1846 года, когда вышла в печать эта лекция, явилось замечательное исследование Князя П.П. Вяземского о Слове, где собраны все исторические данные, объясняющие нам образование того века, когда жил творец его. Тем утвердилась еще более достоверность произведения. Максимовичь все более и более продолжал свои драгоценные исследования; знакомство с южнорусским языком и природою придавало его открытиям особенную жизнь и силу. Весьма замечательны также указания г. Березина на турчизмы или восточные слова, встречающиеся в памятнике (13).

Прежде чем изучать самый памятник, скажем все то, чтó убеждает в его подлинности.

 

Доказательства подлинности Слова о П. И.

Главный довод скептиков – одинокость исчезнувшей рукописи – может быть употреблен скорее в пользу памятника, нежели против него, если мы вникнем в его характер и взглянем на не¬го в связи с другими произведениями нашей древней Словесности. Известно, что с XIII и особенно XIV века вся литература наша принимает характер чисто духовный. В монастырях, которых размножение относится особенно к XIV и XV столетиям, переписываются те произведения, которые носят на себе печать религиозную. Слово о полку Игореве, напротив, по цели своей есть произведение чисто политическое. Характер светский на нем явен; даже ярки воспоминания язычества; упоминается о четырех божествах: Велесе, Дажьбоге, Стрибоге, Хорсе; сам народ Русский назван внуком Дажьбога (солнца); заметны многие древние суеверия. Все это заставило думать и Карамзина, что оно писано мiрянином. Только обращение к братьям, упоминание в конце Слова о Святой Богородице Пирогощей, Христианах, поборающих поганые полки, и заключительный Аминь могли бы свидетельствовать в пользу духовного лица как автора; но эти признаки не столько ярки, как другие, как весь дух Слова, как мысль, его проникающая. Вот где таится причина, почему оно не нашло в древней Руси такого же множества переписчиков, какое суждено было иметь Хождению Да¬ниила Паломника и Сказанию о Мамаевом побоище, – памятникам, которых религиозный характер ясно выступает при первом на них воззрении. За то сии последние и подверглись ужасному искажению в языке, вставкам и анахронизмам. Если с этой точки зрения взглянуть на первое основание наших скептиков, то увидим, что оно, при знании всего хода нашей древней литературы, обращается совершенно против них (14).

Сличение Слова о полку Игореве с други¬ми памятниками служит также сильным доказательством в пользу его подлинности. Калайдовичь открыл пергаминный Апостол 1307 года, в котором Игумен Пантелеймонова Псковского монастыря, Зосима, приписавший заключение к первой книге, изображая гибельную войну Михаила и Юрия за княжение Новгородское, употребляет почти те же выражения, какие употребил автор Слова при изображении междоусобий Русских во время Ольга Святославича: «При сих князех сеяшется и ростяше усобицами; гыняше жизнь наша в князех которы, и веци скоротишася человеком». В Слове вы читаете: «Тогда при Олзе Гориславиче сеяшется и растяшеть усобицами; погибашеть жизнь Даждьбожа внука; в княжих крамолах веци человеком скратишась» (15). Переписчик Апостола, конечно, счел неприличным на священной книге употребить имя языческого бога (Солнца) и назвать Русский народ Даждь-боговым, т.е. Солнцевым внуком: вот причина изменению. Но явно то, что Слово о полку Игореве известно было в 1307 году, даже в пределах Псковских.

Последующий памятник XIV века: Слово о Мамаевом побоище, носит на себе явные признаки подражания Слову о полку Игореве. За исключением религиозной мысли, лежащей в основе первого произведения, все его внешнее расположение во многом заимствовано отсюда. Кн. Владимир Андреевичь соответствует Буй-Туру Всеволоду, и речь его взята явно из речи Всеволодовой, только с изменениями. Плач Евдокии напоминает плач Ярославны. Предзнаменования природы также сходятся в выражениях. Но нельзя ли предположить, что заимствование обратно, что поддельщик Слова о полку пользовался Сказанием о побоище? Никак нельзя. Не большая нужна проницательность в критике, чтобы распознать оригинал. Чтó кратко и сильно сказано в первом, то разбавлено и слабо во втором. Сравните особенно речь Всеволода с речью Владимира и картину предвещаний природы и в том, и в другом Слове (16). Позднейшая переделка Слова о Мамаевом побоище, означенная именем Задонщины, XV века, открытая недавно, еще более утвердила историческую достоверность нашего памятника (17). Псковский летописец, описывая Оршинскую битву под 1514 годом, подражает некоторым выражениям Слова в описании битвы (18).

Сличение Киевской летописи с нашим Словом подтверждает также несомненную его достоверность. Все событие, составляющее содержание Слова, описано под 1185 годом летописи. В главном подробности все сходны; в частностях оне разнятся. Так, например: Слово не упоминает подробно о ране Игоря в левую ру¬ку, о чем говорит летопись; в Плаче Ярославны сказано вообще об ранах. За то, есть и в Слове подробности о Князьях, которых не найдете в летописи. Но все это свидетельствует только в пользу его истины. Кроме того, имена Ханов Половецких: Кончака, Гзы, Кобяка, рек: Сулы и Каялы, и многие словá живо говорят о современности. Еще Карамзин заметил сходство в языке. Слово: полк – летопись употребляет в том же значении, как стоит оно на заглавии Слóва. Выражения: кмети, шоломя, оксамиты, стяг, чолка, кощей, чага, сыновец, посады, испить шеломом Дону – встречаются в летописи. Формы двойственного числа глаголов на ве и окончания глаголов на шеть и на ахуть одинаковы здесь и в Слове. Значение Дажь-бога, как Солнца, ясно из летописи (19). В заключении Слова, Игорь едет по Боричеву к Святой Богородице Пирогощей. Летопись, одна под 1131, другая под 1132 годом, упоминает о заложении церкви Богородицы Пирогощей Мстиславом. Икону ее не должно смешивать с Владимирскою, хотя и вместе привезли их на одном корабле из Царяграда, по свидетельству летописей. В Слове, Готские красные девы поют песни на берегу Синего моря; звоня Русским золотом, поют время Бусово и питают месть Шароканову. Летописи упоминают о Готском береге Тавриды, который заняли Половцы с 1050 года, простершись по всей Русской земле до моря, как пардусье гнездо. Готские девы – то же, что Половецкие, а о Половец¬ких песнях говорит также летопись. Сырчан, Хан Половецкий, загнанный за Дон Владимиром Мономахом, а потом оживший рыбою, как выражается летопись, узнав о смерти Владимира, посылает в радости к брату своему последнего оставшегося ему гудца и велит петь ему песни Половецкие (20). О Шаруканах, двух братьях, князьях Половецких, упоминает Мономах в своем Поученье. О Шарукане старом – летопись, под 1107 годом.

О Хане Бусе не говорят летописи; но имя его, может быть, сохранилось в урочище: Бусов яр, находящемся недалеко от левого берега Донца, играющего также значительную ролю в местности Слова. Тьмутороканский болван, о котором упоминает Слово, соединяя его с Корсуном, есть, конечно, памятник Комосарии, супруги Воспорского владельца Перисада, по мнению П.И. Кеппена (21).

Можно ли найти свидетельства в летописях о том, что и светские люди занимались лите¬ратурою? Ипатьевский список летописи под 1205 годом упоминает о Тимофее, премудром книжнике, который был родом из Киева и притчею нападал на Бенедикта, воеводу Короля Галицкого Андрея, томителя Бояр и граждан. К соображению можно принять выражение той же летописи под 1202 годом: славяху Игоревича. Под 1251 годом сказано, что Князю Даниилу с товарищами, избавившему многих Христиан от плена, пели славную песню. Видно, был такой обычай. Наконец, та же летопись, изображая Волынские события, под 1241 годом упоминает о словутном певце Митусе, который древле за гордость не восхотел служить Князю Даниилу и, связанный, с раздранной одеждой, приведен был к нему дворецким его Андреем (22).

Так, из многих древних памятников объясняется подлинность Слова о полку Игореве. Прибавим же сюда и то, чтó предлагает оно само, как ясное свидетельство о современности своей тому событию, которое послужило ему содержанием. Автор начинает свою повесть, или песнь, по былинам сего времени; называет Игоря нынешним (от старого Владимира до нынешнего Игоря); обращаясь к современным Князьям, просит их вступиться за обиду сего вре¬мени. Здесь явны живые отношения к событиям эпохи.

Утвердив достоверность памятника, мы те¬перь обратимся к изучению его со вниманием бо¬лее почтительным, а когда вникнем во все по¬дробности его содержания, тогда еще яснее предстанет нам его истина.

 

Предмет Слова по летописям.

Предметом Слова о полку Игореве послужил поход Игоря Святославича, внука Ольгова, на Половцев, совершенный в 1185 году. Ипатьевский список летописи под этим самым годом передает подробности этого несчастного похода. Отсюда мы узнаём, что Игорь, позвав с собою многих родных ему Князей, отправился на Половцев. Приехав к Донцу, он видел солнечное затмение и принял это за печальное предвестие. Переехав Донец, два дня ждал он брата своего, Всеволода, из Курска. В пятницу встретили они Половцев и сначала победили их; Половцы пустились бежать. Игорь не удовольствовался тем и пошел далее. Но на другой день, в субботу, полки Половецкие начали выступать как боры сосновые, в бесчисленном множе¬стве (23). Изумились Русские Князья. Они спеши¬лись. Началась битва. Игорь был ранен в левую руку. Бились целый день. Воскресенье осве¬тило поражение Русских. Всеволод сражался до невозможности; он и раненый Игорь взяты в плен. Игорь принял это как Божие наказание за кровь Христианскую, которую понапрасну проливал он, наводя сам поганых на свою зем¬лю. Так, по крайней мере, видно из слов, вложенных ему в уста летописцем. Между тем как другие Князья воевали с Половцами, и Хан Кончак овладел городом Римовым, а Кза в силах тяжких сожег все около Путивля, – Игорь оставался в плену у Половцев. Ему давали волю; он мог ездить на охоту с ястребом; имел с собою священника и слуг. Один Половчин, по имени Лавор, предложил ему бегство, но благородный Игорь не хотел оставить в плену мужей своих; однако, убежденный потом словами сына Тысяцкого своего и Конюшего, решился и, воспользовавшись сном Половцев, упившихся кумыса, бежал в свою землю.

Другой список летописи (Лаврентьевский), относя событие к 1186 году и передавая главное в сокращении, прибавляет, что некому было об наших принести вести, что через купцов (гостей) узнали об их несчастии. Князья и бояре, услышав о такой погибели братьев, все во¬зопили; был плач и стенанье: у одних побиты и пленены братья, у других отцы и ближние. Князь Святослав послал по сыновей своих и по всех Князей; они собрались к Киеву и выступили к Каневу; Половцы, услышав, что вся земля Русская идет на них, бежали за Дон; Святослав, сведав это, возвратился с Князьями назад, и все разошлись по землям своим. Половцы же, услышав о том, погнали на Переяславль, взяли все города по Суле и бились у Переяславля целый день. Один Владимир Глебовичь защищал город. Между тем Игорь убежал от Половцев.

Вот подробности события, как передали его летописи. Видно из некоторых слов, что Игорь был сильно любим своими; во время плена его многие печалились о нем и проливали за него слезы. В самом деле, поведением своим он достоин был этой любви. Из плена не хочет он бежать, чтобы не оставить своих; во время решительной битвы, раненый, не будучи в силах сражаться, без шлема, беспрерывно стре¬мится он к полкам своим и становится жерт¬вою своей любви к дружине, попадается в плен. Эти обстоятельства, знакомящие нас с благородным характером героя Слова, оправдывают то участие, которое Автор питал к этому Князю.

 

Почему избран такой предмет?

Но если целью Слова было прославить воинские дела Князей и особенно Игоря, почему же из всех походов противу Половцев избран именно самый несчастный, кончившийся постыдным поражением и продолжительным пленом того самого Князя, который его предпринял? После славного Владимира Мономаха, грозы Половцев, отстоящего на 60 лет от певца Игорева, – в течение долгих междоусобий сына Владимирова Георгия с племянником его Изяславом, Половцы одолели Русскую землю. Князья сами призывали их в помощь, сражаясь друг против друга. Но после долгого усыпления пробудилось снова чувство славы и любви к отчизне в некоторых Князьях. В 1170 году Мстислав Изяславичь, первый, возъимел благую мысль возвратить отнятый Половцами путь Греческий и позвал для того Князей. Поход был счастлив. С богатым пленом и добычею возвратились Князья. Примеру Мстислава последовал Игорь Святославичь – и в 1174 году совершил поход против Кончака и Кобяка, довольно счастливый. В 1183 году Святослав Всеволодовичь и Рюрик Ростиславичь, вместе со многими Князьями, увенчались также славою против Половцев. В 1184 году Кончак, набежавший на Русь, был отражен Святославом. Наконец, в том же самом 1185 году, к которому относится плачевное событие Игорево, Святослав и Рюрик одержали в Марте славную победу над Половцами: Игорь не мог в ней участвовать по причине весеннего водополья, мешавшего ему соединиться с Князьями. Все эти славные походы были современны Автору, но не они возбудили его участие и дали предмет его Слову, а поход самый несчастный одушевил его, тот поход, в котором Игорь, по его же словам, пересел из золотого седла в седло Кощеево. Ясно, что Автор имел в виду не прославление личных деяний Игоря. Нет, перед ним была другая мысль, которая стояла выше, нежели частный подвиг: эта мысль – земля Русская с ее страданиями, с ее горем и обидою, земля Русская, которую несли розно и сыновья ее, и враги. Эта мысль возносится над всеми личными отношениями, над всеми особенностями события, ясно выражается в сильнейших местах Слова, объясняет выбор Автора и, может быть, причину, почему это произведение спаслось из бездны минувшего, столько у нас поглотившей. Этой мысли не мог бы вложить в Слово никакой поддельщик, потому что зернá жизни вложить нельзя ничем искусственным: она связывает произведение с эпохою; она согревает его внутреннею теплотою, веет из него горем и любовью, и вернее всех филологических и исторических доводов говорит в пользу его истины.

 

Содержание Слова.

Расскажем вкратце содержание Слова. Автор в начале задал себе задачу: рассказать трудную, т.е. скорбную повесть о походе Игоревом, не по замышлению Боянову, а по былинам своего времени. Тут кстати припоминает он предания о Бояне и обычаях прежних певцов. Игорь в первый раз является в Слове в ту самую минуту, как видит затмение солнца и все свое воинство, покрытое тьмою. Он зовет дружину в поход и ждет в Путивле брата своего, Всеволода. Всеволод является с своими Курянами: едут Князья в поход. Зловещие предзнаменования сопровождают их. В пяток потоптаны поганые полки Половецкие. Но вот, на другой день, новые горькие предвещания шлет природа. Со всех сторон высыпают Половцы. Всеволод борется храбро. Мысль певца отходит от тяжкого боя и уносится к началам сильных междоусобий, от которых пошло горе Русской земли. Вот и новое. Пали стяги Игоревы. Тоска льется по всей земле. Плачут Русские жены. Помрачены дела Святославовы, его торжество над Кобяком. Уныние достигло Киева. Святослав видит смутный сон. Его с вечера одевали черною паполомой (πέπλωμα) на кровати тесовой; черпали ему синее вино, с горем смешанное; сыпали ему из пустых колчанов поганых Половцев жемчуг на лоно (жемчуг во сне – слезы на яву и по теперешним гаданиям Русского народа), и нежили его в тереме. А доски в златоверхом терему показались ему без князя – без верха, а всю ночь у Плесньска каркали вóроны... Бояре возвестили Князю о несчастии, постигшем двух соколов, слетевших с отцовского золотого престола, и о радости Половцев, и о песнях Готских дев. Святослав льет слезы и сожалеет о сыновцах своих, Игоре и Всеволоде.

Следует сильное, полное чувства скорби и любви к отчизне воззвание ко всем современным Русским Князьям о том, чтобы они вступились за обиду сего времени, за землю Русскую, за раны Игоревы, буего Святославича: самое сильнейшее место во всем Слове, где высказалась задушевная мысль его творца. От имени ли Киевского Князя Святослава, от самого ли Автора совершено это воззвание – решить трудно, и мне кажется, что эта самая загадочность получит большое значение, когда вникнешь в дух целого Слова.

Но никто из Князей не явился на помощь. Снова мысль певца останавливается на тяжких картинах бедствий, снова восходит к прежним временам, вспоминает о Всеславе, тоскует о старом Владимире и стонет о Русской земле.

Внезапно раздается плач Ярославны, жены Игоря, со стен Путивля, осажденного Половцами. Природа сочувствует этому плачу; Игорь возвращается из Половецкой земли. Гзак и Кончак его преследуют, но Бог за Игоря – и сама природа содействует его избавлению (24).

 

Историческая сторона Слова.

 

С двух сторон рассмотрим мы Слово о полку Игореве: исторической и поэтической, хотя трудно разделить их, особенно в таком произведении, которое дышит жизнью своего време¬ни. Под именем первой мы разумеем все временные отношения его к жизни. Во всяком произведении они важны, но здесь еще важнее, как мы увидим, и без них характер целого не может быть ясен.

 

Воспоминание о Траяне.

