На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

История  
Версия для печати

Матросская революция. 1917 год

Продолжение. Главы 4-6

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

РОЖДЕНИЕ ЦЕНТРОБАЛТА

 

***

Между тем, в Гельсингфорсе, Кронштадте и в Ревеле с каждым днем множились конфликты, грозившие вот-вот перерасти в кровавые разборки. Судовые комитеты выясняли отношения с командным составом кораблей, матросы кораблей конфликтовали с матросами и солдатами береговых частей. Серьезные разногласия наметились между матросами военно-морских баз северного побережья Балтики с военно-морскими гарнизонами южно-балтийских баз, где в авторитете были исключительно меньшевики и эсеры. Началась нешуточная конкуренция и между кораблями. Так матросы «Павла I» считали себя организаторами революции, тогда как на эту же роль претендовали не менее амбициозные матросы с линкора «Петропавловск». Серьезные разногласия были между просидевшими в тылу всю войну командами линкоров и крейсеров и реально воевавшими командами миноносцев и подводных лодок. Первые желали бунтовать и убивать офицеров. Вторые желали воевать с врагом вместе со своими офицерами, с которыми прошли огонь и воду. Ситуация требовала немедленно создания некого выборного органа, который бы взял ситуацию в свои руки.

Инициаторами создания общефлотского выборного органа стали матросы «Павла» и их оппоненты с крейсера «Адмирал Макаров». Команды кораблей этих обратились с призывов ко всем матросам Балтики: «…Флот раскололся на несколько частей, вырабатывающих каждая отдельно свои правила взаимоотношений жизни и службы на судах и в командах…. Мы для пользы общего дела, полного единения чинов флота, демократической свободы и защиты России полагаем необходимым иметь общий Совет депутатов Балтийского флота, в котором были бы представители всех судов и дивизионных комитетов… Этот Совет будет выразителем воли личного состава всего флота…»

Обращение команд линкора «Республика» (так матросы переименовали «Император Павел I») и крейсера «Адмирал Макарова» наши отклик у матросов. Все желали установления какого-нибудь порядка в своей среде. Если отсутствовали законы, то матросы желали чтобы ими руководили их же «авторитеты» «по понятиям».

Именно в эти неспокойные апрельские дни 1917 года в Гельсингфорс в качестве большевика-агитатора приехала Александра Коллонтай. В этой поездке ее сопровождал член РСДРП (б) мичман Ф.Ф. Раскольников. Имея чин мичмана, но, ни дня не служивший на флоте не служил, Раскольников имел в партии большевиков (за неимением лучшего) авторитет главного специалиста по морским делам. Однако в Гельсингфорсе А.М. Коллонтай неожиданно обнаружила, что никакого реального авторитета Ф.Ф. Раскольников среди матросов не имеет. Едва Раскольников начинал говорить, его непременно освистывали и сгоняли с трибуны. Зато ее приятно удивил, матрос, которого ей рекомендовал В.А. Антонов-Овсеенко, уверяя, что тот пользуется авторитетом у матросов и может помочь организовать митинги. Этим матросом и был П.Е. Дыбенко. В тот день он показал, что авторитет у него действительно есть. Он одним зычным окриком, а то и кулаком, мог в одну минуту привести в чувство матросскую толпу и заставить ее слушать оратора. И хотя авторитет этот строился именно на нахрапистости и угрозе применения физической силы, выбирать Коллонтай не приходилось. Как бы то ни было, но именно П.Е. Дыбенко обеспечил А.М. Коллонтай массовость на митингах и лично сопровождал ее по кораблям, на которых Коллонтай выступала. При этом, по шатким корабельным трапам он переносил ее на руках. Именно тогда Коллонтай и положила глаз на красивого, сильного и молодого матроса. Именно тогда она поняла, что партия в лице Дыбенко может заполучить хорошего матросского вожака, поддержка которого в надвигающихся революционных событиях может стать определяющей. Кроме этого красавец матрос понравился и ей и как мужчина. Так начался знаменитый и скандальный роман, растянувшийся на шесть бурных лет. В своем дневнике Коллонтай запишет, что во время первой встречи Дыбенко «рассеянно оглядывался вокруг, поигрывая неразлучным огромным револьвером синей стали». Тут уж классика учения Фрейда, когда подсознание рождает соответствующие образы...

Началу бурного романа способствовало и то, что Коллонтай, не смотря на свои сорок пять, еще сохраняла черты красоты и элегантность аристократки. При этом она была одержима идеями «свободной революционной любви», «любовью пчел трудовых» – доступной и ни к чему не обязывающей и всегда была готова проверить эти идеи на практике. К тому же Коллонтай всегда нравились молодые мужчины, а Дыбенко был на семнадцать лет моложе ее.

А.М. Коллонтай являлась одним из самых авторитетных членов партии большевиков, уже была членом Исполкома Петроградского совета, участвовала в работе 7-й (Апрельской) конференции РСДРП (б) 1917 года от большевистской военной организации. Она была в числе немногих делегатов, полностью поддержавших позиции В.И. Ленина, изложенные в «Апрельских тезисах», а потому пользовалась особым доверием Ильича. Через каких-то полтора месяца Коллонтай станет и членом ЦК РСДРП (б).

Для Дыбенко было очевидно, что установив отношения с Коллонтай, он сможет обеспечить себе такое будущее, о котором не смел раньше и мечтать. Кроме этого Коллонтай была дочерью генерала и бывшей женой генерала. Для матросской массы этот факт был так же весьма весомым. Кто еще из матросов мог похвастаться, что спит не только с известной революционеркой-большевичкой, но и с дважды генеральшей? Я уже не говорю о том, что в чисто интеллектуальном плане Коллонтай находилась на несколько порядков выше предмета своего обожания, а потому сразу же принялась ненавязчиво учить Дыбенко теории и практики революции, надолго став для него мудрым наставником.

Называя вещи своими именами, в апреле 1917 года А.М. Коллонтай и П.Е. Дыбенко просто нашли друг друга. Оба были просто необходимы один другому в плане революционной борьбы, необходимы друг другу для повышения личного авторитета и дальнейшей личной карьеры. Что касается влюбленности Коллонтай в Дыбенко, это у меня никаких сомнений не вызывает. Был ли по-настоящему влюблен Дыбенко, сказать сложно, но, по крайней мере, революционерка-генеральша была ему на тот момент симпатична. Так партией большевиков была одержана внешне незаметная, но на самом деле весьма важная победа в труднейшей борьбе за матросские массы – приобретен чрезвычайно ценный и перспективный союзник.

 

***

Тем временем, группа наиболее инициативных матросов под началом Н.А. Ховрина и Г.И. Силина разработала проект будущей организации Центрального комитета Балтийского флота, сразу же прозванного Центробалтом.

Уже во время первой встречи Дыбенко рассказал Коллонтай о скором образовании Центробалта и о том, что в случае своего избрания туда, он будет твердо отстаивать среди матросов большевистскую линию.

Вернувшись в Петроград, Коллонтай сразу же рассказала товарищам по партии о своей находке и высказалась за то, чтобы матроса Дыбенко избрать в образуемый Центробалт. Дело в том, что только что вернувшиеся на флот матросы-большевики, несмотря на свой личный авторитет среди матросов, в высших кругах партии большевиков пока никакого веса не имели, так как последнее время провели в тюрьме. В ЦК их просто не знали. Зато за П.Е. Дыбенко сразу начали ратовать и В.А. Антонов-Овсеенко, и в особенности сверхавторитетная А.М. Коллонтай, бывшая тогда, как мы уже говорили, одним из руководителей большевистской военной организации, т.е. непосредственно занимавшаяся партийными организациями в армии и на флоте. И если уж сама Коллонтай лично нашла для партийной работы на Балтийском флоте подходящего человека и ратует за него, то кто же будет против? Разумеется, что при такой мощной поддержке, ЦК единодушно рекомендовал большевистской организации Гельсингфорса кооптировать Дыбенко в члены Центробалта. Вот так, достаточно случайно, Павел Ефимович и стал главной надеждой и опорой большевиков в Гельсингфорсе.