 

Самое древнейшее воспоминание Автора восходит ко временам Императора Траяна. Четыре раза упоминает он его имя: говорит о тропе Траяновой, о сечах или, правильнее, веках Траяновых, о седьмом веке Траяновом, к кото¬рому относит Всеславово время, о земле Трая¬новой. Видно, что это воспоминание завещано ему Бояном, песнотворцем старого времени. Долго имя Траяна было загадкою в Слове о полку Игореве. Теперь кажется несомненным, что воспоминания о нем долго сохранялись в Дакии, в той стране, где этот Римский Император воевал, а через южных Славян дошли и к нам. Дакия называется землею Траяновой; тропа или дорога Траяна до сих пор существует в Валахии и упоминается в простонародной песне наших солдат, сочиненной во время Екатерининских походов в Турцию. Царь Траян играет ролю в одной Сербской сказке, приведенной Вуком Стефановичем Караджичем в его Сербском словаре (25). От Траяна, как от самого дальнего воспоминания, ведет свое летосчисление Автор. Г. Головин объяснил сие последнее Славянскими сороками, полагая век в четыре сорока или во 160 лет, и, таким образом, согласил 1068 год, когда Всеслав овладел Киевом, с седьмым веком от Траяна или от того времени, как он покорил Дакию.

 

Эпохи Русский Истории в Слове.

 

В Истории отечественной ясно выдаются в Слове три эпохи. К первой относится X столетие и первая половина XI-го; вторая начинается с половины XI-го и переходит в XII век; к третьей принадлежит его собственное время. Означим важнейшие лица каждой из них, упоминаемые в Слове.

 

Первая эпоха.

В первой являются: Ярослав старый, конечно Владимировичь, прапрадед Игорев; храбрый Мстислав, старший его брат, который после тяжкого единоборства зарезал Редедю, Князя Косожского, перед его полками, как говорит о том летопись под 1022 годом; красный Роман Святославичь, убитый Половцами в 1079 году. При них был еще, видно, обычай пускать соколов на стадо лебедей перед началом песни: чей прежде долетал, тому прежде и песня пелась. Но из древней эпохи всего более сожалеет творец Слова о старом Владимире, т.е. Святославиче, что нельзя было пригвоздить его к горам Киевским: тогда еще Русская земля была едина, теперь же стяги стали, одни Рюриковы, а другие Давидовы.

 

Вторая эпоха.

Вторая эпоха представляет сильнейший разгар удельных войн, когда усобица отвела Князей от брани на поганых, когда брат брату сказал: это мое, и то мое же, и начали Князья про малое говорить: это великое, и сами на себя крамолу ковать, а поганые со всех сторон приходили с победами на землю Русскую. 

 

Олег.

Здесь главную и плачевную ролю занимает Олег Святославичь, Тьмутороканский (†1115), который чаще всех водил Половцев на родную землю и всю южную Русь обуревал войнами. Не питает к нему никакого сочувствия творец Слова, несмотря на то, что любит и славит внука его Игоря; напротив, отчество Святославича он обращает иронически в прозвище Гориславича. Здесь вероятен отголосок народной молвы. От Олега ведут свое начало самые тяжкие бедствия. Он, по выражению Слова, «мечем крамолу ковал и стрелы по земле сеял... При нем, при Ольге Гориславиче, сеялось и росло усобицами; погибала жизнь внука Дажьбогова, внука Солнцева, народа Русского; в Княжих крамолах веки человекам сократились. Тогда по Русской земле редко оратаи шумели, но часто враны каркали, деля себе трупы, а галки свою речь говорили, собираясь на кормы свои».

 

Всеслав.

За Олегом к этому же времени относится Всеслав, Князь Полоцкий († 1101). Замечательно, что в Слове является он волшебником. Всеслав, говорит оно, подперся клюками о коней, т.е. оперся на стремена коней, и скочил к городу Киеву, и до¬ткнулся копьем золотого престола Киевского. И оттуда поскакал он лютым зверем в полночь из Белагорода, обернувшися синею мглою; а на утро стенобитным орудием отворил ворота Новугороду, расшиб славу Ярославову и поскакал волком к Немиге с Дудуток. Далее, Всеслав людей судил, Князьям города раздавал, а сам в ночь волком рыскал; из Киева дорыскивал до куреней Тьмутороканя; великому Хорсу волком путь перебегал (26). Ему в Полоцке позвони¬ли рано к заутрени в колокол Святой Софии, а он в Киеве звон слышал. Хотя была у него вещая душа в теле, но и он беды терпел. Ему-то Боян, вещий и смысленый, сказал припевку: «Ни хитрому, ни гораздому, хоть бы летал как птица, суда Божия не минути». – Летопись Несторова, совершенно согласно с этим, изображает нам Всеслава, сына Брячиславова. Под 1044 годом, упоминая о вступлении его на престол Полоцкий по смерти отца, летописец прибавляет, что мать родила его от волхвованья; что когда он родился, было язвено (знак язвы) на голове его, что сами волхвы велели носить ему это до конца жизни, и что носит его Всеслав и теперь; от того-то он немилостив на кровопролитье (27). Далее, все рати Всеславовы предшествуются или сопровождаются знаменьями. То Волхов течет назад перед тем, как Всеславу выжечь Новгород; то является на небе звезда превеликая, с кровавыми лучами, и находят урода в реке, и затмевается солнце, когда Всеслав зачинает войну (28). Когда же он сам бежит от Князей, тогда знамений нет. Но и над этим кудесником Бог показывает крестную силу. Когда Всеслав сел на Киевский престол, и наступили поганые на столицу, он воздохнул в день Воздвижения к честному кресту – и избавился от поганых. Замечательно, что правоверный и благочестивый Киев обращает полуязыческого Всеслава к Христианству. Ночью бежит он из Белагорода в Полоцк. С тех пор знамения уже не сопровождают его походов. Но, под 1092 годом, рассказываются дивные события в самом Полоцке, столице Всеславовой: середи ночи внезапно раздавался стук; как люди, рыскали бесы по улицам; если кто вылезал из хоромины, желая видеть, чтó такое, бывал уязвляем. Потом уже днем бесы стали являться на конях, но нельзя было их видеть самих, а они уязвляли Полочан. За тем последовали страшные знамения от природы. Загоралась земля, боры и болота, – и была от Половцев рать великая. Все эти страшные чудеса начинаются от земли Полоцкой, земли Всеслава. Все это предание о Всеславе как кудеснике сохранилось даже в памяти народных песен. Мы знаем уже, что Волх, представитель кудесничества между Витязями, рожденный так же от волхвованья, называется Всеславьевичем, и мать его – так же Марфою Всеславьевною (29).

 

Боян.

С именем Всеслава соединено имя Бояна. Он величается – соловьем старого времени, Велесовым внуком. Все Слово написано как будто под сильным внушением гения Боянова. Воспоминанием об нем начинает Автор; тем же и кончает он. В действиях Бояна, как поэта, видно так же что-то волшебное. Эпитет вещего, одинаковый у него с древним Олегом, на то же указывает. Если кому хотел он песнь творить, то растекался мыслию по дереву, серым волком по земле, сизым орлом под облаками. Свои вещие персты возлагал он на живые струны – и оне сами Князьям славу рокотали. Прекрасно сознает Слово характер Поэта в Бояне, представ¬ляя силу воображения его чем-то чудесным, когда он скачет соловьем по дереву мысли, летает умом под облаками, свивает славу как венец около своего времени и рыщет по тропе Траяновой через поля на горы. Кто же был тот Боян, о котором говорит Слово? Приведем о том мнения разных ученых. Вельтман остроумно предполагал, что Боян есть одно лицо с Яном, добрым старцем, от которого Нестор слышал многие словеса; что частица: бо, связующая предложения, очень часто встречается в языке Слова и Летописи, и будучи сли¬та с именем Яна, образовала имя Бояна, которое после уже принято в текст и переписчи¬ками. Догадка остроумная; но она не прилагается ко многим местам текста иначе, как посредством натяжек, например: Боян бо вещий; о Бояне, по замышлению Бояню (30). Другое мнение принадлежит покойному Венелину. Он указал в истории Болгарии на лицо такого же имени и считал его за одно с нашим Бояном. Это был Боян, сын Владимира-Симеона, Царя Болгарского. Симеон, воспитанник великого Мефодия, сын Бориса, принявшего крещение, царствовал от 889 до 927 года. В его время рас¬пространилась и процвела Болгарская держава. Он был двигатель словесного образования. Из четырех сыновей его, младший Боян отказался от отцовского удела, предпочел жизнь частную и посвятил себя Поэзии и Музыке. Предания Болгарские изображают его также колдуном, который мог превратить человека в волка или в иного какого зверя. Венелин находил соотношение между этим Болгарским Бояном и нашим вещим. Ему помогали в том и предания о Траяне, в Слове почти всюду связанные с именем Бояна; они родом из одной земли; особенно же выражение: рыщет по тропе Траяновой, свидетельствует, по мнению Венелина, что Боян родом Болгарин. На стороне того же мнения и Сербская сказка о Трояне, и еще более одна Болгарская песня, в которой до сих пор упоминается Бояново имя (31).

Но против Венелина говорит свидетельство самого Слова. По мнению его, Боян должен был жить в X веке, потому что отец его Симеон кончил жизнь в войне с Хорватами 927 года. Наш же Боян несомненно принадлежит XI-му веку. Его припевка Всеславу о том, что ни хитрому человеку, ни гораздому суда Божия не ми¬новать, намекает или на поражения, бывшие Всеславу, или, еще вернее, на смерть его, которая, после 57-ми летнего княжения, случилась в 1101 году. Этим временем уже определяется существование Бояна, которое, как видно, переходит в XII столетие. В другом месте говорится, что памятны были при нем первые времена усобицы; что тогда был обычай пускать соколов на стадо лебедей: чей долетал прежде, тому и песню прежде пели. Но видно, что это был обычай певцов, предшествовавших Бояну, потому что он сам уже не пускал соколов на стадо лебедей, не по жеребью пел, а возлагал вещие персты на струны, и оне сами рокотали славу Князьям. Ясно по смыслу Слова, что этот обычай пускать соколов на лебедей и таким жеребьем решать, в чью славу должна быть пета первая песня, относится к первым временам междоусобий. Боян его помнил; но ему уже не следовал, а сам по воле своей воспевал Князей, кого хотел (32). Еще сказано о Бояне, что он ходил на Святославова песнотворца старого времени, Ярославова и Ольгова, и сказал слово против него. Видно, что он был противником этого песнотворца, и Автор Слова ему в том сочувствует: это понятно, потому что певец славил Олегово время, которое возбуждало негодование в Авторе, как время разгара самых страшных междоусобий (33). Стало быть, кроме Бояна, были и другие певцы. Припомним опять кстати Тимофея книжника, и особенно гордого и словутного певца Митусу, о котором говорит Волынская летопись.

Имеет ли какое-нибудь отношение наш Боян к Бояну Болгарскому? По данным историческим, мы ничем положительным не можем отвечать на этот вопрос. Не перенесены ли были сочинения Бояна, певца Болгарского, жившего в X веке, к нам в Россию, вместе с другими памятниками Болгарской письменности? Не стало ли имя этого певца и кудесника нарицательным именем певца в России? Не его ли примеру следовали у нас певцы, рыская по тропе Траяновой? Не считались ли они вещими и колдунами? Ничего утвердить не можем, а поле догадок обширно в науке, если дать им волю.

Все, чтó верного можем извлечь о Бояне, заключается в том, что это был певец Русский, живший во второй половине XI столетия и в начале XII-го, что он прекрасно сознавал свое поэтическое назначение, что он был певцом независимым, добровольно пел песни в честь Князей, не подвергая своего вдохновения произволу жеребья, что он слагал эти песни устно, а не передавал их письму, сочинял сме¬лые припевки на Князей и не любил певца Олега Святославича. Все это вместе, как видно, внушило Автору Слова уважение к Бояну – и вот почему он именем его начал и окончил свое Слово, и добровольно уступал свое дело ему, как сам выразился: «О Бояне, соловию стараго времени! абы ты сиа плъкы ущекотал… Пети было песь Игореви, того (Олга) внуку»… Благородному характеру Бояна верен и творец Слова. Он, как мы доказали уже, не имел целию одно прославление Игоря. Сочувствуя его подвигу, хотя и неуспешному, смело нападал на деда его Олега, называл его Гориславичем и починал от него все бедствия Русской земли.

 

Третья эпоха, современная Слову.

Перейдем теперь к третьей эпохе, современной Автору. В Слове о полку Игореве виден ясно переход от времени песенного ко времени повестному, к былинам современным. Сам Автор называет Слово свое то повестью, то песнею. «Не лепо ли ны бяшеть, братие, начяти старыми словесы трудных повестий» (34), а потом: «Начати же ся той песни» – и еще: «Почнем повесть сию...». С самого начала выражает он намерение свое изложить эту повесть не по замышлению Боянову, а по былинам сего времени. Далее, не один раз уступает он песенное дело Бояну: «Чили въспети было, вещей Бояне, Велесов внуче!».

Да, видно, наступало время тяжкое. Видно, бедствия междоусобий достигали уже крайней степени. Горькая действительность пересиливала фантазию. Поэзия вымысла отходила вдаль. Важное настоящее брало над ним верх. Умолкал поэт, и сильнее выступал гражданин в произведении. Слово выражает повсюду это состояние перехода от песни к былине, от вымысла к событию. В самой внешней форме оно видно. Следы размера южно-Русских песен, как отдаленные отголоски, раздаются еще иногда в Слове, так например:

Прысну море полунощи,

Идут сморци мглами.

 

Или:

Овлур свисну за рекою,

Велит Князю разумети 

Князю Игорю не быть;

Кликну, стукну земля;

Вшуме трава...

 

Или:

Уже нам своих милых лад 

Ни мыслию смыслити,

Ни думою сдумати;

Ни очима сглядати.

 

Иногда же слышится и созвучие:

 

Ту ся копием приламати,

Ту ся саблям потручати... (35).

 

По временам автор наслаждается звуками речи, в которой слышен современный гул оружия: гремлеши о шеломы мечи харалужными.

 

Грусть главное чувство Слова.

Но проза осиливает песенный лад. Так и тяжкая жизнь действительная везде осиливает свободную думу Поэта. Какое главное чувство господствует в произведении и составляет его душу? Оно внушено жизнию: это грусть, глубокая грусть от начала до самого конца. Bcе синонимы, как нарочно, выисканы для него в языке; все они тут, чтобы передать это чувство: туга, тоска, уныние, горе, печаль, труд. Самая повесть называется трудною, т.е. прискорбною, по древнему значению этого слова (36). Там начинает расти сила Слова, где растет сила этого чувства, особенно тогда, когда, вспомнив начало бедствий междоусобия при Ольге Гориславиче, злое семя, посеянное дедом, он видит плод его перед собою: поражение воинов и плен внука его, Игоря.

«Никнет трава от жалости, и древо с печалью к земле преклонилось.

Уже, братья, не веселая година настала; уже пустыня силу нашу покрыла. Встала Обида в силах Даждь-Богова внука. Вступила девою на землю Траянову; всплескала лебедиными крылами на Синем мopе; у Дону плещучи, разбудила богатые времена.

Усобица ослабила силу Князей на поганых. Сказал брат брату: вот мое, и то мое же, и начали Князья молвить про малое: это великое, и сами на себя ковать крамолу. А поганые с всех сторон приходили с победами на землю Русскую.

О, далеко залетел наш сокол, гоня птиц к морю... А Игорева храброго полку не воскре¬сить уже!

Жены Русские всплакались, приговаривая:

«Уже нам своих милых друзей ни мыслию взмыслити, ни думою вздумати, ни очами увидети, – и тем златом и серебром уже не звенети!».

Застонал, братья, Киев с печали, Чернигов с напасти. Разлилася тоска по Русской земле; течет жирная печаль среди Русской земли... (37)».

Сон Святослава, нам уже известный и вскоре следующий за этими словами, своими черными картинами разливает также грусть на самую средину Слова, а далее слышится слезный Плач Ярославны. Только в конце, когда возвращается Игорь на родину, веселье, как слабый луч солнца, пробивается сквозь густые облака скорби, носящиеся над всем произведением.

Так чувством горя всего более связывается Слово о Полку Игореве с эпохою своего времени. Это чувство крепко лежит в зерне самого произведения, определяет все живые его краски, питает в нем силу речи, одним словом – дает ему душу. Чувство же это было чувством самой жизни, в благороднейшей избранной части ее, к которой принадлежал творец Слова: в нем нашло оно полный и прекрасный отголосок.

 

Ратный дух.

Рассмотрим, после главной, другие черты времени, дающие свой оттенок всей картине. Это времена железных полков, которые так часто встречаются в Летописи и в Слове. Вид наших древних броней оправдывает нам этот эпитет. Ратный дух не погас еще в Князьях. Благородные его представители: Игорь, Князь Новгород-Северский, брат его Всеволод, Князь Трубчевский, и Святослав III Всеволодовичь, великий Князь Киевский.

Этот ратный дух веет в словах Игоря к дружине и напоминает лучшие времена Свято-славовы: «Братья и дружина! лучше быть изрублену, чем полонену! А сядем, братья, на своих борзых коней, да позрим синего Дону! – Хочу переломить копье о конец поля Половецкого с вами, Русичи, хочу главу свою положить, или шеломом испить Дону!» (38). Но дело не подтверждает уже силы этих слов: битва кон¬чилась пленом Князя.