Думаю, что для гельсингфорских большевиков указание ЦК о выдвижении Дыбенко в члены Центробалта было весьма неприятной неожиданностью. Но приказ, есть приказ, тем более, что именно партия большевиков выделалась тогда наиболее крепкой партийной дисциплиной.

А страсти в Гельсингфорсе разгорались все больше. Против проекта Н. Ховрина и Г.Силина высказались офицеры, меньшевики и правые эсеры. Но сторонников образования Центральный комитет Балтийского флота было больше. 29 апреля 1917 года Центробалт был создан. В 1-й состав Центробалт вошло 33 человека (по другим данным, 31), в том числе 6 большевиков и 4 сочувствующих. Председателем Центробалт, при самом горячем участии А.М. Коллонтай и В.А. Антонова-Овсеенко, был избран матрос-большевик П.Е. Дыбенко, заместителями матросы Ф.И. Ефимов и Р.Р. Грундман (оба беспартийные), секретарем матрос М. Заболоцкий, членами исполкома Центробалта матросы И. Соловьев, Лопатин, А. Штарев, П. Чудаков и А. Синицын. По воспоминаниям П.Е. Дыбенко, большевиков в исполкоме оказалось лишь двое – он и матрос И. Соловьев. По некоторым данным большевиком на тот момент был и матрос А. Синицын. Остальных членов исполкома советские историки осторожно характеризовали, как «сочувствующих большевикам». Помимо этого для подготовки общебалтийского флотского съезда при Центробалте была создана комиссия под началом матроса Г.И. Силина.

Отметим, что получив назначение на столь высокий пост, «большевицкий» Центробалт сразу же единогласно объявил о своем полном признании верховенства Временного правительства над флотом и о неукоснительном исполнении всех правительственных решений. Сразу же вступать в конфронтацию с новой властью матросы не захотели. Центробалту самому надо было еще «встать на ноги», а, во-вторых, правительство пока никаких антиматросских действий еще не предпринимало.

Однако неожиданное для многих появление Центробалта вызвало понятное раздражение центральной власти. С самого первого дня образования ЦКБФ было ясно, что он станет головной болью и для правительства, так как матросы наглядно продемонстрировали, что не желают никому подчиняться вообще.

Местом пребывания Центробалта матросские депутаты избрали вполне комфортабельный транспорт «Виола». Центробалт объявлялся «высшей инстанцией всех флотских комитетов Балтийского флота, без одобрения которой ни один приказ, касающийся жизни Балтийского флота, не может иметь силы» и имел право контроля деятельности командования, за исключением оперативных и технических вопросов. Первым что сделали члены Центробалта – приняли устав, исключавший свою зависимость от породившего его Гельсингфорского совета. Дело в том, что в Совете преобладали меньшевики и правые эсеры. В Центробалте же большинство имели левые эсеры, анархисты и большевики, которым более «правые» конкуренты были совсем не нужны.

Дальше больше, и уже вскоре Центробалт объявил Гельсингфорскому Совету настоящую войну. Повод нашелся быстро, это был т.н. «займ свободы». Совет выступил за займ, Центробалт против. В конце концов, Совет все же переборол «центробалтовцев», но всем было ясно, что это только начало противостояние.

А вскоре ситуация в Центробалте серьезно изменилась. Дело в том, что, прибрав власть к рукам, Временное правительство начало предпринимать меры к наведению порядка на флоте. Это сразу же породило противостояние с Центробалтом, которое завершилось только после октября 1917 года.

После создания Центробалта на Балтийском флоте сразу же возникло двоевластие. С одной стороны командование флотом осуществляли командующий флотом, его штаб и вся вертикаль командной власти, а так же назначенные на флот комиссары Временного правительства. С другой стороны появился Центробалт и вся выстроенная им независимая властная вертикаль замыкавшихся на него судовых и полковых комитетов. Более того, вскоре после учреждения Центробалта, командиры кораблей Балтийского флота стали выбираться судовыми комитетами. Поэтому вполне логично, капитан 1 ранга Г.К. Граф в своих воспоминаниях крайне отрицательно оценивал деятельность Центробалта и, считая, что комитет во многом способствовал скорейшему развалу флота.

С самого начала было очевидно, что взаимопонимания и доверия между этими структурами не будет. Что стоило только желание центробалтовцев «демократизировать офицерский состав». На деле это значило, что отныне только Центробалт может утвердить того или иного офицера при назначении на новую должность. Без решения Центробалта командующий флотом был бессилен осуществлять кадровые перемещения офицеров, которых теперь не назначали сверху, а избирала команда. Порой центробалтовцы «либеральничали» и даже (опять же в обход комфлота!) присваивали избранному командой командиру внеочередные звания. Но это были скорее исключения из правил.

Что касается офицеров, то они не слишком интересовались Центробалтом, пока это не начинало касаться их лично. Из воспоминаний офицера эсминца «Гайдамак» А.П. Белоброва: «Существовал в это время какой-то Центробалт, и помещался на императорской яхте «Полярная звезда». Деятельность этого комитета до нас не доходила. Кто состоял в этом комитете, и кто их выбирал туда, мы на «Гайдамаке» не знали, и также не знали, что они там делают. Тем не менее, в работах по истории этого периода времени всюду отмечаются популярность, приобретенный на флоте авторитет и огромная роль Центробалта. Это происходит потому, что историки пишут по документам, а деятельность Центробалта ограничивалась именно документами. Они писали протоколы, но постановления их до кораблей не доходили и фактически оставались без исполнения».

Чем вообще занимался Центробалт первого созыва? Прежде всего, он утверждал решения комитетов кораблей и береговых частей, организовывал всевозможные совещания, собрания, митинги, осуществлял контроль за порядком на кораблях и в береговых частях, присматривал за офицерским составом, причем в первую очередь, за командующим флотом и его штабом.

Возможно, что кто-то подумает, что Центробалт сразу же распорядился поднимать на кораблях красные флаги революции. Увы. Как это не покажется странным, такого решения центробалтовцы не приняли. Центробалт по этому поводу заявил: «Признавая, что русский военный флаг должен быть изменен, с тем, чтобы завоеванная свобода нашла символическое выражение, Центральный комитет Балтийского флота считает, что изменение флага может быть произведено лишь об­щефлотским съездом, а потому впредь до тех пор, пока съезд не решит этого вопроса, Андреевский флаг в дей­ствующем флоте ввиду военного времени должен быть признан нашим военным флагом. Центральный комитет Балтийского флота приглашает все корабли и организа­ции флота высказаться об изменении рисунка флага, для того чтобы весь собранный материал был представлен на общефлотский съезд». До начала сентября 1917 года никаких изменений во флагах на флоте не произошло. Впрочем, над «Виолой» «центробалтовцы» подняли особый ими самими придуманный флаг – красное полотнище с перекрещенными якорями и вышитыми буквами «Ц.К.Б.Ф».

По примеру балтийцев, матросы Черноморского флота и флотилий также начали создавать свои выборные организации. Так были созданы Центральный комитет Каспийской военной флотилии (Центрокаспий), Центральный комитет флотилии Северного Ледовитого океана (Целедфлот) и другие. Но такого авторитета, как у Центробалта у них, разумеется, не было. Что касается Центроблта, то он с каждым днем набирал силу, осознавая себя уже не просто матросским комитетом, но особым законодательно-исполнительным органом, который может и должен решать вопросы во всероссийском масштабе.

 

***

16 (29) апреля в Петрограде произошло событие, поразившее всех своим цинизмом. В этот день Временное правительство организовало на Невском проспекте крупную манифестацию. При этом участниками ее стали инвалиды войны. Часть из них (безногих) везли на автомобилях. Демонстрация шла под лозунгами: «Отечество в опасности! Пролитая нами кровь требует войны до победы! Товарищи солдаты! Немедленно в окопы!», «Вернуть Ленина Вильгельму», «Война, Победа и Свобода!», «Война до почетного мира!», «Да здравствует Временное правительство и Совет Солдатских и Рабочих Депутатов!»

Ну, казалось бы, демонстрация, как демонстрация, мало ли их было в те дни, тем более, что идти будут инвалиды войны, своей кровью и увечьями заслужившие право говорить «свою» правду о войне. Однако когда о готовящейся манифестации узнали в Центробалте, там решили иначе – разогнать безногих и безруких, чтобы навсегда отвадить от поддержки Временного правительства.

Разгон беззащитных инвалидов был поручен, расквартированному в столице 2-му Балтийскому флотскому экипажу, во главе с матросами И.Н. Колбиным и С.Г. Пелиховым. Матрос И.Н. Колбин сообщил, что «повстречавшись с демонстрирующими грузовиками на Невском, мы им предложили свернуть свои плакаты и подобру-поздорову ехать в лазареты».

На самом деле матросы вместе с солдатами 6-й тыловой автомастерской атаковали демонстрантов и начали их избивать, вырывая и рвя транспаранты, безногих просто выбрасывали из автомобилей. Безнаказанное избиение инвалидов среди бела дня в самом центре столицы произвело гнетущее впечатление на петербуржцев. Что касается власти, то никаких мер против матросов принято не было. Возможно, что правительство еще не чувствовало в себе силы, чтобы начать открытую борьбу с революционными матросами. Возможно, что оно не хотело обострять отношения с Центробалтом, надеясь на его лояльность по отношению к себе. Увы, матросы этого жеста правительства не оценили.

 

ГЛАВА ПЯТАЯ

«КРОНШТАДСКИЙ ИНЦИДЕНТ»

 

Уже к концу апреля большевистское руководство осознало, что несколько увлеклись «левой» поддержкой матросов, которые могли наломать дров и погибнуть без всякой пользы и для большевиков, как и для терпеливо подготавливаемой ими социалистической революции. На апрельской конференции РСДРП (б), осудившей выявившееся в апрельской демонстрации «левое» направление (во главе с С.Я. Багдатьевым), члены ЦК во главе с В.И. Лениным усиленно убеждали матросских делегатов проявить терпение и не горячиться с «моментом захвата власти». 27 апреля «Солдатская правда» (в то время орган Военной организации при ЦК РСДРП(б)) опубликовала статью, в которой осудила резолюцию Гельсингфорсского Совета от 22 апреля.

Тем временем, качнувшись влево, матросский маятник, хотя и ненадолго, двинулся в правую сторону. В Советах военно-морских баз Балтийского флота временно усилились сторонники правительства. Под влиянием правого давления флотские Советы в конце апреля – начале мая вопреки мнению большинства матросов приняли резолюции в поддержку образования коалиционного ми­нистерства и займа «свободы» Временного правительства. Этим Советы просигнализировали Временному правительству, что на Балтийском флоте не все так плохо и там имеются сторонники высшей исполнительной власти. В тоже время такие действия Советов усилили социальный раскол на флоте и в реальности еще больше обострили противоречия матросов с Временным правительством. Как отреагировали на это матросы? Они начали переизбирать Советы, куда начали продвигать наиболее радикальных своих представителей.

И уже в мае месяце снова заставил говорить о себе всю Россию Кронштадт. Все началось с того, что в результате состоявшихся 4 мая перевыборах Кронштадтского Совета самой многочисленной фракцией там стали большевики, проводившие в тот момент наиболее грамотную пропагандистскую работу среди матросов. Из 298 депутатов 93 являлись большевиками, 91 эсерами, 46 меньшевиками и 68 беспартийными. Как видно, разрыв между большевиками и эсерами был незначителен, но эсеры все же отставали, а потому их депутаты в Совете стремились любым способом оттеснить своих более удачливых конкурентов, сыграв при этом левацком настрое кронштадцев и их патологической неприязни к любой высшей власти.

Согласно воспоминаниям Ф.Ф. Раскольникова, в апреле 1917 года большевистская ячейка в Кронштадте насчитывала, вместе с ним, всего 5 человек, из которых только два были матросами, да и то бывшими (участник мятежа на броненосце «Потемкин» в 1915 году Орлов и бывший каторжанин Ульянцев). Двое других имели к флоту весьма отдаленное отношение. Сам Раскольников, несмотря на то, что фактически бросил обучение на гардемаринских курсах, ради партийных дел, был все же произведен в мичманы и определен вахтенным начальником на стоявшее на приколе в Кронштадте старое учебное судно «Освободитель» (бывшая «Рында»). Впрочем, по его же словам, он сам появлялся, только переночевать.

Борьба между большевиками и эсерами разгорелась в Кронштадтском Совете уже 6 мая, когда обсуждался вопрос о власти и о земле. На заседании эсеры удачно атаковали большевиков «слева». В то время как последние рассуждали на общие темы, доказывая необходимость замены центральной власти в некой неопределенной перспективе, эсеры предложили осуществить конкретные незамедлительные меры для установления своей собственной матросской власти на местах, несомненно, завысив реальные возможности кронштадтцев. Это была явная авантюра, но матросам предложение эсеров понравилось. Чтобы не потерять популярность, местным большевикам пришлось голосовать за эсеровские предложения.

Что касается членства матросов в революционных партиях в 1917 году, то в реальности достоверно опрелделить партийное членство того или иного матроса весьма сложно. Дело в том, что прием в партии был настолько прост, что многие матросы переписывались из одной партии в другую по несколько раз, практически после каждого нового понравившегося им партийного агитатора. Некоторые умудрялись состоять одновременно сразу в нескольких партиях. При этом такая ситуация считалась нормальной и никого нисколько не смущала.

В книге воспоминаний «Кронштадт и Питер в 1917 году» Ф.Ф. Раскольников писал: «Запись в партию была тогда чрезвычайно упрощена. Достаточно было заявления секретарю, одной-двух соответствующих рекомендаций – и любому желающему без замедления выдавался партийный билет». При этом Раскольников несколько приукрашивает реальную ситуацию. На самом деле все обстояло проще – партийные билеты просто продавали, а то и раздавали своим приверженцам, которые, в свою очередь, раздавали эти билеты всем желающим на кораблях и в воинских частях. В результате этого и получалось, что на линкоре «Республика» в один день числилось одновременно до 600 большевиков и почти столько же левых эсеров, притом, что вся команда линкора насчитывала 800 человек.

Все тот же Ф.Ф. Раскольников вспоминал: «Во время поездок тов. Рошаля по кораблям бывали случаи, что целые суда просили записать их в партию. По словам Рошаля, общее число сочувствовавших нашей партии достигало в то время колоссальной цифры в 35 000 человек, хотя формально членами партии состояло не свыше трех тысяч…»

И в этом случае Ф.Ф. Раскольников несколько смегчает ситауацию. На самом деле все было намного циничней. Фактически партийные функционеры зачатую просто торговали партийными билетами

Так 10 июня во 2-й Балтийский флотский экипаж было передано незаполненных 20 билетов партии большевиков. Их просто раздали желающим и те заполнили их сами. Массовый прием в партию также мог объясняться потребностью в денежных средствах. У большевиков, в отличие от их конкурентов, согласно уставу, членство было платным. Вступительный взнос для матросов и солдат составлял 75 копеек, а ежемесячный – 25 копеек.

Вот как описывал получение партийных билетов РСДРП(б) в петроградском бронедивизоне в своих показаниях фельдфебель В.Д. Никифоров: «Васильев Сергей, Сидоров Иван, Иванов Петр откуда-то получили членские билеты Военной организации. Билеты эти с печатью раздавал Иванов Петр и с каждого брал по 50 коп. (видимо, со скидкой! – В.Ш.), членский взнос. Билетов было продано довольно много». Фельдфебель не искушен в партийной риторике, поэтому откровенно и пишет – «продали». Рядовой бронедивизиона Г.А. Ершов подтвердил эти показания: «Знаю лишь, что еще до отпуска моего, рядовой Иванов (Петр) предлагал мне взять «билет», чтобы ходить на все собрания большевиков свободно, но я отказался». Справедливости ради, следует сказать, что в деле наращивания партийных рядов меньшевики и эсеры ни чем не отливались от большевиков. Что же касается анархистов, то там вообще не надо было никаких партийных битлетов – хочешь быть анархистом – будь им, не хочешь – не надо! Полная свобода!