Всеволод так говорит брату о своих Курянах: «Мои Куряне – сведомые слуги, под трубами повиты, под шеломами взлелеяны, концем копья вскормлены: пути им ведомы, овраги им знакомы; луки у них напряжены, тулы отворены, сабли изощрены; сами скачут как серые волки в поле, ища себе чести, а Князю славы (39)».

Подвигам Всеволода воздает творец Слова наибольшую почесть: «Яр Тур Всеволод! – говорит он ему,  – ты стоишь на обороне; прыщещь стрелами на воинов, гремлешь о шеломы мечами харалужными. Где только, Тур, проскачешь ты, своим золотым шеломом посвечивая: там лежат поганые головы Половецкие, исщепаны саблями калеными шеломы Оварские от тебя, Яр Тур Всеволод!

Какая рана дорога, братья, забывшему почесть и жизнь, и город Чернигов, отцов золотой престол, и своей милой жены, прекрасной Глебовны, приветы и ласки?» (40).

Грозен еще ратный дух в Великом Князе Киевском, Святославе III Всеволодовиче. Творец Слова припоминает так его походы на Половцев: «Грозою был он, наводил трепет сво¬ими сильными полками и харалужными мечами; наступил на землю Половецкую; притоптал холмы и овраги; возмутил реки и озера; иссушил потоки и болота; а поганого Кобяка, из Лукоморья, от железных великих полков Половецких, как вихрь, исторгнул: и пал Кобяк в городе Киеве, в гриднице Святославовой» (41).

 

Картины скорби.

Но эти яркие картины ратного мужества, возбуждающие дух к бодрости, скоро сменяются дру¬гими, мрачными. Фантазия предлагает ему изящные, живописные сравнения: но самые приятные картины сельской природы или семейной жизни превращаются у него в темные образы скорби, так например: посев, брачный пир, молотьба.

«Черна земля под копытами, – говорит он, – костьми была засеяна, а кровию полита: печалью взошли оне по Русской земле».

«Тут разлучились братья на береге быстрой Каялы. Тут кровавого вина недостало; тут докончили пир храбрые Русичи: сватов попоили, а сами полегли за землю Русскую».

«На Немиге снопы стелят головами, молотят цепами харалужными (булатными), на токе живот кладут, веют душу от тела».

«Кровавые берега Немиги не добром были засеяны: засеяны костьми Русских сынов» (42).

Иногда же память предлагает ему предания о смерти и одинокой гибели прежних Князей, или современных.

Так, например, Бориса Вячеславича слава на суд, т.е. на смерть, привела и на шелковый зеленый покров положила, за обиду Олегову, храброго и молодого Князя. Гордый Борис Вячеславичь, слишком похвалившийся, пал в 1078 году в битве Нежатинской, жертвою своей преданности Олегу, который вел его на Всеволода (43).

В другом месте, Ростислав, бежавший с Святополком и Владимиром от Половцев, утопает в Стугне... «Юноше Князю Ростиславу, – говорит Слово, – затворил Днепр темные берега. Плачет мать по юноше Князе Ростиславе. Уныли цветы жалобою, и дерево с печалью к земле преклонилось». Летопись об этих грустных событиях доносит под 1093 годом (44).

Вот еще трогательная картина одинокой смерти Изяслава Васильковича, внука Всеслава Полоцкого: «Уже Сула не течет серебряными струями к городу Переяславлю, а Двина болотом течет к тем грозным Полочанам под кликом поганых. Один Изяслав, сын Васильков, позвонил своими острыми мечами о шеломы Литовские; перебил славу у деда своего Всеслава, и сам, под червлеными щита¬ми, на кровавой траве, побит мечами Литовскими. И схватил он ту славу на смертный одр, и сказал: «Дружину твою, Князь, крылья птиц приодели, а звери кровь полизали». Не было тут брата Брячислава, ни другого Всеволода; один изронил он жемчужную душу из храброго тела чрез златое ожерелье. Уныли голоса, поникло веселие. Трубы трубят Городенские». Летопись не говорит нам о благородной кончине Изяслава, который пожертвовал собою (45).

Так одинокая кончина Князей, умирающих в сиротстве на ратном поле, без братьев и товарищей, сильно обрисовывает плачевное время усобиц.

 

Мысль о Русской земле.

Но, настроивая воображение и сердце к мрачной грусти такими картинами, творец Слова не совсем еще предается отчаянию. Мысль о Русской земле дает ему силы, и он обращается с воззванием ко всем славнейшим современным Князьям, чтобы они вступились за землю Русскую, за обиду сего времени, за раны Игоревы.

 

Воззвание к современным Князьям.

В этом воззвании упоминаются: Всеволод III Георгиевичь, который был тогда Великим Князем Русского Севера и для него, видно, забывал уже южную Русь; Рюрик и Давид Ростиславичи, внуки Мстислава Великого, о которых особенно упомянуто в летописи, что они опоздали на призыв Владимира Святославича; Ярослав, Князь Галицкий, именуемый Осмомыслом: и летопись подтверждает это прозвище, сказывая о нем, что он был мудр и речен языком, и богобоязлив, и честен в землях, и славен полками; Слово говорит, что он подпер Карпатские горы полками железными, кидает бремена через облака, грозы шлет по землям, с отцовского престола стреляет в Салтанов, – и все это совершенно согласно с свидетельством летописи, что он сам не ходил никуда с своими полками, а посылал их с воеводами; год смерти этого Князя (1187) доказывает также, что Слово писано до сего времени, след. в 1186 году; далее, Роман Мстиславичь Волынский, насевший после Ярослава на престол Галицкий, о чем однако Слово не упоминает, и Мстислав Ярославичь, двоюродный брат его; наконец, три Мстиславича: Ингварь, Всеволод и Мстислав, названные так по прадеду их, Мстиславу Великому. Все эти Князья являются действующими лицами в событиях XII-го века, переданных летописью. Это воззвание к Князьям есть, конечно, самое сильнейшее место в Слове и одно из лучших доказательств его современности событию. С какою целию могло бы быть оно написано в позднейшее время? Какой писатель, в эпоху Татар, или еще позднее, стал бы с такою одушевленною речью обращаться к Князьям, которых уже не было на свете, в тяжкие времена другого нашествия или в эпоху единодержавия Московского? А захотев подделаться под XII век, где бы нашел он тех красок жизни, которые здесь так ярки на каждом слове, и откуда бы взял он это чувство, согревающее от начала до конца все воззвание? Нет, здесь говорит гражданин-современник, поэт переходит в оратора, поэзия в красноречие. Трудно определить, вложено ли это воззвание в уста Святославу Киевскому, или сказано устами самого Автора? По летописи можно бы скорее предположить первое. Но эта неопределенность, как мне кажется, имеет свое значение. Как везде лицо творца скрыто за важностью мысли и события, так и самое воззвание его к лицам Князей скрыто за лицом важнейшего из державных владетелей тогдашней южной Руси, которая была сценою события. Приведу это место, где всего более высказывается жизнь и сила Слова, и связь его с минутою времени.

«Великий Князь Всеволод! не в мысли видно у тебя перелететь издалеча, отцовского золотого престола поблюсти? Ты ведь можешь Волгу веслами раскропить, а Дон шеломами вылить. Как бы ты здесь был, была бы чага (Половецкая пленница) по погате, а кощей по резани. Ты ведь можешь по суху стрелять живыми самострелами, удалыми сынами Глебовыми (46).

Ты, смелый Рюрик и Давид, не ваши ли золочеными шеломами по крови плавали? Не ваша ли храбрая дружина рыкает, как туры, раненые саблями калеными, в поле незнакомом? Вступите, Государи, в злат стремень, за обиду сего времени, за землю Русскую, за раны Игоревы, буего Святъславича (47).

Галицкий Осьмомысл, Ярослав! высоко ты сидишь на своем златокованном престоле, подпер горы Угорские своими железными полками, заступив путь Королю, затворив Дунаю ворота, меча бремена через облака, суды рядя до Дуная. Грозы твои по землям текут: отворяешь ворота Киеву; стреляешь с отцовского золотого престола Салтанов за землями. Стреляй, Государь, Кончака, поганаго кощея, за землю Русскую, за раны Игоревы, буего Святъславича» (48).

«А ты, смелый Роман, и Мстислав! храбрая мысль носит ум ваш на дело; высоко ты плаваешь на дело в отваге, как сокол на ветрах ширяяся, хотя птицу одолеть в ярости (49). У вас железные брони под шеломами Латинскими: от них треснула земля, и многие страны Ханские. Литва, Ятвяги, Деремела и Половцы побросали свои пики, а головы свои подклонили под те мечи харалужные».

«Но уже, Князь Игорь, убавился свет солнца, а дерево не добром листья сронило; по Роси, по Суле города поделили, а Игорева храбраго полку не воскресить! Дон тебе, Князь, кличет и зовет Князей на победу. Ольговичи, храбрые Князья, подоспели на брань.

Ингварь и Всеволод, и все три Мстиславича, не худого гнезда шестокрыльцы! не победными жребиями вы себе власть разделили! На что же ваши золотые шеломы, и пики Ляцкие, и щиты? Загородите ворота Половцам своими остры¬ми стрелами, за землю Русскую, за раны Игоревы, буего Святъславича» (50).

Этот благородный голос в пользу единства Русской земли, если и не достиг цели в свое время, то обнаружил, что великая мысль о нем в лучших душах Русских тогда жила: он отозвался после в самом действии, когда созрело для того время.

 

Мифологическая стихия Слова.

На переходе от исторической стороны Слова к поэтической, я коснусь мифологической его стихии, хотя не изобильной, но весьма в нем заметной. Эта стихия является уже не в виде народного верования, но в виде исторического предания, еще жившего в народе от прошлых стародавних времен, или в виде поэтического украшения, в которых трудно отличить, чтó принадлежит отжившему верованию народа и чтó фантазии самого поэта.

Четыре божества языческих упоминаются в Слове: Дажь-бог, Хорс, Велес, Стрибог. Два раза Русский народ именуется внуком Дажь-боговым: погыбашеть жизнь Даждь-божа внука, въстала обида в силах Дажь-божа внука. По исследованиям никакого сомнения не осталось, что под именем Дажь-бога наши языческие предки поклонялись Солнцу и именовали себя смиренно его внуками, не смея ли именоваться его сынами, или скорее сознавая, что, удалившись к холодному северу, они удалились на целое поколение от влияния благотворного светила.

Что касается до Хорса, то из всех исследований, какие до сих пор были сделаны, наи-более подходящее к истине принадлежит О.М. Бодянскому. Он считает Хорса за одно божество с Дажь-богом, полагая, что это Русский перевод древне-Зендского слова: Кореш, солнце. Написание Хорса слитно с Дажь-богом в Ле¬тописи и древнем Прологе дает сильную опору его мнению. Место, где упоминается Хорс в Слове о полку Игореве, получает отсюда объяснение: Всеслав, рыскавший из Киева в ночь до кур (до куреней) Тьмутороканя, великому Хръсови влъком путь прерыскаше. Ясно, что Всеслав, чудесно поспевавший за ночь из Киева в Тьмуторокань, перенимал путь у солнца, которое за ним не поспевало (51).

Имя Велеса упоминается один раз в Слове. Вещий певец Боян назван Велесовым внуком. Волос упоминается в Святославовом договоре с Греками (971 г.) под именем скотья бога. При уничтожении идолов, кумир Волосов был брошен в реку Почайну. В Ростове Авраамий, внося Христианство, должен был бороться с идолом Велеса, которому покланялись жители города.

Но какое же отношение Велес, как бог скотоводства, мог иметь к славному певцу Бояну? Нет ли здесь, в фантазии творца Слова, намека на соотношение между Велесом и Гелиосом, также Солнцем? Созвучие имени греческого с славянским замечательно. Гелиосу были посвящены быки в Сицилии; спутники Одиссея, пожравшие их с голоду, поплатились жизнию, не доехав до родины. Аполлон, за убийство Циклопов сосланный с неба, пас стада у Адмета, царя Фессалийского. Отсюда ясно, что с понятием о солнце у Греков, как и у Славян, могло сливаться понятие о божестве, хранителе стад, и что Велес, как Гелиос-Аполлон, мог одушев-лять своего вещего внука Бояна.

Остается Стри-бог. Ветры названы в Слове внуками Стри-бога. Владимир в Киеве воздвигал кумиры Перуну, Хорсу-Дажь-богу, Стрибогу, Симарглу и Мокошу, след. Стрибог считался как бы третьим божеством в мифологии древней Руси.

Эпитет Буй-тура и Яр-тура, встречающийся в Слове, картины зловещего Дива и Обиды в образе Девы, вступившей на землю Траянову, принадлежат к числу эпических красот произведения.

Упоминание Летописи о Туровской божнице, бывшей в Киеве, Тур, основатель города Турова, давший имя Туровцам, не могут еще вести ни к какому заключению о родстве Славянской Мифологии с Скандинавским богом Тором. Прозвище Буй-тура и Яр-тура, которое придает творец Слова Всеволоду, брату Игоря, имеет характер эпитета чисто-гомерического, который взят от свойств сильного, бодрого и храброго животного и перенесен на военные качества молодого героя брани.

Прекрасна картина Дива. Когда Игорь вступил в златое стремя и поскакал по чистому полю, вместе с другими предзнаменованиями, Див кличет сверху дерева по всей земле незнаемой до самого Крыма, и как будто зловещим кликом своим сзывает Половцев, которые не готовыми дорогами побежали к Дону великому, а телеги их обоза кричат в полночь, как лебеди распущенные. Когда же случилось горе, когда хула превзошла хвалу, когда насилие восстало на вольность, тогда и Див с дерева ударился на землю. В этом зловещем Диве некоторые находят соотношение с Девою, злым духом Иранской мифологии. Образ поэтический остается прекрасен, а самое верование и родство с Ираном уходят в тьму отдаленности и дают только повод к бесконечным предположениям ученых.

Таков и образ Девы, в котором олицетворилась Обида, постигшая Даждь-богова внука, т.е. народ Русский. Дева Обида всплескала лебедиными крылами на Синем море у Дона и разбудила память о счастливых временах.

Есть ли эта Дева Славянская Диана? Имеет ли она отношение к Деве, женскому божеству в Зендавесте? Образ остается поэтически прекрасен без этих смутных мифологических намеков. Славянский поэт Мицкевичь повторил его в своем Конраде Валленроде, когда в виде Девы, машущей кровавым платом, изобразил чуму (52).

Языческая мифология Славян не пустила в народе нашем глубоких корней в жизнь, потому что ни история, ни искусство не образовали ее в стройную систему верования: она уступила скоро разуму Христианской веры. Конечно, мы не будем сожалеть о том, как сожалеют некоторые археологи и филологи, дорожа более материалами для своей придуманной системы, нежели существенными потребностями народной жизни. Нам кажется, что самое искусство выиграло у нас чрез такое разумное действие Христианской веры. У нас нет богатых мифологических преданий для так называемой романтической поэзии; но за то скорее мы могли обратиться прямо к человеку и к тайнам его жизни, чтó предлагает существенное и неизменное содер¬жание для поэзии во все времена, к чему обрати-лись мы теперь и чтó еще более и обширнее разработаем, когда глубже и искреннее постигнем начало, принесенное на землю Тем, Кто, ходя по ней, ведал все чтó было в человеке.

Историческая сторона в Слове о полку Игореве побеждает мифологическую, которая придает произведению загадочный оттенок минувшего предания.

 

2. Поэтическая сторона Слова.

Рассмотрев историческую сторону Слова, взглянем теперь на поэтическую. Мы уже виде¬ли, как первая тесно связана со второю, как она даже преобладает в Слове и дает ему мысль и характер. Из собственного признания Автора нам известно, что он отказался от поэ¬зии вымысла в пользу важных событий времени; уступил право песен прежним поэтам, а себе предоставил повествование. Во всем характере своем Слово обнаруживает переход от поэзии вымысла, которой представителем является Боян, к поэзии действительной жизни, которую изображает сам творец Слова: переход от песни к повести, говоря его же выражением. Мы видели, как это оправдывается и внешнею формою Слова: отрывки песен и лад созвучий отглашаются иногда в его речи, но главный ее характер – проза: форма той поэзии, которая ближе к вопросам жизни и теснее связана с действительным бытием нашим.

В содержании Слова Автор не допустил ни малейшего произвола, не удалился ни на шаг от современных событий. Плач Ярославны дан ему положением жены, разлученной с пленным мужем. Подобные плачи у нас не редки в Сказаниях и в Житиях Святых. Главное чувство Слова: горе, есть плод той же современной жизни в душе чистой и Русской. Мысль о единстве земли вызывается ее же тяжкими бедами. Да, тут все дала жизнь: поэт благородно уступил ей свободу своего вымысла – и я не скажу, чтобы от того чтó-нибудь потеряло его Слово.

 

Поэзия Слова в природе.