 

***

 

В начале мая новый военный и морской министр А.Ф. Керенский вынужден издать приказ, в котором говорилось «что недоверие к командному составу подрывает мощь армии и флота». Кроме этого А.Ф. Керенский приказом объявил и «Положение об основных правах военнослужащих», которое значительно ограничивало права солдат, завоеванные в первые дни революции, что вызвало в армии и на флоте сильное недовольство.

Из книги воспоминаний «Кронштадт и Питер в 1917 году» Ф.Ф. Раскольникова: «А.Ф. Керенский посетил Кронштадт, толку от этого посещения было не больше, чем от первого. Из воспоминаний Ф.Ф. Раскольникова: «Он (А.Ф. Керенский – В.Ш.) проехал прямо в Кронштадтский Совет, где впал в очередную истерику и по своему обыкновению грохнулся в обморок. После того как его отходили с помощью стакана холодной воды, он стрелой помчался в Морской манеж. Там собралось довольно мно­го народа. Мы с Рошалем (соратник Ф.Ф. Раскольникова по партии, из недоучившихся студентов – В.Ш.) тоже поспешили туда. Керенский уже стоял еа трибуне, истерически выбрасывая в воздух отдельные отрывистые слова; он плакал, потел, вытирал носовым платком испарину, одним словом, всячески подчеркивал свое нечеловеческое изнеможение… Во время речи Керенского мы с Рошалем сговорились между собой и решили отказаться от приветствия его как представителя Временного правительства и приветствовать лишь как товарища председателя Петросовета. Произнесение речи было поручено Рошалю. После того как Керенский залился слезами, для своей приветственной речи взял слово Рошаль. Он расколол Керенского на две половины, отделив министра юстиции от тов. председателя Петросовета. После того как Рошаль окончил, Керенский судорожно бросился к нему и, с покрасневшими глазами, с застывшими в них слезами, совершенно неожиданно заключил Семена в свои объятия. Со стороны Керенского это был в буквальном смысле слова иудин поцелуй. Затем Керенский крупными шагами порывисто отправился к автомобилю, сел в него и уехал – только его и видели».

А 13 мая в Кронштадте произошло событие, получившее название «Кронштадтского инцидента». Суть «инцидента» заключалась в том, что кронштадские матросы не пожелали выполнить распоряжение комиссара Временного правительства, который попытался самолично назначить начальником гарнизонной милиции своего протеже. Заметим, что начальник милиции отвечал за порядок в Кронштадте и имел для этого большие полномочия. Поэтому не мудрено, что матросы, усмотрев в распоряжении правительственного комиссара ущемление своих прав не только в настоящем, но и в будущем, отреагировали на это весьма резко.

13 мая исполком Кронштадтского Совета принял постановление: «Единственной властью в городе Кронштадте является Совет рабо­чих и солдатских депутатов, который по всем делам государствен­ного порядка входит в непосредственный контакт с Временным пра­вительством...»

Может быть, на этом бы все и закончилось, но 16 мая во время утверждении резолюции исполкома в Совете эсеры снова перешли в наступление и внесли в постановление важную поправку: «…по делам госу­дарственного порядка входит в непосредственные сношения с Петро­градским Советом рабочих и солдатских депутатов». За принятие данной поправки единодушно проголосовали представители всех левых партий в Кронштадтском Совете за исключением нескольких меньшевиков и беспартийных. Кроме этого эсеры требовали не только фактически установления матросской независимости в Кронштадте, но и немедленную посылку вооружённых матросских агитаторов по всей России,

Таким образом, если в первом варианте постановления кронштадтцы, хотя и объявляли себя единственно законной властью на острове, но все же признавали в масштабах государство верховенство правительства, то во втором варианте они уже полностью проигнорировали правительство, декларировав, что по государственным вопросам будут общаться исключительно со своими коллегами из Петрограда. Более того матросы с подачи эсеров были готовы поднять против правительства и российские регионы. Фактически Кронштадт декларировал не непризнание Временного правительства, как законной государственной власти, но и пытался спровоцировать на открытое противостояние с ней всю остальную Россию. Заметим, что была лишь середина мая 1917 года, т.е. с момента начала революции не прошло и трех месяцев, а новая государственная власть уже продемонстрировала свою полную беспомощность перед балтийским флотом. Налицо был крупный успех левых партий. Эсеры, анархисты и большевики могли праздновать достаточно серьезную победу в своем противостоянии с высшей властью.

Как знать, возможно, принятое кронштадтскими матросами постановление так и осталось бы на бумаге (мало ли резолюций подобного толка принималось в то время!), но вокруг решения кронштадцев подняла страшный шум правительственная и либеральная печать, что фактически и создало сам «инцидент». По страницам газет ходили сенсационные сообщения об образовании самостоятельной «Кронштадтской республики», о подготовке кронштадтских кораблей к обстрелу Петрограда, о выпуске там собственных денежных знаков и т.п. Это было неправдой, но это будоражило умы обывателей и еще больше настраивало их против балтийских матросов, которые теперь выглядели не только как садисты-убийцы, но и как изменники Отечества и сепаратисты. При этом пресса в подстрекательстве матросов обвинила почему-то одних большевиков. Эсеры, в силу своих связей в том же правительстве, остались в тени.

Заметим, что впоследствии в советские время историки, естественно, приписали написание антиправительственной резолюции себе, игнорируя реальных ее авторов – эсеров. Но тогда, только что вернувшийся из заграницы вождь большевиков В.И. Ленин, очень негативно отреагировал на появление левацкой инициативы кронштадцами. И это притом, что в связи с «инцидентом», авторитет большевиков (как, впрочем, и эсеров) в Кронштадте значительно вырос. После падения популярности большевиков среди матросов, в период апрельского кризиса, это было большим тактическим успехом. Объективно, майское выступление кронштадцев явилось одним из факторов того, что к осени 1917 года большевики оказались на пике своей популярности среди матросов и смогли извлечь из этого для себя максимальную пользу. В своих мемуарах Ф.Ф. Раскольников считает, что отрицательно к кронштадтской резолюции В.И. Ленина во многом настроил А.В. Луначарский, который 16 мая в Кронштадтском Совете произносил речь против анархизма. По мнению Л.Д. Троцкого, В.И. Ленин считал, что кронштадцы приняли резолюцию о непризнании Временного правительства, «зарвавшись». Л.Д. Троцкий оценивал его отношение к ним как «суровое». Но, честно говоря, кронштадцам было глубоко плевать, что думал о них В.И. Ленин. Это большевики нуждались тогда в матросской поддержке, а не наоборот!

В книге воспоминаний «Кронштадт и Питер в 1917 году» Ф.Ф. Раскольников писал: «Митинг на Якорной площади был в полном разгаре; тов. Луначарский с горячим воодушевлением произносил страстную речь, когда к трибуне, у которой стояли С. Рошаль и я, сквозь густую толпу протискались прибежавшие из Совета товарищи, которые сообщили новость, поразившую пас своей неожиданностью. Оказалось, что после нашего ухода, при обсуждении вопроса о Пепеляеве, Советом была вынесена резолюция об упразднении должности назначенного сверху правительственного комиссара и о принятии Кронштадтским Советом всей полноты власти исключительно в свои руки. Это постановление в первый момент поразило нас своим непредвиденным радикализмом. Дело в том, что в то время наша партия, выдвигавшая лозунг о переходе власти в руки Советов во всероссийском масштабе, в Кронштадтском Совете была еще в меньшинстве. Вот текст резолюции: «Единственной властью в городе Кронштадте является Совет рабочих и солдатских депутатов, который по всем делам государственного порядка входит в непосредственный контакт с Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов»

Сколько ни выступали Луначарский, Рошаль и раскольников, матросы их проигнорировали. А затем раскольников был вызван в Петроград «на ковер» к В.И. Ленину.

Об этой встрече с вождем большевиков он вспоминал так: «Мы отворили дверь. Тов. Ленин сидел, вплотную прижавшись к письменному столу, и, низко наклонив над бумагой свою голову, нервным почерком бегло писал очередную статью для «Правды».

Закончив писать, он положил ручку в сторону и бросил на меня сумрачный взгляд исподлобья.