Если поэт как гражданин принес столько жертв важным требованиям времени, то чтó же предоставил он себе как поэт? От чего же через семь с половиною веков мы находим в его произведении красоты, поражающие нас своею неизменяемою свежестью? Где и в чем он поэт по преимуществу? – В своих отношениях к природе. Уступя жизни другое, здесь сохранил он свободу своего творчества и показал, что жертва, им принесенная жизни, есть жертва действительная ума, рожденного творческим. Не нашед места произволу своего вымысла в былинах многотрудного своего времени, он нашел поэзию в красотах природы, никогда неизменной в мнимой своей изменчивости, равно отзывной и горю и веселью, равно прекра¬сной в дни скорби и радости.

Рассмотрим же красоты природы, составляющие главное поэтическое содержание Слова о полку Игореве, сначала в отношении к местности юга, где произведение родилось, потом в отношении к самой природе, как она предстает созерцанию поэта.

 

Краски южных степей.

За семь с половиною веков прежде, чем Гоголь накинул нам своею широкою кистью южно-Русские степи, творец Слова о Полку Игореве уже дал нам вкусить красоту их природы в своем произведении. Стада воронов, галок, лебедей, орлы и соколы, чайки и гоголи, дятлы и сороки проносятся здесь, как по степям южным. Трава зашумела, когда двинулись шатры Половецкие: не степная ли это трава? – Земля тутнет – кликну, стукну земля – не созданы ли эти выражения поэтом, который часто прислушивался к гулу степи, к ее чуткому отзыву на всякое движение? Телеги кричат в полуночи, как лебеди распущенные – эта краска не снята ли со степей Малорусских, где и теперь еще скрыпят обозы чумаков, и этот скрып ярче отдается в полунощной тишине ровного поля? Все отголоски ярки в этом Слове, как в степи: Овлур свиснул за рекою – и через свист переговаривается с Князем; стяги говорят, когда идут Половцы от Дона. Плакучие деревья, частые на юге, и здесь нередко изображают скорбь. Слово так же богато и растительностью, как южная природа. Реки стелют зеленую траву на серебряных, т.е. белопесчаных берегах, и теплые туманы подымаются от волн их. Текут оне своенравно и быстрыми потоками заливают кусты.

 

Природа живет в Слове.

Но природа является у поэта не в отрывочных описаниях, не в отдельных картинах, снятых с местности и прилаженных к событию. Нет, она является живым, одушевленным лицом; она за одно с поэтом; она полна сочувствия к человеку; она разделяет все его волнения, и особенно горе; она угрожает предвестиями; она откликается и на радость. Все явления природы – здесь разные чувства одной и той же души, струны одного органа, члены одного тела. Только поэт истинный мог так живо и цель¬но понимать природу.

 

Сочувствия явлений природы событиям.

Когда Игорь едет в поход, солнце тьмою путь ему заступает; ночь, стеная грозой, будит птиц; звери ревут; див кличет с верху дерева и велит слушать земле незнакомой, Волге и Поморью, и Посулью, и Сурожу, и Корсуню, и тебе, Тьмутораканский болван! Клик этой зловещей птицы при отъезде Князя простирается до крайних пределов Русского юга. Когда Половцы с одной стороны, а Игорь с другой подходят к Дону, тогда волки воют по оврагам, орлы клетком на кости зверей зовут, лисицы брешут на червленые щиты.

В день поражения рано кровавые зóри свет поведают; черные тучи идут с моря, хотят прикрыть четыре солнца, а в них трепещут синие молнии: быть грому великому!.. Ветры, Стрибоговы внуки, веют с моря стрелами на храб¬рые полки Игоревы! Земля стучит, реки текут мутно, пыль поля покрывает...

В первые дни междоусобий часто враны каркали, да галки речь свою говорили... Всю ночь каркают вороны близ Киева, предвещая несчастие Игоря.

Когда кончилась битва и полегли воины за Русскую землю, никнет трава от жалости, и дерево с печалию к земле преклонилось. Преклонилось оно также, когда мать Ростиславова плакала по своем утопшем сыне... Див, пред¬рекавший несчастье в начале похода, бросился на землю, когда оно сбылось.

 

Плач Ярославны.

Но нигде так прекрасно не выражается это сочувствие природы к несчастию и к человеческой душе в ее заветных чувствах, как в Плаче Ярославны. Здесь, конечно, лучшая поэтически и прекрасная человечески мысль творца Слова. Плач жены по муже, погибшем или плененном или отъехавшем на войну, – в нравах нашей древней Поэзии. Припомним плач Княгини Анны по убитом Михаиле Тверском в Житии сего последнего, и плач Евдокии по Димитрии Иоанновиче в Сказании о Мамаевом побоище. Первая мысль этих плачей, конечно, в древнем обычае Русских жен причитать на могилах мужей или во время разлуки с ними. Причитанья, которыми кончается Илиада, похожи на наши. Мысль, как и самый обычай, вытекла из нашего особенно крепкого семейного начала. Такого мотива нельзя найти в рыцарской поэзии Запада: он наша особенность.

Но нигде эта мысль не достигла такой красоты художественного исполнения, как в нашем Слове: здесь она является чисто оригинальным созданием. Прочтем самый Плач, припомнив то место, где он поставлен. Когда, после тщетного воззвания к Князьям, поэт перешел к грустным воспоминаниям междоусобий и гибели Князей, и вырвалось у него почти отчаянное слово: «О! стонать Русской земле, помянувши пер¬вую годину и первых Князей!» – тогда слышится голос Ярославны; одинокой кукушкой, она рано зовет:

«Полечу кукушкою по Дунаю: омочу бобровый рукав в Каяле реке; утру Князю кровавые его раны на крепком его теле».

«Ярославна рано плачет в Путивле на стене, говоря: «О ветер, ветер! Зачем, господин мой, так насильно веешь? Зачем на легких крыльях своих мечешь Ханские стрелы на воинов моего друга? Мало ли тебе было гор под облаками веять, лелеючи корабли на Синем море! За чем же, господин мой, мое веселие по ковылю развеял?».

«Ярославна рано плачет в Путивле городе на стене, говоря: «О Днепр, сын славы! Ты пробил каменные горы сквозь землю Половецкую; ты лелеял на себе ладии Святославовы до полку Кобякова: взлелей же, господин мой, ко мне моего друга, чтобы я не слала к нему слез на море, с каждым утром».

«Ярославна рано плачет в Путивле на стене, говоря: «Светлое и тресветлое солнце! Ты для всех тепло и красно: за чем же, господин мой, простерло горячий луч свой на воинов моего друга? в поле безводном жаждою им лучи свело, печалью колчаны заткало?» (53).

 

Мысль Плача.

Так жалобный плач супруги Игоревой несется к ветру, Днепру и солнцу. Лишь только раздался он, как начинается избавление Игоря. То, чего не сделали железные полки совокупных Князей, совершается чудом любви супружеской. Горькому воплю сирой жены сочувствует и бездушная природа, и прикрывает побег ее мужа. Море прыснуло в полночь; туманы пошли от него столбами. Бог кажет путь Князю Игорю из земли Половецкой на землю Русскую. Донец встречает его приветными словами, лелеет его на волнах, стелет ему зеленую траву на своих серебряных берегах, одевает его теплыми мглами под сенью зеленого дере¬ва, стережет его гоголями на воде, чайками на струях. Когда Гзак и Кончак, два Половецких Хана, гонятся за Игорем, бегущим в родную землю, тогда зловещие птицы умолкают: вороны не каркают, галки притихли, сороки не стрекочут, только ползком ползают; дятлы же тектом путь к реке кажут, – а соловьи веселыми песнями зарю поведают. Явился Игорь в Русской земле – и солнце светится на небесах. И на Дунае раздаются девичьи песни, и вьются голоса через море до Киева. Игорь едет к образу Божией Матери...

Эта изящная мысль есть плод прекрасного человеческого чувства и крепкого семейного начала, присного нашему народу. Если прощание Гектора с Андромахой принадлежит по чистоте мысли к числу многих сокровищ Греческой поэзии, то Плач Ярославны есть одно из немногих сокровищ нашей поэзии, от которого не отказалась бы и богатая Греция.

 

Безличность Автора Слова.

Кто был Автор Слова о Полку Игореве? Кто в конце XII века страдал за Россию ее горем, кто взывал к Князьям о Русской земле, кто за семь веков с половиною до Гоголя оживил нам словом южные степи, кто создал чудную поэтическую мысль: Плач Ярославны, возбуждающий сочувствие всей природы? – Мы не знаем его имени: оно, вместе с столь многим прекрасным, кануло без вести в безличную глубину нашей древней народной жизни. Но тем сильнее раздается этот благородный голос, тем сильнее действует он на душу, что здесь отсутствует страсть лица, а говорит как будто вся лучшая часть Русского народа в XII веке.

 

Летописи в XII веке.

Русские летописи в этом столетии носят на себе еще более яркие черты современности, нежели в XI-м. Замечательны подробные рассказы о смерти Князей, о строении церковных зданий: везде ясна речь очевидцев. Некоторые поговорки и выражения отдаются нам из летописей, как живые отголоски времени. Так, например, воюющие Князья открывают переговоры о мире словами: «Мир стоит до рати, а рать до мира». Видно, что в беспрерывных переходах от войны к миру и от мира к войне сочинилась эта ироническая пословица. – Вот еще другое выражение, которое отзывается смутными происшествиями времени и объясняется из беспрерывных набегов Половецких; Изяслав говорит Ростиславу Георгиевичу: «Иди в Божьскый, пребуди же тамо, доколе я схожю на отца твоего, а ты постерези земле Русской оттоле», – и в другом месте тоже: «Се яз, брате, иду на отца твоего, а на своего стрыя, а ты постерези Русской земли».

Вот живая картина, снятая с Русской жизни 1111 года, конечно, очевидцем:

«Вложил Бог Володимиру в сердце, и начал он говорить брату своему Святополку, понужая его на поганых, на весну. Святополк же поведал дружине своей речь Володимирову; а они сказали: «Не время ныне удалять крестьян (смердов) от пашни (рольи)». И послал Святополк сказать Володимиру: «Сойдемся, да подумаем о том с дружиною…». Пришел Володимир, встретились в Долобске, сели в одном шатре: Святополк с своею дружиною, а Володимир с своею. Помолчали немного, и сказал Володимир. «Брат! ты старше: начни же говорить, как бы нам промыслить о земле Русской?». – И ска¬зал Святополк: «Брат! нет, ты начни». – И сказал Володимир: «Как же мне говорить, когда на меня же хотят говорить и твоя дружина и моя: хочет-де погубить смердов и пашню у смердов! а вот что мне дивно, братец: жалеете вы смердов и коней их, а о том не помышляете, что на весну начнет смерд орать землю своею лошадью, – приедет Половчин, ударит смерда стрелою, отнимет у него и ло-шадь, и жену, и детей, и гумно его зажжет: об этом-то вы и не подумаете?». – И сказала вся дружина: «Право во истину так». И сказал Святополк: «Ну, братец, и я готов с тобою». И послали к Давыду Святославичу, велячи ему с собою» (54).

Какая живая картина! как видно, что она писана с натуры! Какой Русский характер в этой беседе: сначала помолчали немного; потом стали переговариваться: брат, ты начни, нет, ты начни! Не так ли и теперь часто говорят между собою простые Русские люди? Кто же бы мог подделаться под все современные отношения в последующем веке, когда были враги другого рода? Как прекрасно выдаются здравый смысл и храбрость Владимира Мономаха, этого доброго страдальца за Русскую землю, как называет его летописец!

Но есть ли различие между летописцем XI века и летописцем XII-го в отношении ко взгляду их на те события, которые досталось им описывать, а именно – междоусобия братьев и набеги Половецкие? – Мы находим большое. В XI веке новы и свежи еще эти раны отечества. Летописец частыми намеками дает поучения враждующим Князьям – и не пропускает к тому ни одного удобного случая, говоря, например, о разделении земли между сыновьями Ноя и описы¬вая братскую любовь Бориса и Глеба. Набеги Половецкие изображаются также с чувством ужаса и представляются казнию Божиею, посылаемою за грехи враждующих. Не то в XII веке. Летописцы, особенно во второй половине его, уж как будто привыкли к ранам отечества; эти несчастия словно вошли в обыкновенный порядок Русской жизни. Называются Половцы, в начале столетия, также батогом, которым Бог казнит Русь за ее раздоры; есть уроки и братьям; но нет тех свежих, прежних чувств уныния и пророческого негодования, которыми внушены летописцу XI века такие богатые лирические места – везде видна какая-то свычка с бедствиями земли Русской.

Тем возвышеннее является подвиг Автора Слова о полку Игореве; тем сильнее выступает его одинокое горе, которое такая жизнь могла возрастить в одной душе благородной. Когда боль¬шинство правителей и народа привыкает к злу и равнодушно, как ежедневную одежду, носит на себе пороки жизни, – тогда теснее сжимается добро в немногих избранных душах, и сила его крепче выражается в слове, и действует если не в свое время, то когда придет другое, лучшее. Так сбылось и с Автором Слова. Семя добра его, воспитанное горем современной ему жизни, взошло после силой и славой в единстве Русского государства.

Окончен нами XII век, и заключено первое южное отделение древнего периода. В коротких чертах обозрим все, чтó мы до сих пор сделали, прежде чем идти далее.

Из десяти чтений могли уже быть ясны мысль и метода Науки. В первом вмещено зерно той мысли, которая имеет быть развита в целом курсе, и предложены объем предмета, разделение и способ занятий. Во втором изображены черты языка того народа, словесность которого будет занимать нас, и мы видели, что наш язык состоит в родстве с языками народов, главных двигателей человеческого образования, что он верен остался древнему характеру своего племени, что он гостеприимен к языкам чуждым, при условии сохранения своей народно¬сти. Третье чтение показало нам, как приуготовилось будущее литературное образование нашего языка через духовную связь, которая сочетала наречие народное с наречием Церкви. В четвертом и пятом чтениях мы видели первый рассвет народной Поэзии и в ней первые черты нашего характера, в телесную и духовную его сторону. В шестом, сильное начало духовного образования сказалось в слове пастыря Церкви и в жизни отца наших иноков. События XI века объяснили нам необходимость появления летописи, которой смысл, содержание и характер раскрылись перед нами в седьмом чтении. Осьмое представило в XII столетии сильнейшее развитие того, чтó обещало XI-е. Совокупные черты его образования, слитые в одно целое, объяснили нам возможность создания тех значительных памятников, изучение которых составляет предмет девятого и десятого чтений.

Надеюсь, что не будут теперь укорять меня в том, что я Историю Русского образования ввожу как часть в Историю Словесности. Я мог бы сослаться на моих Европейских товарищей по предмету занятий, которые употребляли точно ту же методу; но, мне кажется, всего более говорит за нее изложение предмета в его целости. История образования давала мне, так сказать, грунт для картины – и только на ней могли живо обозначаться и одушевляться смыслом те словесные явления, которые мы изучали. Здесь иная малая, по-видимому, черта получала важное значение, поскольку она входила в смысл древнего памятника.

Не думаю, чтобы подробности отвлекали меня от той главной мысли, около которой я обещал постоянно сосредоточиваться, а именно: видеть в слове Русском всего Русского человека. Если в продолжении первых десяти чтений я успел уже собрать и привести в сознание науки хотя некоторые черты нашего внутреннего образа, выражен¬ные в самых древнейших памятниках Слова, то мысль моя уже отчасти оправдана, и я не изменил ни цели своей, ни единству науки.

 

Примечания к  десятой лекции

(1) Приведу здесь заглавия всех изданий. 1) Ироическая песнь о походе на Половцов удельного Князя Новагорода-Северского Игоря Святославича, писанная старинным Русским языком в исходе XII столетия с переложением на употребляемое ныне наречие. Москва, в Сенатской Типографии. 1800, в 4-ку. 2) Слово о походе Игоря, сына Святославова, внука Ольгова. В Сочинениях и Переводах, издаваемых Российскою Академиею. Ч. I. 1805. СПб. 3) Слово о полку Игоря Святославича, удельного Князя Новагорода-Северского, вновь переложенное Яковом Пожарским, с присовокуплением примечаний. СПб. в типограф. Департ. Народн. Просвещ. 1819. в 4-ку. 4) Слово о полку Игоревом, историческая поэма, писанная в начале XIII века на Славянском языке прозою и с оной преложенная стихами древнейшего Русского раз¬мера, с присовокуплением другого буквального преложения, с историческими и критическими примечаниями, критическим же рассуждением и родословною. Москва. в типогр. С. Селивановского. 1823. в 8-ку. (В посвящении Императрице Елисавете Алексеевне означено имя Издателя Николая Грамматина). 5) См. № 2-й. То же перепечатано в VII части Собрания Сочинений и Переводов Адмирала Шишкова. СПб. 1826. 6) К III-му тому Истории Русского народа, в приложении VI, Г. Полевой перепечатал Слово по тексту первых Издателей. 7) Песнь ополчению Игоря Святославича, Князя Новгород-Северского. Переведено с древнего Русского языка XII столетия, Александром Вельтманом. Москва. В типографии С. Селивановского. 1833, в 8-ку. 8) Песнь о полку Игореве, сложенная в конце XII века на древнем Русском языке. Издана с переводом на нынешний Русский язык Профессором Русской Словесности Михаилом Максимовичем, для своих слушателей. Киев. 1837. 9) Издание И.М. Снегирева. Приложено им к Поведанию и Сказанию о побоище Великого Князя Димитрия Донского, в III части Русского Исторического Сборника. 1838. 10) Издание И.П. Сахарова в Сказаниях Русского народа, в книге V, 1839 и в книге IV по изданию Сказаний 1841 года. 11) Слово о полку Игореве Святославля песнотворца старого времени, объясненное по древним письменным памятникам Магистром Дмитрием Дубенским. Москва. В Унив. тип. 1844. в 8-ку. Составляет третью часть Русских Достопа¬мятностей, издаваемых О.И. и Д.Р.

(2) Michala Wiszniewskiego Historya Literatury Polskiej, T. I. Krakow. 1840. 224 стран. Слово о Полку Игореве, по мнению Г. Вишневского, столько же принадлежит Русской, сколько и Польской литературе, ибо написано на наречии Польско-Русском, вскоре после Нестора, когда влияние Польское на Русь сильнее выражалось как в государственной жизни, так и в литературе (!). Г. Вишневский говорит, что автор Слова называет себя Велесовым внуком. Видно, что он смешивает его с Бояном. По всему заметно, что он изучал Слово не в подлиннике.

(3) Я слышал лично от Пушкина о его труде. Он объяснил мне изустно вступление, которого смысл, по мнению Пушкина, был тот, что автор Слова, отказываясь от старых словес и замышления Боянова, предпочитает говорить о полку Игоревом по былинам своего времени.

(4) Вот заглавия новых изданий. Примечания на Слово о полку Игореве. Н. Г. Москва. 1846. Объяснение седьмого века Траянова находится на 81 странице. Траян покорил Дакию в 102 году по Р.X. Все¬слав овладел Киевом в 1068 году, следовательно 966 спустя после покорения Дакии. По древнему летосчислению, это будет в VII веке от Траяна, считая по 4 сорока, или по 160 лет, в каждом веке. В шести веках будет находиться 960 лет. Из этого видно, что Всеслав овладел Киевом в 6-м году седьмого века, от покорения Дакии Траяном. Отсюда яснеет следующее место в Слове: «На седьмом веце Трояни връже Всеслав жребий о девицю себе любу». Из всех прежних комментаторов г. Головин всех ближе подошел к истине при объяснении места: «Н рози нося им хоботы пашуть». Но Максимовичь, ка¬жется, окончательно разрешил эту загадку. К сожалению, г. Головин обнаруживает весьма ограничен¬ные сведения в языке, когда производит слова: усобица от со и убийство, или жемчуг от женщина. Издателю неизвестны древняя форма возвратного местоимения: собе, откуда объясняется слово: усобица, и исследование Френа о Ибн-Фоцлане, где давно уже слово: жемчуг, объяснено Арабским словом: jendschu. Г. Березин объясняет его тюркским словом: инчу, инджу, которое в иных наречиях, особенно северных, произносится джинчу.

Игорь Князь Северский. Поэма. Перевод Николая Гербеля. СПб. 1854 г.

Слово о полку Игореве. Lied vom Heereszuge Jgors gegen die Polowzer. Ältestes Russisches Sprachdenkmal aus dem XII Iahrhundert im Urtexte mit Commentar, Grammatik, Glossar und einer metrischen Uebersetzung herausgegeben von Dr. August Boltz, Lehrer der russischen Sprache an der königlichen Kriegsschule. Berlin 1854.

Слово о полку Игоревом. Игоря Святославича, внука Ольгова, с переводом в прозе и примечаниями С.П. Кораблева. Москва. 1856.

Украинец, издаваемый Михаилом Максимовичем. Книжка первая. Москва. 1859. Песнь о полку Игореве, переложенная на украинское наречие. Переводчик го¬ворит: «Первое издание этого перевода напечатано в Киеве 1857 г. Здесь предлагается второе, поправленное его издание, к которому приложен и подлинник Песни, по моему чтению и исправлению – Место: н рози нося им хоботы пашуть, Максимовичь (стран. 111) объясняет картинкою XIV века: Борис идеть на Печенегы, приложенною к 3-й книге Киевлянина (1850). Там изображены Владимировы стяги, украшенные одни копьями, а другие рогами месяца-молодика: это рози на стягах Владимировых. А под копьями и полумес¬цами на стягах навешаны челки стяговыя: это хоботы (т.е. хвосты) на стягах. Хоботы пашуть, т.е. веют, машут: это у певца укоризненное выражение о стягах Давыдовых, которые бездейственно простояли у Треполя над Днепром, по пленении Игоря, – только повеяли, помахали своими хвостами, – и не двинулись далее на защиту Переяслава, осажденного Кончаком». – «Стругы простре (стран. 112) – так поправляю я вм. стругы ростре. Здесь не струг (муж. р.) – водоплавное судно, а струга (жен. р.), уменьш. стружка: так и теперь в Поднепровской Украине называется проток бегучей воды между речными плавнями или островами, заросшими кустами, деревьями или камышем. Нестор, описывая потопление Ростислава Всеволодовича в р. Стугне, 26 мая 1093 года, – говорит: бе бо наводнилася велми тогда».

(5) Предложу по возможности литературу, относящуюся к Слову о Полку Игореве. Здесь нельзя не отдать благодарности И.П. Сахарову, который сделал самые богатые указания. Первое известие о находке напечатано, как говорит И.П. Сахаров, в Spectateur du Nord. Октяб. стр. 35. Мнение Шлецера изложено в Несторе, т. I, стран. 384. Мнение Карамзина в  III т. И.Г.Р. стран. 218 и Прим. от 262 до 272. Востоков в Опыте о Русском стихосложении, 1818. Калайдовича рассуждение: «На каком языке писана песнь о полку Игоря: на древнем ли Славянском, существовавшем в России до перевода книг Священного писания, или на каком-нибудь областном наречии?». В Трудах Общества Любителей Российской Словесности. Ч. XI. Еще мнение Калайдовича в Биографии Мусина-Пушкина, ч. II. Записок О.И. и Д.Р. Мнение его же и Тимковского в Сыне Отечества 1838. Раковецкий в своем сочинении о Правде Русской т. I. стран. 78 упоминает о Слове. Замечания Г. Буткова в Вестнике Европы 1821 № 21 и 22 и в Сыне Отеч. 1834, № 52, стр. 616. Полевой в И.Р.Н. ч. II, и в рецензии на издание Слова, напечатанного Вельтманом (Моск. Телегр. 1833. ч. 50. стр. 419). Мнения Каченовского, представителя школы скептической, в Ученых Записках Моск. Унив. 1834. № 3-й, стр. 457. В статье Г. Беликова о том же предмете там же № 2 и 3, стр. 295 и 448. Г. Руссов: о подлинности Слова о полку Игореве. 1834. Мнение И.И. Давыдова в Ученых Записках М. У. 1834. ч. 3. стр. 281. Мнение Г. Сенковского в Библиотеке для Чтения 1834. Т. IV. стр. 5. Критика. Мнение Максимовича: Песнь о полку Игореве, критический разбор из лекций о Русской Словесности, читанных 1835 года в Унив. Св. Владимира. Напечатано в Ж.М.Н.П. в Апрельской и Июньской книжках 1836 и в Генварской 1837 года. – Сербская сказка о Царе Трояне. (К объяснению Слова о Полку Игореве). Статья Г. Буслаева. Москвитянин, 1842. № 11. – Следы Азиатизма в Слове о Пълку Игореве. О.П. Каз. Унив. Эрдманна. Ж.М.Н.П. 1842. Октябрь. – Ст. Вельтмана в Москвитянине 1842. 213 стран. Упоминаемый бо Ян в слове о П. И. есть старец Ян, упоминаемый Нестором. Моя статья в Москвитянине 1843. № 12. Критика. Полное Собрание Русских летописей. Том 2. Ипатьевская летопись. Здесь сличено Слово о Полку Игореве с сею летописью. Разбор издания Г. Дубенского: статья Г. Буслаева в Москвитянине 1845 № 1. Ответ на эту статью, Г. Дубенского, в Отеч. Зап. 1845. № 6. Мнение М.П. Погодина в Письме ко мне о десятой моей лекции. Москвит. 1845. № 1. Об одном Прологе Библиотеки Московской Духовной типографии и тождестве Славянских божеств, Хорса и Даждь-бога, соч. О.М. Бодянского. (В № 2 Чтений О.И. и Д.Р. 1846). Кстати упомяну здесь и о переводах Слова. Кроме тех, которые приложены к изданиям, мною помянутым, существуют на Русском языке пе¬реводы в стихах: Серякова, изд. в Петербурге в 1803 г.; Палицына, изд. в Харькове в 1808 году; Язвицкого – в С. Петербурге в 1812 г.; Левитского – там же в 1813 году. Немцев познакомил первый с Словом о Полку Игореве Август Коцебу в журнале Der Freimüthige. На немецкий язык перевели Слово: Рихтер, напечатавший его в Nordische Miscellen, в Риге в 1803 году, Иосиф Миллер в Праге в 1811 году, Зедергольм (Das Lied vom Heereszuge Igors, Sohnes Swätoslaw Enkels Olegs. Moskau. 1825), Свобода. Ha Чешский язык переложили Юнгман прозой в 1808 г., а позднее Рожняй в стихах, но эти преложения не вышли. В 1821 году Вацлав Ганка издал перевод на Чешском языке с текстом и немецким переводом под заглавием: Jgor Swatoslawič. Hrdinsky zpiew о taženj proti Polowcům. Wěrně w půwodnjm gazyku, spřipogenjm Ceskeho a Německého přeloženj. Od Waclawa Hanky, w Praze. 1821. Киприан Годебский перевел Слово с Французского перевода по-Польски, но он считал его за поддельное произведение Мусина-Пушкина. Раковецкий в Правде Русской, а Линде в Истории Русской Литературы предложили из него отрывки. Август Беловский перевел все Слово по-Польски отлично и выдал в Львове в 1833 г. В Москве выдан был перевод Бланшара. Другой Французский перевод помещен в Журнале Экштейна: Le Catholique.

Кроме изданий, которые указаны выше, с 1846 года вышли еще следующие статьи, касающиеся Слова о полку Игореве. Москвитянин 1850 года, № 18. Об эпических выражениях Украинской поэзии. Г. Буслаева. – Замечания на Слово о полку Игореве. Князя П.П. Вяземского. Временник. 1851 года. Книга 11. 1853. Кн. 17. – Москвитянин 1854. № 22. г. Березина. Разбор перевода г. Гербеля, где указаны многие турчизмы в языке Слова. – Москв. 1855. №№ 1 и 2. М.А. Максимовича. Замечания на песнь о полку Игореве в стихотворном переводе г. Гербеля. № 6. Его же темное место в Песни о полку Игореве. Буслаева. Летописи Русской литературы и древности. О Бояне, поэте XI века.

(6) Галлицизм относительно кричащих телег принадлежит Библиотеке для Чтения. Вот ее слова (стран. 6): «Есть даже галлицизмы, например: кричат телеги полунощныя – тут и глагол и прилагательное (а в подлиннике: полунощи – предложный падеж: вот какою точностью отличались наши скептики!) не старее нас летами». Другой галлицизм: rompre une lance avec quelqu’un, показывающий, как знали мало Французский язык те, которые искали таких галлицизмов, принадлежит скептикам Московской школы.

(7) Мнение Г. Беликова в Ученых Записках Московского Унив. № 2 и 3 1834 г. стр. 295 и 449.

(8) См. Часть I. Ист. Р. Слов. 2 изд. стран. 188.

(9) Так, например, Грамматин заменил древние формы: бяшеть, растекашется, помняшеть, пущашеть, и проч. более новыми без ть: бяше, растекашеся, помняше, пущаше. Ему неизвестно даже было, что эта же самая форма глаголов весьма употребительна в Ипатьевском списке летописи, сходной языком своим с Словом о П. И., как заметил Карамзин. Форма двойственная: есве, рострелееве, опутаеве, заменена другою, как неизвестная издателю. Вместо неготовами дорогами (падеж имени прилагательного неопределенного, свидетельствующий о древности языка) поставлено: неготовыми. Вместо: минула лета Ярославля, напечатано: минули лета Ярославля: опять незнание древней формы глагола. Все изменения Грамматина высчитывать было бы слишком долго. Эти древние формы подлинника свидетельствуют в пользу добросовестности первых издателей, которые строго держались текста рукописи, не изменяя ничего.

(10) Критик Библиотеки для Чтения говорит: «Частое употребление местоимения свой, столь редкого в старинных Славянских писаниях, показывает в сочинителе человека, напитанного Французским языком». Положим, что критику не могло быть известно выражение, встречающееся на первой странице Остромирова Евангелия: «В своя приде, и свои его не прияшя». Остромирово Евангелие не было тогда издано, да как же без него так решать историю местоимения: свои, по старинным Славянским пиcaниям? Но критику должна бы быть известна Грамматика Добровского, которая была уже тогда издана даже в Русском переводе. В ней на стран. 24 – 29 т. 3. он увидел бы историю возвратных местоимений в наших древних памятниках и заметил бы, что местоимение свой, как Славянское коренное, в древнейших рукописях более употреблялось, чем в новейших, где его заменили посредством мой, твой в единств. и наш, ваш, их во множ. числе. Каким образом: свой, сделалось особенностью Французского языка и из коренного Славянизма стало у нас галлицизмом, мы решительно не понимаем. Скептик Московской школы спрашивал: «Откуда певец мог знать леопардов? Неужели они водились когда-либо в России?». Видно, что он не прочел даже вполне издания Грамматина, где в примечании 108 нашел бы выписку из летописей о пардусах в России: не го¬ворю уже о том, что он не заглядывал в грамоты наши, где также нашел бы пардусников. Ещ сму¬щало того же скептика слово оксамит: как могло быть оно у нас известно в XII веке? – спрашивает он, а не справился с летописью XII века, где оно несколько раз встречается. – Тот же скептик, представляя черты языка в Слове, говорит: «Прилагательные имеют и древнюю усеченную форму, и полную позднейшую, напр. «храбра Князя» и «храбраго полку», не зная того, что обе формы равно древни и встречаются равно в древнейших памятниках. Говоря о глаголах, он так выражается: «Прошедшее время иногда имеет конечную л, напр. притрепетал, иногда не имеет ее – притопта». Как из этих слов видно, что критику неизвестны были первые основания филологии Славянской! Имя Салтана, по мнению Графа С.П. Румянцова, появилось позже XII века, а между тем оно является уже в Истории крестовых походов.

(11) Г. Беликов, предполагавший, что С. о П.И. первоначально могло быть даже переложено с иностранного языка, думал, что в XVI веке у нас «нашелся любитель изящного, которому понравилась сказка, или песнь о походе Игоря, и который, чувствуя в себе способность красноречиво передавать свои мысли, решился записать ее, и как бы хороший начетчик старинных книг, вздумал изложить оную старинным языком XII века – старыми словесы», притом языком сочинителя, который, по его мнению, был южный Русин. «Это намерение заставило его искать старинных форм языка, слов южного наречия и почерпать по неведению слова из Польского и Сербского языка». Вот смелые гипотезы наших скептиков!

(12) В первом издании у меня ошибочно было сказано, что Шафарик отнес слово к концу XIV сто¬летия. В Чешском подлиннике Славянской народописи оно отнесено к концу XII столетия, а в Русском переводе к концу XIV-го.

(13) Так слово: харалужный, г. Березин производит от Татарского харуджо, означающего сталь. Вот слова, встречающиеся в Слове о П. Иг. и объясняемые г. Березиным из восточных языков, преимущественно из Тюркского: Гза (каз, гусь), Див, женчюг, Жля (чал, седой), Карна, Касожский, кисань (хорек), Кобяк (копек, собака), Когань, Кончак (су¬ка), Салтан, топчак (по-тюркски хищная и легкая лошадь), Тур (объясненное в примечании 12 к 1-му тому Библиотеки Восточных Историков), Кур Тмуторокань (курень Тмутороканский) (прим. 35 и 63 к той же книге), Хин, Хорс, Чага (дикое дитя), Шарокань, япончица (турецкое япунча), орьтма (тюркская накидка). См. статью в Москвитянине, приведенную выше, и Библиотеки восточных историков, издаваемой И. Березиным, Проф. Казанского Университета, том I. Шейбаниада. История Монголо-Тюрков. 1849.

(14) Поучение Мономахово могло бы быть также подвергнуто сомнению на этом основании, потому что встречается только в одном списке Летописи.

(15) Труды Общества Любителей Российской Словесности. Часть XI. Москва. 1818. стран. 17 и 18. Карамзин в 227 прим. к 4-му тому приводит всю приписку к харатейному Апостолу (в Синод. библиот. под № 19): «Сии же Апостол книгы вда Св. Пантелеймону Изосим Игумен сего же монастыря. Сего же лета бысть бой на Русьской земли Михаила с Юрьем о княженье Новгородское. При сих князех» и т.д. Подробное описание сего Апостола (под № 45, по прежнему каталогу 722) можно прочесть в Описании Слав. ркпсей Синод. библ. Отд. I. стран. 292. Здесь восстановлено и самое чтение текста, которое у Калайдовича неправильно. О том, что Дажь-бог есть солнце см. 5 стр. Ипат. списка летоп. Временник. 1851. кн. 9. Предисловие к изданию Летописца Переяславля Суздальского стран. XVI. Чтения Общ. Ист. 1846. № 1. Смесь. О Свароге, боге языческих Славян, соч. Шафарика, пер. О.М. Бодянского, стран. 32. Из всех исследований ясно, что Славянские переводчики переводили Греческое слово Ἡφαίστος Сварогом, а Ἤλιος солнцем и Дажьбогом. Так и Зевес переводится Перуном. Другое выражение: «Своя вещиа пръсты на живая струны вскладаше», обнаруживает сходство с подобными словами, которые встречаются в Слове о Лазаре: «Рече бо Давыд Царь, накладывая многочестныя персты на живыя струны», как заметил И.М. Снегирев в 4 прим. к своему изданию.