Что вы там такое наделали? Разве можно совершать такие поступки, не посоветовавшись с ЦК? Это – нарушение элементарной партийной дисциплины. Вот за такие

вещи мы будем расстреливать, – принялся меня отчитывать Владимир Ильич.

Я начал свой ответ с объяснения, что резолюция о переходе власти в руки Кронштадтского Совета была принята по инициативе беспартийных…»

Раздражение Ленина понятно, и пусть его обещание расстрелять своих соратников за плохую работу, это, всего лишь, фигура речи, но разозлен кронштадтскими матросами Ильич был в те дни не на шутку. Кронштадцы в своем желании быть революционнее всех революционеров могли попросту дискредитировать саму идею Советов, на которую так рассчитывали большевики. Но раздражен кронштадцами был не только Ленин. Провозглашение независимости от центральных властей Кронштадтом вызвало самую негативную реакцию Временного правительства. Резкая реакция проправительственной прессы и самого правительства на неприятные новости из Кронштадта объяснялись, в отличие от негодования В.И. Ленина, вполне понятным стремлением не допустить двоевластия в стране, а так же хоть как-то наказать кронштадцев за безнаказанные убийства офицеров в феврале-марте. Временное правительство неоднократно обсуждало обстановку в Кронштадте и командировало туда министров И.Г. Церетели и М.И. Скобелева, для уточнения обстановке и переагитации матросов. Обстановку министры выяснили, но с переагитацией у них ничего не вышло. На митингах их освистали.

А затем удар по матросам нанес Петроградский Совет, к которому они апеллировали в своей резолюции. 26 мая состоялось экстренное заседание Петроградского Совета, осудившее кронштадтцев. На следующий день на 3-м съезде партии эсеров А.Ф. Керенский высказал удовлетворение такой позицией Петроградского Совета, подчеркнув, что Совет принял антикронштадтское решение «без всякого его влияния», а о действиях самих кронштадтцев отозвался, что матросы просто недостаточно развиты. Думается, в словах А.Ф. Керенского сквозила обида не только на матросов Кронштадта, но и на матросов Гельсингфорса, которые фактически выгнали его из военно-морской базы.

3 июня начал работу 1-й Всероссийский съезд Советов. По воспоминаниям присутствовавшие там делегатов от Кронштадта, чуть ли не каждый «соглашательский» оратор считал нужным обвинить их в сепаратизме и в развязывании гражданской войны, что, в принципе, соответствовало действительности.

В основе поднятого в результате «Кронштадтского инцидента» шума, была еще очень свежая память о февральско-мартовских матросских самосудах. Отсюда и искренняя вера журналистов и не только их, что положение в Кронштадте должно быть самое ужасное. Но вот парадокс! Как раз по причине кровавого характера революционных событий в городе и в обстановке послереволюционного безвластия кронштадцы в апреле-мае были уже склонны к установлению на острове собственной сильной власти и вследствие этого своего матросского порядка. Что касается офицеров, то фактически к этому времени от руководящей роли они были полностью отстранены. Что же касается гражданского самоуправления, то в перенасыщенном воинскими частями Кронштадте гражданская администрация никакого авторитета не имела никогда.

А так как реальной властью мог быть только некий новый революционный выборный орган, то им и стал местный Совет. К тому же в крепости еще помнили первый опыт 1905 года по организации Советов. Как отмечал, например, матрос-большевик И.П. Флеровский в своей книге «Большевистский Кронштадт в 1917 году», «…в Кронштадте был полный порядок. Под страхом строжайших кар, вплоть до конфискации имущества и выселения, было запрещено пьянство. В результате на улицах не встречались пьяные и подвыпившие. Из Кронштадта были выселены проститутки, которыми кишела дореволюционная крепость…». Принятие вышеупомянутой поправки кронштадтскими депутатами было вызвано не желанием конфликтовать с центральной властью, а зафиксировать положение, сложившееся в городе, и ещё больше поднять авторитет городской власти.

Что касается большевистского руководства, то они сначала серьезно переоценили стихийную «левизну» кронштадтских матросов, которая могла привести к самым печальным последствиям. Уже через день после приня­тия «левой» поправки кронштадтцев, туда, по поручению В.И. Ленина, при­был член ЦК партии Г.Ф. Федоров, который заявил руководителям крон­штадтских большевиков, что ЦК не одобряет решения Кронштадт­ского Совета, и потребовал немедленного их выезда в Петроград «на ковер» к В.И. Ленину. В беседе с руководителем большевистской фракции в Кронштадтском Совете Ф.Ф. Раскольниковым В.И. Ленин заявил, что декларирование Со­ветской власти в одном Кронштадте сепаратно от всей остальной России – это утопия и оценил позицию большевистской фракции в Совете как попустительскую, как нарушение эле­ментарной партийной дисциплины, за которое следует расстреливать. Осудил «левые» заявления кронштадтских большевистских руководителей и Л.Д. Троцкий. Он прибыл в Кронштадт и принял активное участие в урегулировании «инцидента», причем делал это так, чтобы не испортить отношений с матросами. На заседании Петроградского Совета 26 мая Троцкий эффективно оправдывал кронштадтцев, ссылаясь на «двоебезвластие» в стране.

21 и 28 мая большевистская газета «Правда» опубликовала специальные статьи в защиту Кронштадта, в которых, тем не менее, просматривалось осуждение резолюции кронштадтцев как преждевременной. На заседании Петербургского комитета РСДРП(б) 30 мая В.И. Ленин открыто заявил. что «инцидент» принёс большой вред партии.

При этом мягкая критика большевистскими руководителями кронштадтского инцидента, как «левого» перегиба, позволила им остаться в рамках «товарищеской оппозиции, не подорвав доверие к ним со стороны кронштадтцев. К этому невольно приложило руку и Временное правительство, объяснявшее левые инициативы кронштадтцев «кознями большевиков». В результате «инцидента» большевики неожиданно для себя получили огромный выигрыш. Вместе с ростом авторитета Кронштадта в ходе «инцидента» вырос и авторитет лозунга «Власть Советам!», отстаиваемого ими.

Привлечённые большим шумом вокруг Кронштадта, туда потянулись многочисленные делегации с мест, которых немало прибывало тогда в столицу. В Кронштадте они обнаруживали резкое расхождение действительности с тем, что писали о матросах газеты. В обстановке разочарования в новой центральной власти эти делегаты не могли не высказывать поддержку Кронштадту. Положительно о Кронштадте в те дни отзывался и ряд иностранных корреспондентов, побывавших там. В результате этого кронштадтские матросы почувствовали вкус победы и уже не давали возможности Исполкому своего Совета «отработать назад». Формально «Кронштадтский инцидент», с помощью большевиков, закончился компромиссом, но, как справедливо писал В.И. Ленин в сентябре 1917 года, для министров Временного правительства этот компромисс был «жалким». Его условия были далеки от цели полного подчинения Кронштадта, которая изначально ставилась Временным правительством. Кронштадт де факто стал если еще не полностью независимой от правительства территорией, то уже, по крайней мере, полузависимой.

Газетная шумиха в мае-июне 1917 года, как и после февральско-мартовских самосудов, снова сработала на популярность Кронштадта, но только уже не на скандально-революционную, а на революционно-демократическую. Если в марте Кронштадт был пугалом революции, то уже в апреле ее рупором! Почувствуйте разницу! В результате этого кронштадтцы получили уникальный опыт построения местной демократии и взаимоотношений с центральной властью. Этот опыт обеспечил высокий авторитет Кронштадту во всех дальнейших революционно-демократических процессах, вплоть до трагической развязки в 1921 году.

В книге воспоминаний «Кронштадт и Питер в 1917 году» Ф.Ф. Раскольников писал: «…Наши враги уже создали Кронштадту большую рекламу… Ввиду этого Кронштадт беспрерывно посещался различными делегациями. Они приезжали с полномочиями от своих масс для ознакомления на месте, с создавшимся у нас положением и для осведомления о сущности большевизма и об его приложении на практике. Делегации с фронта почти постоянно гостили у нас, сменяя одна другую. Обычно, после официальных выступлений в Совете, мы приглашали делегатов осмотреть наши учреждения, открывая им всюду полный доступ, а в заключение использовали их для выступления на митингах на Якорной площади».