(16) Сличение всех мест схожих приведено подробно Д.Н. Дубенским в Предисловии к его изда¬нию (стран. XXVI – XXXIII). Я сообщу здесь только два наиболее разительные, о которых упоминаю в лекции.

Речь Всеволода из Слова о п. Игореве:

«И рече ему Буй Тур Всеволод: «Один брат, один свет светлый ты Игорю; оба есве Святъславичя; седлай, брате, свои бръзыи комони, а мои ти готови, оседлани у Курьска на переди; а мои ти Куряни сведоми къмети, под трубами повити, под шеломы възлелеяны, конець копия въскормлени, пути им ведоми, яругы им знаеми, луци у них напряжени, тули отворени, сабли изъострени, сами скачють аки серыи влъци в поле, ищучи себе чти, а Князю славе».

Речь Владимира Андреевича из Сказания о Мамаевом побоище:

«И говорит Князь Владимер Андреевичь: «Господине Князь Димитреи Ивановичь, воеводы у нас велми крепцы, a Руские удалцы сведоми, имеют под собою борзы кони, а доспехи имеют велми тверды, злаченые колантыри и булатныя байданы, и колчары Фряйския, корды Лятцкие, сулици Немецкие, щиты червеныя, копья злаченыя, сабли булатныя, а дорога им велми сведома, берези им по Оце изготовлени, хотят головы своя сложити за веру  Християнскую и за твою обиду Государя Великаго Князя».

Предзнаменования из Слова о полку Игореве:

«Игорь к Дону вои ведет: уже бо беды его пасет птиць: подобию влъци грозу въсрожат по яругам; орли клетком на кости звери зовут, лисици брешут на чръленыя щиты». – В другом месте: «Тогда по Русской земли редко ратаеве кикахуть; н часто врани граяхуть, трупиа себе деляче; а галици свою речь говоряхут, хотят полетети на уедие».

Из Сказания: «За многие же дни приидоша на то место мнози волцы, по вся нощи воют непрестанно; гроза бо велика есть слышати, храбрым полком сердца утвержает, и мнози ворони собрашася, необы¬чно неумолкающе грают, галицы же своею речью говорят и мнози орли от уст Дону приспеша, лисицы на кости брешут, ждучи дни грознаго, Богом изволеннаго, в оньже имать пастися множество трупиа человеческаго и кровипролития, аки морским водам; от таковаго страха и от великия грозы дерева приклоняются и трава постилается». Заключение сходно с другим местом в Сл. о П. И. «Ничить трава жалощами, а древо стугою к земли преклонилось».

(17) См. Временник. 1852. Кн. 14. Задонщина в Изв. Акад. Т. VI. Вып. V. стран. 338 – 362. Истор. Русск. Слов. ч. 3. стран. 274.

(18) Замечено еще Карамзиным. См. VII Т. его Истории. Прим. 123.

(19) Подробнее об этом в моей статье. См. Москвит. 1843. № 12. Критика.

(20) О Церкви Богородицы Пирогощей см. Лавр. сп. г. 6639. Ипат. сп. г. 6640. И.Г.Р. т. 2. прим. 383. – Прим. 119 к изданию И.М. Снегирева стран. 128. О песнях Половецких и Готфских девах см. Ипат. спис. стран. 155. Изд. Слово. П. И. Д.Н. Дубенского стран. 132. Кар. И.Г.Р. т. IV. прим. 68. О древностях южного берега Крыма и гор Таврических. Соч. Пе¬тра Кеппена. 1837. стран. 63. прим. 85.

(21) О Бусовом яре, как бывшем становище Хана Буса, см. в III т. Русского Историч. Сборника стран. 227, в статье В.В. Пассека: Курганы и Городища Харьковского, Валковского и Полтавского уездов. Мнение П.И. Кеппена о Тьмутороканском болване см. в помянутом его сочинении, прим. 189.

(22) О Тимофее см. Ипат. сп. стран. 157. Там же на стр. 156 выражение: славяху Игоревича, и на стр. 187 (песнь славну пояху има). Там же о певце Митусе стран. 180. Первый обратил ученое внимание на этого единственного певца, упоминаемого в наших летописях, скудных подобными известиями, И.М. Снегирев в своем первом выпуске Русских Празд¬ников. – Г. Головин Тимофею книжнику готов при¬писать сочинение Слова. – О Бенедикте, как одном из трех имен Антихриста, см. Опис. Слав. ркпс. Синод. библ. Отд. II. стран. 195. – Для объяснения имени певца Митусы, к соображению принять должно глагол митушати, прилаживать, приплясывать (Церковн. Слов. Алексеева, т. 3. стран. 24. Замечание, сооб¬щенное И.М. Снегиревым). Обычай славить и воспевать Князей и связь Слова с целым рядом поэтических сказаний древнего периода Русской Истории указаны М.П. Погодиным в его письме ко мне по случаю этой лекции, когда она была сказана. Москвит. 1845. I.

(23) «Начаша выступати полци Половецкии, ак борове», – сказано в Волынской летописи. – К объяс¬нению этого слова прилагается выражение: борове – сосны (πίτυες) из текста Библии 1499 года (Опис. Синод. библ. Отд. I. стран. 105).

(24) Предложу разделение на части Слова о Полку Игореве: для тех, которые хотели бы изучить самый памятник в подлиннике, это может облегчить изучение. Мое разделение было в первый раз предложено слушателям в то самое время, как М.А. Максимовичь в Киеве предлагал свое. Все Слово я делю на 16 частей: 1) Вступление кончается словами: «Наведе своя храбрыя плъкы на землю Половецкую за землю Руськую», и содержит предмет Слова и воспоминание о Бояне. 2) Сбор Игоря и Всеволода к походу начинается словами: «Тогда Игорь взъре на светлое солнце» и кончается: «Сами скачют аки серыи волцы в поле, ищучи себе чти, а Князю славе»; содержит: знамение от солнца, предложение Игоря воинам, ополчение, обращение к Бояну, ожидание брата Всеволода, речь Всеволода к Игорю. 3) Выступление в поход начинается: «Тогда въступи Игорь в злат стремен», и кончается: «Русичи великая поля чрлъными щиты прегородиша, ищучи себе чти, а Князю славы»; содержит отправление войска, предзнаменования природы, побег Половцев к Дону. 4) Победа Игоря над Половцами и их бегство начинается словами: «С зарания в пятк потопташа поганыя плъкы Половецкыя», и кончается: «Кончак ему след править к Дону великому»; содержит описание добычи Русской и Игоревой, ночь, проводимую войском (Ольговым гнездом, так названным по причине Олега, деда Игоря и Всеволода), и бегство Гзака и Кончака. 5) Набег новых сил Половецких и отступление Русских начинается: «Другаго дни велми рано кровавыя зори свет поведают», и кончается: «А храбрии Русици преградиша чрълеными щиты»; содержит: описание утра и новых злых предзнаменований, выступление Половцев, отступление Русских. 6) Подвиги Всеволода – начинается: «Яр туре Всеволоде!» и кончается: «свычая и обычая». 7) Воспоминание о междоусобиях Князей и битвах – начинается: «Были вечи Трояни», и кончается: «А сице и рати не слышано»; содержит описание тяжких междоусобий и несчастий земли Русской. 8) Поражение Русских: «С зараниа до вечера» – «А сами полегоша за землю Рус¬скую». 9) Печаль природы и всей Русской земли о междоусобиях и нападениях Половецких: «Ничить трава жалощами» – «Емляху дань по беле от двора». 10) Воспоминание о подвигах Святослава против Половцев: «Тии бо два храбрая Святъславича» – «А веселие пониче». 11) Сон Святослава и беседа с Боярами. «А Святъслав мутен сон виде» – «Туга и тоска сыну Глебову». 12) Воззвание к современным Князьям о помощи: «Великый Княже Всеволоде!» – «Загородите полю ворота своими острыми стрелами за землю Русскую, за раны Игоревы буего Святъславича». 13) Воспоминание о прежних Князьях. «Уже бо Сула не течет сребреными струями» – «Копиа поют на Дунаи». 14) Плач Ярославны. «Ярославнын глас слышит» – «Тугою им тули затче». 15) Побег Игоря из плена. «Прысну море полунощи» – «То почнут наю птици бити в поле Половецком»; содержит бегство Иго¬ря и Овлура, разговор Игоря с Донцом, погоню Гзака и Кончака. 16) Возвращение Игоря на Русь и хвалебное заключение. «Рек Боян и ходы» – до конца.

(25) Српски Риечник, 1818. стран. 829 и 830 и статью о том Г. Буслаева (Москвит. 1842 № 11). – Эта статья, более распространенная, вошла как часть в исследование его о Бояне, поэте Русском XI века, приведенное выше.

(26) О.М. Бодянский доказывает, что Хорс и Дажь-бог есть одно и то же божество, что первое есть имя Зендское, а второе Русское; что прерыскал волком путь Хорсу значит пробегал быстро вдадения Хорса или Дажь-бога, т.е. Русскую землю.

(27) «В се же лето умре Брячислав, сын Изяславль, внук Володимерь, отец Всеславль, и Всеслав, сын его, седе на столе его; его же роди мати от вълхвованья, матери бо родивши его, бысть ему язвено на главе его, рекоша бо волсви матери его: «Се язвено, навяжи на нь, да носить е до живота своего», еже носить Всеслав и до сего дне на собе. сего ради немилостив есть на кровьпролитье». стран. 67 Лавр. сп.

(28) «В се же лето Новегороде иде Волхов вспять, дний 5; се же знаменье не добро бысть, на 4-е бо лето пожже Всеслав град». (стран. 70) – «В се же лето Всеслав рать почал. В си же времена бысть знаменье на западе, звезда превелика, луче имущи акы кровавы, въсходящи с вечера по заходе солнечнем, и пребысть за 7 дний. се же проявляше не на добро: посем бо быша усобице много и нашествие поганых на Русьскую землю, си бо звезда бе акы кровава, проявляющи кровипролитье. В си же времена бысть детищь вверьжен в Сетомль, сего же детища выволокоша рыболове в неводе, его же позоровахом до вечера, и пакы ввергоша и´ в воду бяшеть бо сиць: на лици ему срамнии удове, иного нелзе казати срама ради. Пред сим же временем и солнце пременися, и не бысть светло, но акы месяц бысть; его же невегласи глаголють снедаему сущю».

(29) См. 276. стр. 1-й части.

(30) Это мнение изложено было Г. Вельтманом в 1-м № Москвитянина 1842 года.

(31) Мнение Венелина изложено им в Истории Болгар. У Симеона, Царя Болгарского, от двух супруг было четверо сыновей: Петр, Иоанн, Михаил и Боян. Петр, с прозванием первого, наследовал Симеону; Иоанн и Михаил сделаны Господарями областей, а Боян, младший, предпочел жизнь частную. I. Раичь в своей Истории Славянских народов (т. I, стран. 399 Виенна 1799) говорит: «Был еще и четвертый сын Симеонов, зовом Ваян, о коем повествуется, что толико извыкл бе художество волшебства, что мог от человека волка, или иного какового зверя преобразити». Известие взято из Дюфрена Дюканжа Historia Byzantina, 1680, стр. 313. «Addunt Luithprandus et Albericus alium praeterea Symeonis filium Bajanum, qui adeò didicisse artem magicam ferebatur, ut ex homine lupum et quamcunque aliam vellet feram faceret».

По мнению Венелина, заимствованному из тех же источников, Симеон жил до 931 года, но Калайдовичь годом его смерти полагает 927 год. О том, что имя Бояна упоминается в одной Болгарской песне, слышал я от Болгарина С.Н. Палаузова.

(32) Г. Буслаев в приведенной выше статье учинил нападение на меня и отвергает существование этого обычая, видя здесь одно сравнение в народной форме отрицания: десяти соколов с десятью перстами гусляра-певца, а стада лебедей с живыми струнами. Мнение это принадлежит не ему одному, точно так как и мнение о существовании обычая также не мне. Напрасно он превращает то в личное разногласие между нами, чтó выразилось давно противоречием между различными учеными, еще до нас с ним изучавшими предмет. Обычай здесь видели первые издатели Слова, Шишков, Пожарский, Дубенский; одно поэтическое сравнение – Грамматин, Головин, Максимовичь, со всеми теми же подробностями, как указывает на них и г. Буслаев. Мне кажется, что можно согласить оба мнения, и что обычай подал повод к сравнению. Ловища лебединые с соколами принадлежат к числу самых старинных потех Русских. Летописи XIII века го¬ворят об них ясно, но, конечно, оне предшествуют XIII веку. Что охота сопровождалась песнями и имела характер удельных времен, – это также вероятно. Если бы сравнение не было заимствовано из обычая, то как объяснить подробность в сравнении: чей сокол долетал, тому прежде и песню пели? Число десять, конечно, взято для сравнения с перстами. Для объяснения места, надобно обратить также внимание на глагольные формы: помняшеть, пущашеть, которые употребляются в Слове в неопределенном безличном смысле: помнилось, пускалось, как например: сеяшется и растяшеть усобицами.

(33) Вот место, откуда мы заимствуем эту подробность: «Рек Боян и ходы на Святъславля песнотворца стараго времени Ярославля Ольгова Коганя хоти: тяжко ти головы, кроме плечу; зло ти телу, кроме головы». Максимовичь отказался от этого места, самого темного во всем Слове, и выкинул его из своего издания. Слово ходы объясняется, как я думаю, посредством прошедшего простого от Малороссийского глагола: ходыти, ходы вместо ходил. Песнотворец, на которого выступал Боян, есть певец Олега Тьмутороканского, сеятеля раздоров и междоусобий на всем Юге; с именем этого певца соединены имена трех Князей: Олега, Святослава и Ярослава, т.е. певец пел Олега, отца его Святослава и деда Ярослава. Называется он Святославовым по преимуществу, конечно потому, что от отца мог перейти к сыну. Но что значит: Ольгова Коганя хоти? Что такое Коганя хоть? Это слово употреблено в другом месте, в смысле жены: «Своя милыя хоти красныя Глебовны». В Чешском языке оно употребляется в смысле жениха и невесты (Chot swého choti miluge). См. Юнгм. Слов. Чешский. Для объяснения слова: хоть, мы получили с 1846 года много драгоценных данных. Из древнего перевода книги Царств видно, что слово: хоть, употреблялось в смысле наложницы, а слово водимая (веденица) в смысле законной жены (Летописец Переяславля Сузд. Временник. кн. 9. стран. LXXXVI. – Опис. Синод. библ. Отд. 1. стран. 40). Ольгова, по грамматике древнего языка, есть прилагательное при¬тяжательное и родительный падеж. И так Ольгова Коганя хоти – будет Олега, Кагановой супруги. Известно, что Олег жил более в Тьмуторакани, водился с Козарами, братался с Половцами; что он сына своего женил на дочери Аэпы, Хана Половецкого (Лавр. спис. стран. 120). Автор Слова его ненавидит – и потому немудрено, что он назвал его любимцем Кагановым, т.е. какого-нибудь Хана Половецкого. Его песнотворец называется певцом старого времени, но это не дает ему никакого первенства перед Бояном, потому что и Боян называется также соловьем старого времени. Явно, что они современники. Боян в большом уважении у автора Слова, как певец независимый, не по жеребью певший песни Князьям, а по собственному желанию возлагавший вещие персты на живые струны, сочинивший премудрую припевку Всеславу и нападавший на певца Олегова, которого автор, как видно, не жалует вместе с предметом его песнопений. – Г. Буслаев и в этом случае также мне противоречит, обвиняя меня в том, что я перенес понятие о литературных враждах, нам современных, на певцов XI века. Вражда, к сожалению, принадлежит всем векам и, конечно, была возможна между певцами во времена удельных междоусобий. Но вражда Бояна к песнотворцу Олега, прозванного Гориславичем, сеятеля раздоров, была вражда благородная: он враждовал не против лица, а против начала.

(34) Здесь кстати припомнить толкование Пушкина, который пропускал частицу ли, или давал ей смысл отрицательный: «Не прилично нам, братья, начинать старыми словами прискорбную повесть о походе Игоревом; начаться же той песне по былинам сего времени, а не по вымыслам Бояновым». Явно, что автор отказывается от прежней Поэзии вымысла – и называет слова Бояновы уже старыми словами, при всем уважении к самому певцу и к тому доброму, чтó представляли его времена.

(35) Все эти отрывки песен вполне выставлены в третьей лекции о Слове у М.А. Максимовича.