Особенно приятен был кронштадцам приезд делегации рабочих Донбасса. Шахтеры полностью разделяли взгляды матросов. Чтобы помочь им в революционной борьбе из Кронштадта в Юзовку были отправлены несколько матросов-агитаторов.

Анархист В.М. Волин, который, начиная с лета 1917 года, часто бывал в Кронштадте, был в восторге от «Кронштадтского инцидента». Позднее он отмечал, что все пребывавшие на остров делегации просили матросов прислать в свои края пропагандистов и революционную литературу. «Можно без преувеличения сказать, что вскоре не осталось ни одной области, ни одного уезда, где бы ни провели несколько дней кронштадтские посланцы, советовавшие решительно захватывать землю, не подчиняться правительству, переизбирать и укреплять Советы, бороться за мир и продолжение революции». В.М. Волин, как и другие анархистские вожди, всё-таки явно преувеличивал последствия «инцидента». Но достигнутая победа оказалась, тем не менее, неожиданно масштабной. Она как бы давала индульгенцию кронштадтским «левакам» за февральско-мартовские грехи и не могла ещё более не вскружить им голову. Это вскоре и сказалось на дальнейших событиях, связанных с июньской демонстрацией.

 

***

 

Между тем в Гельсингфорсе продолжал быстро набирать популярность Центробалт. Это не осталось без внимания Временного правительства, и уже 9 мая в Гельсингфорс прибыл военный и морской министр А.Ф. Керенский. Министр хотел выяснить обстановку на Балтийском флоте, а так же обаять и попытаться «приручить» Центробалт. Керенский не терял надежды, что ему удастся договориться с матросами по самому главному на тот момент вопросу – по вопросу о войне. Вопрос отношения к войне с Германией стал главным разногласием между революционными матросами Балтики и Временным правительством с момента образования последнего. Матросы требовали немедленного окончания войны и демобилизации, а обо всем остальном не хотели и слушать. Позиция Временного правительства выражалась лозунгом «война до победного конца» и была достаточно четкая и понятная. Уже четвертый год шла кровопролитная и изнуряющая война, в которой наконец-то наметился победный перелом (если брать общее соотношение сил Антанты и Тройственного Союза), поэтому надо было, лишь еще немного продержаться и выстоять, чтобы миллионы уже погибших соотечественников не были напрасной потерей и победно закончить войну, получив все причитающиеся выгоды державы-победительницы. Ну, а после заключения мира, можно было бы думать о дальнейшей демократизации и социализации. В принципе, на таких позициях находилось тогда большинство и революционных партий, которые буквально умоляли матросов прекратить разброд и анархию, немного потерпеть и, если уж не воевать самим, то хотя бы не мешать, это делать другим. Но не тут-то было! Балтийцы возомнили себя вершителями судьбы России. Им было плевать на жертвы и интересы государства. Они вкусили власти, поняли, что могут диктовать свою волю правительству и отказываться от своего диктаторского положения вовсе не собирались. Что касается автора, то у него сложилось мнение, что в глубине души матросам было в принципе, глубоко наплевать, будет продолжаться война или нет. Противостояние правительству в вопросе о войне было для них лишь поводом показать свою силу и сверхреволюционность и заставить новое руководство России с этой силой и откровенно левацким «закидоном» считаться. Почему я так говорю? А потому, что пройдет совсем немного времени и те же самые матросы будут с пеной у рта критиковать большевиков за позорный сепаратный мир с Германией и требовать продолжения той же самой войны, против которой они несколькими месяцами назад сами же

рьяно выступали. Что касается большевиков, имевших, как известно, с Германией свои собственные отношения (пресловутый «пломбированный вагон», деньги германского Генштаба на революцию и т.д.) то их задачи и цели в данном случае полностью совпали с взглядами балтийцев в мае-июне 1917 года. Это открывало перед большевиками хорошие перспективы к будущему взаимовыгодному сотрудничеству и использованию матросов в своих партийных интересах.

К приезду военного и морского министра А.Ф. Керенского командование флотом готовило, положенную ему по должности, торжественную встречу. Что касается Центробалта, то он демонстративно вынес решение об отмене всяких торжеств. Тогда за организацию встречи Керенского взялся Гельсингфорский Совет. Отношения между конкурирующими структурами стали еще напряженней. После выступления Керенского на Совете там была принята резолюция о революционной войне с Германией до победного конца.

Тем временем на «Виоле» собрались все члены Центробалта в ожидании Керенского. Настроены они были решительно. Из воспоминаний П.Е. Дыбенко: «Накануне приезда Керенского представители Финляндского областного исполнительного комитета совместно с командующим Балтфлотом и несколькими членами Центробалта устроили совещание о порядке встречи министра. На совещании было принято следующее решение: для встречи министра выделить от всех частей флота и армии почетные караулы, выстроив их шпалерами от вокзала до здания Гельсингфорсского исполнительного комитета. Встречать министра на перроне при выходе из вагона будут: командующий флотом, председатели областного исполнительного комитета, Гельсингфорсского исполнительного комитета, представители от меньшевиков и эсеров и в последнюю очередь – представитель от Центробалта. В связи с принятым решением по флоту был отдан соответствующий приказ. Однако через несколько часов после состоявшегося совещания вернулись из командировки большинство членов Центробалта и, узнав о состоявшемся решении, созвали пленум Центробалта. На заседании было принято следующее решение. Приказ командующего о параде в части, касающейся флота, отменить. Министра могут встречать по своему желанию гуляющие на берегу. Командующему флотом поручается согласовать вопрос, с пехотным командованием о посылке на вокзал к приходу поезда оркестра. Получив решение Центробалта, командующий флотом, представители областного и Гельсингфорсского Советов, меньшевистские и эсеровские лидеры, негодующие, явились к нам на маленькую «Виолу». Грозя Центробалту от имени министра репрессиями, требовали отменить принятое решение. Центробалт остался непреклонен, оставив в силе принятое решение. К 11 часам утра в день приезда морского и военного министра Керенского перрон Гельсингфорсского вокзала и прилегающая к вокзалу площадь представляли сплошное море голов. Среди разношерстной публики, пришедшей встретить и приветствовать «народного» министра, большинство состояло из представителей гельсингфорсской буржуазии и обывательщины. Почти совершенно отсутствовали рабочие, от имени которых собрались приветствовать Керенского меньшевики и эсеры.

К перрону медленно подходил поезд с министром. Море голов зашевелилось. Представители местной власти во главе с командующим флотом построились в «кильватер», приготовившись чинно приветствовать министра. С повязанной рукой, на перрон вышел Александр Федорович в сопровождении кавалькады юных адъютантов. Навстречу – громовой раскат «ура». Встречающий один за другим подходят с приветствиями, выражая свою преданность и радость по случаю приезда столь долгожданного гостя. Пришла и коя очередь приветствовать от имени Центробалта. Рапортую, стараясь точно выразить требования и пожелания Балтфлота. Поморщился министр, но, видно, на народе не счел удобным прервать не по душе пришедшийся ему рапорт. По окончании приветствий министр в сопровождении командующего флотом и представителей местной власти в автомобиле отправился в здание Гельсингфорского Совета на торжественное заседание. Центробалт не был приглашен на торжественное заседание в знак наказания за непокорность.

Возвратившись на «Виолу», доложил о происшедшем Центробалту. Приверженцы Керенского остались очень недовольны. Они были уверены, что теперь Центробалту несдобровать. Министр соизволит за непочтение нас арестовать и разогнать. Торжественное заседание длилось около трех часов. В эти столь длинные, «томительные» часы мы все же не теряли надежды, что в конечном итоге министр смилуется и соизволит посетить маленькую «Виолу» и ее обитателя – непокорный Центробалт. Его посещение было необходимо для разрешения ряда спорных вопросов и с правительством и с командованием флота.

Вдруг телефонный звонок. Подхожу к аппарату:

Слушаю. Центробалт.

У телефона секретарь народного министра Керенского – Онипко. Министр Керенский приказал всему Центробалту ровно к четырем часам дня явиться на «Кречет» к командующему Балтийским флотом.