(36) Трудный в древнем языке прискорбный. «Доколе притрудну творите душу мою?». Кн. Иова гл. 19. ст. 1. Поэтому и в рассказе сновидения Святославова: «Чръпахуть ми синее вино с трудом смешено», слово: труд, как мне кажется, должно перевести горем.

(37) Приведу подлинник: «Ничить трава жалощами, а древо стугою к земли преклонилось. Уже бо, братие, не веселая година въстала, уже пустыни силу прикрыла. Въстала обида в силах Дажь-Божа внука. Вступил девою на землю Трояню, въсплескала лебедиными крылы на синем море у Дону плещучи, убуди жирня времена. Усобица Княземь на поганыя погыбе, рекоста бо брат брату: се мое, а то моеже; и начяша Князи про малое, се великое млъвити, а сами на себе крамолу ковати: а погании с всех стран прихождаху с победами на землю Рускую. О! далече зайде сокол, птиць бья к морю: а Игорева храбраго плъку не кресити…

Жены Руския въсплакашась аркучи: уже нам своих милых лад ни мыслию смыслити, ни думою сдумати, ни очима съглядати, а злата и сребра ни мало того потрепати. А въстона бо, братие, Киев тугою, а Чернигов напастьми; тоска разлияся по Руской земли; печаль жирна тече средь земли Рускый»...

В преложении я следовал иногда прекрасному переводу М.А. Максимовича.

(38) «Братие и дружино! луцеж бы потяту быти, неже полонену быти: а всядем, братие, на свои бързыя комони, да позрим синего Дону!

Хощу бо, рече, копие приломити конець поля Половецкаго с вами, Русици, хощу главу свою приложити, а любо испити шеломомь Дону».

(39) См. 16 прим. к этой лекции.

(40) «Яр Туре Всеволоде! стоиши на борони; прыщеши на вои стрелами, гремлеши о шеломы мечи харалужными. Камо Тур поскочяше, своим златым шеломом посвечивая: тамо лежат поганыя головы Половецкыя; поскепаны саблями калеными шеломы Оварьскыя от тебе, Яр туре Всеволоде.

Кая раны дорога, братие, забыв чти и живота и града Чрънигова, отня злата стола, и своя милыя хоти красныя Глебовны свычая и обычая?».

(41) «Грозою бяшеть; притрепетал своими сильными плъкы и харалужными мечи; наступи на землю Половецкую; притопта хлъми и яругы; взмути реки и озера; иссуши потоки и болота, а поганаго Кобяка из луку моря от железных великих плъков Половецких, яко вихрь выторже: и падеся Кобяк в граде Киеве, в гриднице Святъславли».

(42) «Чръна земля под копыты, костьми была посеяна, а кровию польяна; тугою взыдоша по Руской земли». 

«Ту ся брата разлучиста на брезе быстрой Каялы. Ту кроваваго вина недоста; ту пир докончаша храбрии Русичи: сваты попоиша, а сами полегоша за землю Рускую».

«На Немизе снопы стелют головами, молотят чепи харалужными, на тоце живот кладут, веют душу от тела. Немизе кровави брезе не бологом бяхуть посеяни, посеяни костьми Руских сынов».

(43) «Бориса же Вячеславича слава на суд приведе, и на канину зелену паполому постла, за обиду Олгову храбра и млада Князя». Последние слова относятся к Борису. Олег нигде не удостоился похвалы от автора Слова. Даже когда автор называет Игоря внуком его, то не упоминает имени Олега, а говорит просто: того внука. Издатели вставили имя Олга. О битве, в которой пал Борис, говорит Летопись по Лавр. списку под 1078 годом (см. стран. 86): «И поидоста противу, и бывшим им на месте у села на Нежатине ниве, и сступившимся обоим, бысть сеча зла: первое убиша Бориса, сына Вячеславля, похвалившагося велми».

(44) «Уношу Князю Ростиславу затвори Днепр темне березе. Плачется мати Ростиславля по уноши Князи Ростиславе. Уныша цветы жалобою, и древо стугою к земли преклонилось». В Лавр. спис. стран. 94, сказано: «Побеже и Володимер с Ростиславом. Прибегоша к реце Стугне, и вбреде Володимер с Ростиславом, нача утопати Ростислав пред очима Володимерима; и хоте похватити брата своего, и мало не утопе сам. и утопе Ростислав, сын Всеволожь. Володимер пребред реку с малою дружиною, мнози бо падоша от полка его, и боляре его ту падоша; и перешел на ону сторону Днепра, плакася по брате своем и по дружине своей. пришед Чернигову печален зело... Ростислава же искавше обретоша в реце; вземше принесоша иˊ Киеву, и плакася по нем мати его. и вси людье пожалиша си по нем повелику, уности его ради...».

(45) «Уже бо Сула не течет сребреными струями к граду Переяславлю, и Двина болотом течет оным грозным Полочаном под кликом поганых. Един же Изяслав сын Васильков позвони своими острыми мечи о шеломы Литовския; притрепа славу деду своему Всеславу, а сам под чрълеными щиты на кроваве траве притрепан Литовскыми мечи. И схоти ю на кровать, и рек: дружину твою, Княже, птиць крилы приоде, а звери кровь полизаша. Не бысь ту брата Брячислава, ни другаго Всеволода; един же изрони жемчюжну душу из храбра тела, чрез злато ожерелие. Унылы голоси, пониче веселие. Трубы трубят Городеньскии». Не могу не привести прекрасного поэтического комментария к этому месту, который находится в лекциях о Слове о полку Игореве М.А. Максимовича: «Обратите внимание на изображение кончины Князя: он, один без братьев, изронил свою жемчужную душу из храброго тела чрез золотое ожерелье. Какое нарядное, трогательное и совершенно народное изображение исхода души! Душа представлена как любимое сокровище, как перло многоценное: ибо Славяне весьма дорожили этим произведением природы, и в X веке (по свидетельству Фоцлана) платили по драхме золота за жемчужину для женского ожерелья; притом это сокровище печальное, ибо крупный жемчуг, по Русскому поверью, составляет примету слез (как и в самой Песни Игорю). – Золотым ожерелием иносказательно названа впадина, где от груди начинается шея; на это место и теперь укажет простолюдин, если спросить у него: где у тебя душа? и чрез это-то золотое ожерелье изронил свою жемчужную душу Князь Изяслав, и притом один (как сказано дважды); и в этом одиночестве смерти еще более печали, чем в одиночестве жизни, особенно для воина Южно-Русского, как видно из народных песен. Уныли голоса, поникло веселие; трубы трубят Городенские: похоронные звуки в вечную память Князя, какими и Поэзия Украинская обыкновенно поминала смерть Казаков своих».

(46) Как ясен укор Всеволоду в том, что он слишком удалился уже от юга и не думает вдалеке о древнем отеческом столе, т.е. Киевском. Словá о том, что он может Волгу веслами раскропить, указывают на поход его воевод в Болгарию, о чем летопись (по Лавр. списку) упоминает под 1186 годом. Чага встречается в Ипат. списке ле¬тописи (стран. 98), где в числе полона, взятого у Половцев, показаны колодники и Чаги. По мнению Карамзина, это пленницы Половецкие, а по мнению Березина: дикое дитя. Кощей должен быть слуга Половецкий: там же на той же стран. сказано, что Половцы узнали весть о нашествии Князей Русских от кощея от Гаврилкова от Иславича. В Слове говорится, что Игорь пересел из золотого седла в седло Кощеево. Известно, что освободителем его был Овлур или Лавор, муж Половецкий. С сынами Глебовыми Всеволод вел войны. Владимир Глебовичь защищал острог, т.е. укрепление Переяславское – и сделал славную вылазку, но был прободен тремя копьями. Об нем-то сказано в Слове: «Владимир под ранами, туга и тоска сыну Глебову».

(47) Ипат. спис. стран. 133. «Володимер же слашеться ко Святославу Всеволодичю и ко Рюрикови Ростиславичю, понуживая их к собе, да быша ему помогле; они же опоздишася сжидающе Давида Смолняны, и тако Князе Руские опоздишася и не заехаша их».

(48) Приведу все то место из Летописи, кото¬рым оправдывается характер Ярослава Галицкого, здесь выставленный. Ипат. спис. стран. 135. «Бе же князь мудр и речен языком, и богобоязнив, и честен в землях, и славен полкы: где бо бяшеть ему обида, сам не ходяшеть полкы своими, но посылашеть яˊ с воеводами». Как из этих слов Летописи ясен становится Ярослав, изображенный Словом. Выражение: меча бремена чрез облаки – указывает на то, как Ярослав свои тяжкие железные полки посылал через горы Галицкие, нередко покрытые облаками. О Романе Мстиславиче Волынском см. Критико-Историческую повесть временных лет Червоной или Галицкой Руси. Соч. Дениса Зубрицкого. Пер. с Польского О.М. Бодянского. стран. 52.

(49) Подобное сравнение с соколом встречается и в летописи. Лавр. спис. стран. 115. «Боняк же разделися на 3 полкы, и сбиша Угры акы в мячь, яко се сокол сбиваеть галице».

(50) «Великый Княже Всеволоде! не мыслию ти прелетети издалеча, отня злата стола поблюсти? Ты бо можеши Волгу веслы раскропити, а Дон шеломы выльяти. Аже бы ты был, то была бы чага по ногате, а кощей по резане. Ты бо можеши посуху живыми шереширы стреляти удалыми сыны Глебовы».

«Ты буй Рюриче и Давиде, не ваю ли злачеными шеломы по крови плаваша? Не ваю ли храбрая дружина рыкают акы тури, ранены саблями калеными, на поле незнаеме? Вступита Господина в злата стремень за обиду сего времени, за землю Русскую, за раны Игоревы, буего Святславича!

Галичкы Осмомысле Ярославе! высоко седиши на своем златокованнем столе. Подпер горы Угорскыи своими железными плъки, заступив Королеви путь, затворив Дунаю ворота, меча в (б) ремены чрез облаки, суды рядя до Дуная. Грозы твоя по землям текут; оттворяеши Киеву врата; стреляеши с отня злата стола Салтани за землями. Стреляй Господине Кончака, поганого кощея, за землю Рускую, за раны Игоревы буего Святславича.

А ты буй Романе и Мстиславе! храбрая мысль носит вас ум на дело. Высоко плаваеши на дело в буести, яко сокол на ветрех ширяяся, хотя птицю в буйстве одолети. Суть бо у ваю железныи папорзи под шеломы латинскими. Теми тресну земля, и многи страны Хинова. Литва, Ятвязи, Деремела и Половцы сулици своя повръгоша, а главы своя поклониша под тыи мечи харалужныи.

Но уже Княже Игорю, утрпе солнцю свет, а древо не бологом листвие срони: по Рсии, по Сули гради поделиша; а Игорева храбраго плъку не кресити. Дон ти Княже кличет, и зоветь Князи на победу. Олговичи храбрыи Князи доспели на брань.

Ингварь и Всеволод, и вси три Мстиславичи, не худа гнезда шестокрилци, не победными жребии собе власти расхытисте? Кое ваши златыи шеломы и сулицы Ляцкии и щиты! Загородите полю ворота своими острыми стрелами за землю Русскую, за раны Игоревы буего Святъславича…».

(51) Чтения. 1846. № 2. Об одном прологе библиотеки Московской духовной типографии и тождестве Славянских божеств, Хорса и Даждьбога. – Лавр. спис. летописи стран. 34. «и Хръса Дажь-бога».

(52) Славяно-Русское слово дева, имеющее, по всему вероятию, корень свой в Санскр. daivas (бог), daivi (богиня), daivata (божество), в Зендском daêvi (божество женского рода), в Латинском divus, dea, приносит честь первоначальным понятиям народа, выражаемым этим словом, о деве и девстве.

(53) «Ярославнын глас слышит: зегзицею незнаемь, рано кычеть: полечю, рече, зегзицею по Дунаеви; омочю бебрян рукав в Каяле реце, утру Князю кровавыя его раны на жестоцем его теле.

Ярославна рано плачет в Путивле на забрале, аркучи: о ветре! ветрило! чему господине насильно вееши? Чему мычеши Хиновьскыя стрелкы на своею нетрудною крилцю на моея лады вои? Мало ли ти бяшет гор под облакы веяти, лелеючи корабли на сине море? Чему господине мое веселие по ковылию развея?

Ярославна рано плачеть Путивлю городу на забороле, аркучи: о Днепре словутицю! ты пробил еси каменныя горы сквозе землю Половецкую. Ты лелеял еси на себе Святославли носады до плъку Кобякова: възлелей господине мою ладу к мне, а бых неслала к нему слез на море рано.

Ярославна рано плачет к Путивле на забрале, аркучи: светлое и тресветлое слънце! всем тепло и красно еси: чему господине простре горячюю свою лучю на ладе вои? в поле безводне жаждею им лучи съпряже, тугою им тули затче».

Для сравнения приведу Плач Евдокии из Сказания о Мамаевом Побоище и Плач Княгини Анны из Жития Михаила Тверского.

Плач Евдокии. «Княгини же Великая Евдокея с своею снохою и иными Княгинями и с воевотскими женами възыде на златоверхии свой терем в набережный и сяде под южными окны и рече: «Оуже бо конечно зрю на тебя Великаго Князя?». А вслезах не может словеси рещи; слезы бо от очию льются аки речныя быстрины. Воздохнувь печально и шиб руце свои к персем, и рече: Господи Боже великии, призри на мя смиренную, сподоби мя еще Государя своего видети славнаго во человецех Великаго Князя Димитрея Ивановича. Дай же, Господи, ему помощь от крепкия руки твоея, да победит противныя своя! Не сотвори, Господи, яко же за мало лет брань была на реце на Калке Християном с Татары от злаго Батыя. От Калкинскаго побойща до Мамаевы рати р҃ξ лет. От таковыя же беды ныне, Господи, спаси и помилуй! Не дай же, Господи, ныне погибнути оставшему християнству! от тое бо рати Руская земля оуныла. Не на когоже бо надежи неимам, токмо на тебя всевидящаго Бога. Аз же оунылая имею две отрасли Князя Василия, да Юрья, но еще и те мали суть. Егда похизит их ветр с оуга или з запада: то не могу терпети, ни на чтоже опираяся; их или зной проразит, такоже им погибнути; а противу сему что сотворят? Возврати им, Господи, отца их по здорову: то и земля их по здорову будет, и оне во веки царствуют».

Плач Анны. «Видевшиже гроб супруга своего благоверная Великая Княгиня Анна, со многоцелебным телом Великаго Князя Михаила Ярославича, и восплакася горким плачем: источники слезные из очию своею пущаше и оутробою своею распалашеся тепле, и вперси своя биющи, и яко труба рать поведающи, и яко иарган, слатко и жалостне вещающи сице: оувы мне, любезный мой сужитниче, чесо ради оставил мя еси вдовствовати безгодно? Вскую аз прежде тебе не оумрох, да бых не видела смерти твоея, и своего вдовства ныне не сетовала? Где идеши, сокровище живота моего? Почто не проглаголеши ко мне словесе оутешна, цвете красный? Вскую рано оувядаеши, винограде многоплодный? Почто не хощеши дати от плода своего гроздия? О Великий Княже! чесо ради оуже не взираеши на мя, ниже ответна словесе подаеши мне? и почтоже и дети своя презираеши и завета какова с ними не завещаеши? О свете очию моею! почто внезаапу сице исчезаеши? звездо восточная! почто скоро на запад пришел еси и не сияеши еще своею светлостию? Господи, наю преславный Великий Княже! где твоя честь и слава? где твоя держава? Егда еси был порученым тебе от Бога людем деспота, тогда почитаем и славим был еси от всех, не точию от своих, но и от окрестных стран; ныне же мертв, аки един сый от прочих, лежиши, никимже владея. Многия страны примирил еси и многия победы показал еси; нынеже смертию побежден бысть, и изменися слава твоя, и зрак лица твоего во истление, и за многоценныя ризы, худеми и бед¬ными погребалными порты одеваешися, и вместо красных полат гроб восприемлеши. Отверзоша на тя оуста своя неправедная окаянный Кавгадый и врази твои. И Иеремиев плачь приреку: позвиздаша и поскрежеташа зубы своими, и реша: поглотим! и восплескаша руками вси минующии путем; позвиздаша и покиваша главами своими. Подобне и о тебе ныне збысться, Великий Княже. Бысть бо яко медведь ловяй тя, и приседяй яко и лев в сокровенных гна отступающа, и оудержа тя, и положи тя погибша, напряже лук свой, и постави тя, яко знамение на стреляние. Но, о сожителю мой любезный! аще дерзновение к Богу имаши, помолися о мне, сожителницы твоей, да и мою душу ныне возмет от мене и сопричтет мя тебе, и вкупе поклонимся Ему, и прославим Его». Сия и иная многая плача глаголаше. (Из Жития Михаила Ярославича Тверского, находящегося в моей Библиотеке).