Помилуйте! Центробалт ведь учреждение. Мы полагаем, что не учреждение ходит к министру, а министр – в учреждение. У нас ряд срочных и существенных вопросов, требующих немедленного разрешения. Доложите министру, что мы просим его зайти к нам.

Онипко ушел. В Центробалте – опять споры. Все надежды на возможность прихода министра как будто рухнули.

Помилуйте, как это не придет? Ведь он же морской министр? Приехал-то он на флот, как же он обойдет нас?

Недолго тянулись эти споры и нетерпеливые ожидания.

Министр, выйдя из Совета, прямо направился на «Виолу». Встретили его по старому морскому обычаю – с фалрепными, рапорт отдали и пригласили на заседание. Министр нервничает и заявляет, что у него только полчаса свободного времени, которое он и может уделить нам.

Наш маленький зал не вмещает всех гостей. Многие остаются в коридоре. Чтобы не терять времени открываю заседание.

Слово для приветствия предоставляется народному министру Керенскому.

С жаром, с дрожью в голосе, с нотками плохо скрываемой злобы, красноречиво приветствует и тут же «по-отечески» пробирает нас министр. Говорит красно, да не о деле. Вдруг, забыв дисциплину, встает один из членов Центробалта, матрос Ховрин, и заявляет:

Товарищ председатель! Я полагаю, что мы собрались не для митингования, а чтобы разрешить ряд практических вопросов. Полагаю, что господину министру следовало бы прямо перейти к делу.

Товарищ Ховрин, я вам ставлю на вид, что вы позволяете себе прерывать министра.

Но Керенский уже потерял равновесие; судорожно сжав кулаки, он обрывает свою речь и бросает:

Состав Центробалта придется пересмотреть. Адъютант, запишите.

Соглашаюсь с ним, что, и по нашему мнению, некоторые элементы (подразумеваю меньшевиков) следует удалить, ибо они мешают планомерной работе.

Между тем один за другим, с готовыми резолюциями, подкладываем проекты и доклады, в том числе и злосчастный устав. Не знаю, что повлияло на Керенского, может быть, просто не доглядел, но на уставе появилась его подпись и надпись: «Утверждаю».

Вряд ли П.Е. Дыбенко в рассказанной им истории, врал, скорее всего, так все и было.

Итак, матросы, дымя папиросами и перебивая министра, когда им этого хотелось, вставляли свои замечания. Думаю, что его специально провоцировали. Не выдержав, Керенский сорвался и заявил, что состав Центробалта надо пересмотреть. На этом все, собственно, и кончилось. Освистанный «центробалтовскими», он в спешке покинул «Виолу».

Спасая свое лицо, в тот же день освистанный Керенский помчался на линкор «Республика», чтобы исправить ситуацию и заручиться поддержкой хотя бы там. Судя по всему, Керенский вообще не понимал, куда он попал и что происходит вокруг него. Там Керенскому выставили перечень вопросов, скорее похожих на ультиматум. Балтийцы потребовали у правительства немедленного уравнения пенсий, субсидий и пособий без различия чинов и званий, отделения церкви от государства и школы от церкви, поддержку пропаганды социалистических идей, повсеместного образования крестьянских Советов, заключения мира без аннексий и контрибуций на основе самоопределения народов, немедленной передачи всех помещичьих и монастырских земель крестьянским комитетам. Это были не просто политические вопросы, это была целая политическая и социальная программа. Были и личные нелицеприятные вопросы к министру. Керенский попался в настоящую ловушку. Как он не изворачивался, но был освистан. Матросы объявили его ответы «неудовлетворительными» и прогнали с корабля.

По существу, в данном случае матросы выступили уже как самостоятельная политическая сила, имеющая и собственные политические задачи, и свою конечную политическую цель. Понял это или нет Керенский – неизвестно, но тот факт, что после этого он не убыл в Петроград, а еще раз попытался исправить положение, говорит о том, что, скорее всего, так ничего и не понял. Иначе бы министр повел себя совершенно иначе, ведь с каждым новым посещением кораблей он только ухудшал отношение матросов к себе.

Разумеется, что полным провалом закончились визиты Керенского и на линкор «Петропавловск», и на крейсер «Россия», где ему даже не дали выступить.

Отныне между Временным правительством и лично Керенским с одной стороны и матросами Балтики началась открытая конфронтация. Злопамятный Керенский сразу же напечатал серию статей о «предателях дела революции с линкора «Республика» и Петропавловск». Судком «Республики» выступил в печати с решительным протестом против «гнусных обвинений буржуазных и черносотенных борзописцев» и опубликовал заданные Керенскому вопросы.

Вслед за этим прошло собрание судкомов всех стоящих в Гельсингфорс кораблей, на котором был выражен протест против «клеветы буржуазной печати».

Война с правительством, таким образом, была начата, но до ее победного конца было еще очень далеко. Впрочем, первый бой матросы выиграли вчистую. После столкновения с Керенским авторитет Центробалта в глазах матросов заметно вырос.

Затем в атаку на правительство ринулся Кронштадт, где матросы не желали довольствоваться вторыми ролями в разыгрываемом грандиозном политическом спектакле. Началось с того, что 13 мая Кронштадский Совет решил, что отныне начальник городской милиции должен выбираться кронштадцами. Тогда же было определено, что по всем вопросам, касающихся города и дислоцируемого в нем флота Временное правительство должно контактировать исключительно с Советом. Однако 16 мая кронштадцы передумали и залепили Временному правительству еще одну оплеуху, постановив: «По делам государственного значения Совет входит в сношение с Петроградским Советом, кроме этого было решено, что уже не только начальник милиции, а вообще все административные должности в городе замещаются членами исполнительного совета или же ими назначаются.

Реакция была предсказуемой. И Временное правительство, и Петроградский Совет расценили решение кронштадтцев, как акт отложения Кронштадта от России. В прессе заговорили уже о независимой «Кронштадской демократической матросской республике». В печати поднялся большой шум, причем критика была во многом справедлива, так как кронштадтцы действительно перегнули палку в своем революционно-демократическом рвении. Однако эффект получился совсем не такой как ожидали авторы травли Кронштадта. Как и в феврале, Кронштадт стал популярен по всей стране. О нем говорили, спорили, его проклинали, им восхищались, но равнодушных в отношении его не было. Со всей России в Кронштадт потянулись делегации, чтобы лично удостоверится в ситуации «Кронштадтской республики».

Партия эсеров считала, что кронштадтцы зарвались и раскачивают политическую ситуацию в сложный для Отечества момент. Меньшевики в более мягкой форме, но были с ними согласны. Анархисты, разумеется, были только за как можно большую демократию, так как в их представлении последовательная демократизация должна была в конечном итоге привести к полной анархии. Что касается большевиков, то в лице В.И. Ленина война Кронштадта с официальным Петроградом только приветствовалась. Вождь РСДРП (б) рассматривал Кронштадт как детонатор надвигающейся новой революции. Именно в это время, имея в виду Кронштадт, он писал, что «на местах революция зашла дальше, чем в Питере».

Любопытно, что в 1919 году на 6-м съезде РСДРП(б), выступая, один из руководителей кронштадтских большевиков И.П. Флеровского заявил с трибуны, что «знаменитая Кронштадтская резолюция принадлежит не нам, а эсерам». По воспоминаниям Л.Д. Троцкого, Ленин, якобы, говорил ему, что кронштадцы, приняв резолюцию о непризнании Временного правительства, окончательно зарвались, т.е. говорил практически тоже, что и эсеры. При этом Троцкий оценивал отношение Ленина к матросам Кронштадта в данном вопросе, как «суровое». Ряд историков считают, что отрицательно к кронштадтской резолюции В.И.Ленина во многом настроил А.В. Луначарский, который 16 мая в Кронштадтском Совете произносил речь против анархизма и был освистан матросами.