(54) «В лето 6619. Вложи Бог Володимеру в сердце, и нача глаголати брату своему Святополку, понужая его на поганыя, на весну. Святополк же поведа дружини своей речь Володимерю; они же рекоша: «Не веремя ныне погубити смерьды от рольи». И посла Святополк к Володимерю, глаголя: «Да быхом ся сняли, и о том подумали быхом с дружиною». Послании же приидоша к Володимеру и поведаша всю речь Святополчю; и прииде Володимер, и сретостася на Долобьске, и седоша в едином шатре, Святополк с своею дружиною, а Володимер с своею. И бывшу молчанью, и рече Володимер: «Брате! ты еси старей; почни глаголати. како быхом промыслили о Руськой земли». И рече Святополк: «Брате! ты почни». И рече Володимер: «Како я хочю молвити, а на мя хотять молвити твоя дружина и моя, рекуще: хощеть погубити смерды и ролью смердом? но се дивно ми, брате, оже смердов жалуете и их коний, а сего не помышляюще, оже на весну начнеть смерд тот орати ло¬шадью тою, и приехав Половчин ударить смерда стрелою и поиметь лошадь ту, и жону его и дети его и гумно его зажжеть; то о сем чему не мыслите?». И рекоша вся дружина: «Право воистину тако есть». И рече Святополк: «Се яз, брате, готов есмь с то¬бою», и посласта ко Давидови Святославичю, велячи ему с собою». – Замечательно, что это же самое на¬ходится в Лаврентьевском списке, но под 1103 годом, а не под 1111-м, как тут, и сокращеннее.

Дополнение к 5-му Примечанию на стран. 353. Следует еще упомянуть о трех стихотворных переложениях Слово о полку Игореве: г. де ла Рю. Одесса. 1839; г. Минаева, СПб. 1846; г. Мея. Москва. 1850. (Москвитянин на 1850 год. № 22).

 

 

ДОПОЛНЕНИЕ 

к десятой лекции

 

Русская правда. – Мерило праведное.

 

Чтобы дополнить изучение нашей древней Сло¬весности XI и XII-го столетий, мы остановим внимание еще на двух значительных памятниках.

Первый есть законодательный – Русская Правда; второй руководство к государственному управлению – Мерило Праведное. Хотя оба памятника не прямо относятся к области Словесности, но они столько выражают общий дух народного образования, что мы не можем обойти их, не нарушив целости исторического образа умственной и нравственной жизни наших предков в такую отдаленную эпоху.

Русская Правда.

Русская Правда, открытая Татищевым в Новгородской летописи и в первый раз изданная Шлецером, как древнейший памятник нашего народного права, была предметом многосторонних исследований Русских и иностранных историков и юристов. В последнее время особенно два Профессора Московского Университета оказали в этом отношении великую услугу отечественной науке: Калачов полным изданием памятника, сличенного по всевозможным спискам, и Лешков, определивший на основаниях науки юридический смысл и народный дух Русской Правды в своем классическом труде: Русский народ и государство или История Русского общественного права до XVIII века.

Исследователи признали, что Русская Правда по изложению, за исключением некоторых статей, даже в полном составе, есть произведение конца XII-го или начала XIII-го века; но на основании кратких списков, без сомнения, может быть отнесена еще к отдаленнейшему времени. В древнейших стихиях, какие она в себе содержит, видны повсюду следы обычного права, олицетворяющего на деле ту мысль, кото¬рая встречается в памятнике государственного управления, ей современном, в Мериле Праведном: твердый закон – норов добр. Письменам передано было это право в первый раз при Ярославе I, в Новгороде, наиболее сохранившем общинное начало; далее продолжают дополнять Правду в письменном изложении Ярославовы сыновья: Изяслав, Святослав, Всеволод с советом мужей своих, а за ними внук Ярославов, Владимир Мономах, с своею дружиною. Рассматривая постепенное развитие Русского законодательства в этих трех поколениях государей, мы видим, как влиянием Христианской веры смягчается дух Правды; как дети Яро¬слава отложили убиение за голову, учредив на место его выкуп кунами; как сначала ограждена была только личность человека строгим законом, и мало-помалу ограждается при Владимире Мономахе всякая его собственность; устроиваются отношения семейные посредством законов о наследстве; обеспечиваются права матери и вдовы; уравниваются пóлы перед судом; защищена жизнь самых рабов и обеспечено целомудрие женское безчестною вирою.

Главное, чтó особенно поражает нас в этом памятнике нашего народного права, есть дух общинный, проникающий его насквозь. Этот дух превосходно исследован и определен Профессором Лешковым ( ), который назвал Русскую Правду кодексом общинности. Понятие об общине Русская Правда выражает многими названиями, как например: мiр, людие, село, торг, город, вервь. Безопасность общественная, касаю¬щаяся как лиц, так и собственности, обеспечена общиною, и ответственность за нее лежит на верви, или окрýге, и на всех ее членах. Таким образом всякое лицо, как часть большого целого, принимает участие во всеобщем благосостоянии его членов. Общине известна собственность каждого лица – и в случае татьбы (кражи) можно посредством свода дойти до виновника в ней. Торг есть одно из средств к обличению; на нем закликается, т.е. заявляется всякая пропажа. Народная молва и народный глаз становятся верными орудиями общественной полиции. Видоки и послухи, два вида свидетелей, остроумно различенные законом, имеют полную силу при таком живом общинном управлении, а не являются только немыми орудиями какого-нибудь формального судопроизводства.

Дух общины, веющий из этого древнего памятника первоначального общественного устройства в России, есть дух народа Русского, плод его жизни, всегда ему присущий и никогда его не оставляющий. Он мог уступать силе противоречащих обстоятельств; он мог искажаться от внешних влияний; но в сущности своей он всегда свойствен Русскому народу, и к нему должно относиться правительство всегда, когда желает согласить свои учреждения с народными началами и оживить их народным духом.

В языке Русской Правды Славяно-церковная стихия уступает почти совершенно место народной устной. Краткость и сила многих выражений показывают, что закон жил некогда в устном слове обычая, а потом уже был записан. Вот некоторые примеры: Потънеть ли (ударит) на смерть, то вира. – Аже борть подътнеть, то три продаже, а за дерево пол гривне. – Т все детем – а своя им воля. – Частое употребление Русских союзов: а, то, аже, указывает на то же самое. Иногда встречаются чисто просто¬народные выражения, как например: вины ему в том нетуть ( ). Так как многие древние слова в Русской Правде уже объяснены с достаточ¬ною ясностию нашими юристами, то теперь следовало бы перевести весь памятник на современный нам Pycский язык.

Мерило Праведное.

Мерило Праведное до сих пор остается не только не изданным, но даже и не было предметом исследования ни историков наших, ни юристов. Судя по своему содержанию, Мерило Праведное было настольною книгою Великих и Удельных Кня-зей, и Государей древней Руси, книгою, которая служила им руководством для суда, управления и надлежащего установления отношений между церковною и светскою властию. Многие статьи взяты из Священного Писания, из Отцев Церкви, из сборника Пчелы, из апокрифической книги Еноха праведного, из Кормчей, из постановлений Византийских Императоров: Леона философа, Алексея Комнина, Иустиниана, Константина и Романа. Здесь помещены и все сорок граней Закона градского, перевод Прохирона Императора Василия Македонянина, изданного им с сыновьями его Константином и Леоном в 870 – 878 годах. Первые 14 граней касаются брака, как первой основы гражданского общества. Далее следуют грани о сооружении храмов и благотворительных учреждений, о долгах и залогах, о найме, о составлении общин, о завещаниях, свидетелях, о поставлении Епископов и священников и проч. ( )

Все это содержание показывает, что Мерило Праведное, по большей части, перевод с Греческого. Но есть в нем и Русская стихия: таковы выписки из Нестора летописца; устав церковный Св. Владимира; Суд Ярославль или Правда Русская; Устав Владимира Всеволодовича; выписки 16-го правила Иоанна, митрополита Русского, и 17-го правила Илии, епископа Новгородского; сказание Симеона, епископа Тверского, вставленное после. В заключении находим статью о власах и о других обычаях: она, конечно, относится к постригам, обычаю, входившему в воспитание князей ( ). Самое заглавие памятника первоначально, по всему вероятию, переведено было с Греческого, но со вставками Русскими. Вот оно: «Сия книгы Мерило Праведное, извес истинный, свет уму, око слову, зерцало совести, тьме све-тило, слепоте вожь, припутен ум, съкровен разум, прикрут помысл, пастырь стаду, кораблю кормник, волком ловец, татем пес, воро¬нам сокол, нетопырем солнце, оку квас, ( ) червем соль».

При Мериле Праведном вместо предисловия встречается Послание учительное, по всему вероятию, переведенное с Греческого. Конец этого Послания: Не разсея ли ны Бог по лицу всея земли? – заимствован из слова Кирилла Митрополита, помещенного при его Правиле 1274 года. В одном списке оно надписано Великому Князю Православному Русскому вообще; в другом В. Князю Ярославу Святославичу, сыну Святослава Ярославича, внуку Ярослава великого, умершему в 1129 году ( ); в третьем отнесено к В. Князю Василию, сыну Александра Невского. В самом тексте Послания встречаются имена Михаила и Володимира, но неизвестно каких. Если Мерило Праведное в начале XII века надписывалось уже для Ярослава Святославича, удельного Князя Муромского, то должно предполагать, что оно гораздо ранее было в употреблении у Великих Князей.

В одном Сборнике учительное послание найдено было с именем Стефана Пермского и надписано Димитрию Донскому ( ). Один из списков Мерила Праведного, принадлежащих Синодальной библиотеке, писан в 1587 году при Царе Феодоре Иоанновиче и с благословения Митрополита Дионисия. По всем этим данным ясно видно, что у высших духовных лиц было в обычае списывать эту книгу и подносить ее всем предержателям власти, Князьям Великим и Удельным, и Царям, в назидание и руководство.

Чтобы познакомить с литературным характером этого памятника государственной мудрости в древние времена Руси, мы приведем некоторые мысли и отрывки из первой его части, служащей общим введением к статьям отдельным. Мерило Праведное начинается толкованием Афанасия Александрийского на некоторые царственные псалмы, касающиеся суда. «Бог ста в сборе богом: боги сии не идолы, но человеки. Аз Бог учиних все князи, яко боги, власти держати... Бе и диявол князь Ангелом и за гордыню спаде: тако всяк презорив князь падает и не встает. – Воскресни из мертвых, разори земную мысль, яко ты наследиши во всех языцех... Ум судит в правду. Праведный судия всходит от степени на степень, от разума на разум и от силы в силу».

Поучительное послание начинается изложением величия, премудрости и всемогущества Божия. Носитель власти земной прежде всего должен погрузить мысль свою в эти свойства Божии – и вот почему: «Аще знаема ти будут Божия, то во свете еси Божии, и свет мiрови, око вселенней ума чистотою, свет видя и к свету правя подвластныя». Тогда ты узнáешь, что от вышнего Промысла принял правление над родом человеческим не для того, чтобы только о своем пещись и свое житие править, но все обладаемое спасать от треволнения. Разумей, что ум твой должен быть стражем татям, ловцом волкам, губителем всякому зверю. Не бойся шума волнений, ни потаенной брани, скрываемой лукавством; будь благорассуден, чтобы вред от одного не перешел на многих. Исправляй без злобы, как хитрый врач, леча вред, режет, но творит сие без гнева». Указать на все не¬строение мiра человеческого, причиненное падением человека, и на призвание Князя и членов семьи его способствовать устроению того, чтó расстроено, духовный учитель указывает на те законы и постановления, которыми он должен руководиться в великом деле строения земли своей.

Приведем теперь отрывки, особенно значительные по мыслям.

От Пчелы. Градская душа закон есть; души исшедши, тело падет: тако и град без за-кона. Того ради добре стоят, идеже гражане князя слушают, а князь закона. Та власть крепка, в нейже вси боятся закона аки мучителя; не вещь к закону, но закон к вещи бывает. Идеже закони мнози, ту и обиды многы... Твердый закон – норов добр... Красота граду мужество, а телу риза, а души слово мудро, а слову истина, а вещи добродеяние.

От Иоанна Златоуста о цареве достоинстве. Тот царь истинный, кто воздержится от ярости и зависти и сладости, и ум свой соблюдет свободным, и не даст владеть душою своею сластолюбию. Кто ум свой приставит над страстями душевными, тот может владеть и людьми по закону божественному. Кто хочет над людьми властвовать, а сам работает ярости, буйству и сластолюбию: тот будет в посмешище людям; златой венец он носит, украшенный драгоценными камнями, а целомудрием он не венчался; тело его, хламидою покрытое, все просветилось, а душа его осталась скверною. Он не знает, как исправить власть свою. Кто собою не умеет владеть, как других может вести к закону Божию? Царь венцем ума не приищет: ум ведь царствует. Персидские цари перед жертвою беседуют о правоверии, перед питием о целомудрии, перед исполчением о мудрости.

О силе слова. Коню дано ржание, волу рев, псу лай, лютому зверю рыкание: то их знаменует. Так и человеку дано слово: то его град и стена, оружие и сила.

От Пчелы о княжении. Покоряйтеся всякой человеческой твари Господа ради, Царю как владеющему, правителям как посланным на месть злым и на похвалу добрым. Князь мipa сего правда. Потщись, чтобы ничто не утаилось от тебя бывающее в людях, как бы княжить над ними радостно и щадить власть свою.

Троих ненавидит душа моя: старика сластолюбца, нищего нахала, богатого лгуна.

Князю о трех вещах напоминать надобно: первое, что он над людьми владеет; второе, что закон поручен ему; третье, что власть времен¬ная истлевает.

Душу имей как воеводу, тело как воина, а ум свой как церковь Божию, и храни чистоту в любви. Тьмят облака солнце, страсти ум.

Поты рождают славу, а труды подают венец.

О власти. Бесчиние знаменует самовластие, а чин являет владеющих. Каков властелин града, таковы и живущие в нем; каков судия людям, таковы и слуги его.

Обычай у людей всегдашний – узнавать то, чтó говорят властители. Если узнáют, что думают они одно, а делают другое, – тогда ни запрещения не боятся, ни делам не подражают. Держи в сердце, чтó ты хочешь сказать и сотворить: явится оно несомненно на позор народу и не может никак утаиться. Если при жизни ты уйдешь от жестокого слова, то после с дерзновением будет истина проповедуема.

От Пчелы о судьях. Судьям подобает не прилагать человеколюбия к законному повелению. Многие дают слово, а истину крадут. Два меха мы носим: один перед собою; в него кладем чужие грехи, а сзади свои.

От книг Еноха праведного, прежде потопа. Кто презирает лицо человека, тот презирает и лицо Господне: гнев и суд великий на того, кто плюет на лицо человеку. Блажен, кто направляет сердце свое на всякого человека так, чтобы помочь судимому, поднять сокрушенного, зане в день великого суда все то приложится на весы ему.

Правость суда всего более зависит от состояния души судящего, потому что «истинныя правды не имея преже лежащия в души его... суда исправить не может».

Св. Евагрия о властелях. Поставлен ли ты в царский сан, или судией земли своей, или строителем граду своему, и многие тебе кланяются, идут к тебе малые и великие, славные и неславные, принося тебе дары и к ногам припадая: то благо от Бога тебе даровано – блюди его. Если кто, желая победить соперника, подкупит тебя мздою, и ты осудишь человека неправедно, – вспомни, что ты осудил носящего образ Божий, за которого пролита кровь Христова.

Слово о гордости. Не сочтем того за великое, что нас люди боятся. Величаешься ли ты силою и властию, то поведай мне: чтó за сила, чтó за власть, человеками поставленная? Поставлен ты царем: будь внутри себя царь самому себе: владыка и царь не тот, кого зовут таким, но кто таков умом правым. Если же нет, только имя понапрасну носишь. Скажешь: да разве нет при мне меча? разве не имею власти отнять имение? И я скажу тебе: все то имеешь, но это одно внешнее сияние власти. И на все это есть сила враждебная, перед которою и твоя издали плеча покажет. Воле того ничто не страшно, ни его мыслям, кто божественное учение принимает и прилепляется к такому источнику.

По Ефрему. Бог вместо себя избрал вас на земле и, вознесши, на престоле Своем посадил. Милость и жизнь положил Он у вас. Разумейте, что вы отцы мipy. Писано: князь мiру сего правда. А вы поставляете на свое место властелей и тиунов, мужей не богобойных, язычных, злохитрых, суда неразумеющих, правды не смотрящих, судящих в пьянстве, судом спешащих, когда Бог повелел не одним днем вещь испытать, грабителей и мздоимцев, гордостию и величанием возносящихся... Пилат, умыв руки, предал Иисуса и сказал: чтó мне роды Твои? Жиды отдали Тебя мне, кровь Твою взяли на себя и на чад своих. Но сим Пилат не оправдался.

К тебе, Князю, плачут, а ты не мстишь, держишь истину в неправде, любишь беззакон¬ные прибытки и ради их напустил злого судью на людей своих. Писано: «Не добр позор лисица в курех, и нелепо льву овцы паствити, един вълк всю чреду възмутить, один тать на все стороны мерзит. Царю неправедну, все слуги под ним беззаконны суть». Лисица в курятнике, лев и волк в овчарне напоминают нам Крылова. Выписка из Ефрема может быть Русским сочинением.

Так исполнен истины и правдиво смел был назидательный голос Церкви перед лицом власти предержащей. Всегда проповедуя подданным повиновение и никогда не подвигая их на бунт, она имела и полное право и святую обязанность говорить истину лицам властным, которые принимали учительное слово ее в духе покорности Тому, Кем всякая власть, будучи освящена, обращается на пользу мipy и людям.

Степан Шевырёв


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"