Между тем Временное правительство лихорадочно искало средства воздействия на мятежников. Решено было политически разоружить Кронштадт, раскассировав его главарей по отдаленным гарнизонам. Но это легко было решать в столичных кабинетах, однако никто не подумал, как все будет выглядеть в реальности. 21 мая в Кронштадт выехали председатель Петроградского Совета лидер меньшевиков Н. Чхеидзе и член ЦК партии эсеров А. Гоц. Через день эту бригаду усилили министрами-«социалистами» Скобелевым и Церетели. Прибывшие потребовали от Кронштадтского Совета отменить резолюцию от 16 мая. Однако все закончилось для гостей плачевно. Их почти сразу же выдворили с острова, а матросы обратились с воззванием «К народу всей России», заявив, что кронштадтцы остались на левом фланге великой армии русской революции», что они верят в то, что вскоре вся власть в стране перейдет в руки Советов рабочих, солдатских и матросских депутатов.

Что касается Гельсингфорского Совета, то он полностью поддержал кронштадтцев, отпечатав их воззвание и распространив его среди матросов и солдат. Выразил свою полную поддержку Кронштадту и Центробалт. Таким образом, весь Балтийский флот фактически публично заявил о совсем неповиновении Временному правительству, как правительству, которое не проводит никаких реальных демократических реформ. Что касается самих кронштадтцев, то они вовсе не собирались отсиживаться на острове, а сразу же направили во все военно-морские базы флота и армейские части своих агитаторов. В составе делегаций были, по большей части, большевики левые эсеры и анархисты: мичман Ф.Ф. Раскольников, матросы Н.Ф. Измайлов, И. Колбин, С. Семенов, Н. Баранов и т.д.

Хуже всего приняли посланцев Кронштадта в Ревеле, где местные правые эсеры и меньшевики были весьма популярны и тамошние матросы поддерживали правительство. Впрочем, и в Ревеле, в конечном счете, все закончилось достаточно мирно и дружелюбно.

Но и правительство не собиралось так легко сдаваться. И ответный ход вскоре последовал. Для приведения в чувство балтийцев решено было использовать законопослушных черноморцев, среди которых в тот момент преобладали правоэсеровские и меньшевистские настроения.

 

***

 

Следующим этапом борьбы за влияние на матросов должен был стать 1-й съезд моряков Балтийского флота. Решение о проведении общебалтийского съезда было принято 2 мая 1917 года. Это было инициативой Центробалта. В результате съезда «центробалтовцы» хотели упрочить свои позиции на флоте и стать полноценным руководящим органом флота.

Драка на съезде предстояла нешуточная. Из воспоминаний П.Е. Дыбенко: «На съезде придется выдержать неравный бой: против маленькой группы большевиков будут выступать ревельцы, представители коалиционного правительства, заместитель военного и, морского министра ставленник Керенского Лебедев, делегация черноморцев во главе с лейтенантом Вербовым и лжематросом Баткиным, с ними же комиссар Керенского Онипко и враждующие соседи – Гельсингфорсский Совет. Антонов-Овсеенко подбадривает. С ним мы разработали тактику нашей группы во время съезда и мероприятия для обработки делегатов. Решено прибывающих делегатов из Ревеля разместить в общежитии вместе с кронштадтцами и поручить кронштадтцам обработку ревельцев. К выступлению Лебедева пропустить побольше матросов с «Республики» и «Петропавловска» и в нужный момент сорвать его речь. Черноморцам не давать решающего голоса».

Из воспоминаний матроса-большевика Н.А. Ховрина: «Черноморская делегация произвела на петроградскую буржуазию сильное впечатление. Разбив на четыре группы, ее направили в Кронштадт, Гельсингфорс, Ревель и в воинские части Северного фронта. В Кронштадте и у нас призывы черноморцев не встретили отклика. Член одной из этих групп некий Фельдман (один из вожаков мятежа на броненосце «Потемкин» в 1905 г. – В.Ш.) опубликовал в петроградской буржуазной газете ругательную статью о Балтийском флоте. В ней он доказывал, что на кораблях упала дисциплина, ослабла их боеспособность. Это печатное выступление вызвало у балтийцев негодование. Делегаты-черноморцы вынуждены были опубликовать в «Волне» (газета большевиков в Гельсингфорсе – В.Ш.) заявление о своем отмежевании от Фельдмана. Но это им уже мало помогло. На митингах их освистывали».

В ответ на приезд черноморской делегации в целях лечения Балтфлота от «анархии и разложения» Центробалт послал приветственную телеграмму в Севастополе с указанием, что они с радостью ждут черноморцев, но просят принять и их ответную делегацию для ознакомления с положением дел в Черноморском флоте под началом анархиста матроса Чугунова.

Приехав в Севастополь, балтийцы начали там действовать весьма энергично и на редкость цинично. Первым делом они пожурили черноморцев за то, что те еще не поубивали своих офицеров, дали практические советы, как это лучше устроить. При этом вели себя в Севастополе посланцы революционной Балтики не как гости, а как хозяева. Они задирали черноморских офицеров, поносили адмиралов, пили и дебоширили. Такая удаль пришлась по вкусу и многим местным матросам. Кому же не понравиться такая развеселая жизнь, когда можно безнаказанно хамить начальникам, пренебрегать службой, пить и митинговать!

Павел Дыбенко признает: «Посланные нами представители в Черноморский флот по прибытии на место оказались, с одной стороны, «плохими» дипломатами, а с другой, как говорится, забравшись в чужой огород, начали по-своему хозяйничать. Делегация Балтфлота, прибыв в Севастополь и ознакомившись с настроениями моряков на кораблях, на обширном митинге потребовала убрать адмирала Колчака как самого отъявленного контрреволюционера и предателя революционных моряков. Результатом деятельности делегации Балтфлота и чернофлотцев явилось перерождение чернофлотцев, которые, сорвав шпагу со своего властелина адмирала Колчака (странно, что прослуживший на флоте уже пять лет, Дыбенко так и не узнал, что морские офицеры носят кортики, а не шпаги – В.Ш.) и, бросив ее за борт корабля, потребовали от Временного правительства убрать из Черноморского флота Колчака. Действия нашей делегации не обошлись без «неприятностей» для Центробалта: черноморские комитетчики по телеграфу запросили подтвердить правильность полномочий делегации и в первую очередь – ее председателя товарища Чугунова, угрожая в противном случае арестом делегации. Много потом Центробалту пришлось писать «дипломатических писем», дабы оградить свою делегацию от возможности ареста на обратном пути в Балтфлот с докладом о своей работе. За «разложение» черноморцев Керенский, еще пуще прежнего, стал метать огненные стрелы против Балтфлота и в первую голову – против Центробалта...»

В целом обмен делегациями между братскими флотами особого удовольствия не доставил ни тем, ни другим, но определенные последствия имел.

Из воспоминаний Дыбенко ясно, что «центробалтовцы» к предстоящей схватке за власть готовились основательно, без лишних сантиментов, отбросив в сторону такие понятия, как демократичность, честность и порядочность. Конечная цель, как говорится, оправдывала средства.

 

***

 

1-й съезд Балтийского флота начал свою работу 25 мая в Гельсингфорсе и продолжался в течение двух недель до 15 июня. Съезд должен был решить немало животрепещущих для моряков Балтики вопросов и, в первую очередь, определить статус высшего выборного флотского органа – Центробалта. Всего на съезд собралось 220 делегатов от всех военно-морских баз и, корабельных соединений и береговых частей. В советское время писали, что более трети делегатов были большевиками и им сочувствующие, около четверти – эсеры, меньшевики и анархиста, а остальные – беспартийные. Однако понятие «сочувствующе» это большая натяжка. В то время, когда даже членство в партиях матросы меняли по несколько раз в неделю, а порой и по несколько раз в день, после очередного оратора на митинге, серьезно говорить о неких сочувствующих не приходится. Думается, что большевиков на съезде было не больше, чем представителей их конкурентов по политической борьбе.

Как и следовало ожидать, представители всех революционных партий развернули на съезде упорную борьбу за упрочение своих позиций. В результате разногласий президиум так и не выбрали. Против списка Центрабалта (куда были включены в большинстве представители Гельсингфорса и Кронштадта) весьма яростно выступили представители Ревеля и других баз южного берега Балтики. В итоге президиум съезда возглавил эсер в крейсера «Адмирал Макаров» Рубанин, а его товарищами (т.е. заместителями) были избраны матросы Дыбенко и Маркин. В первый же день работы съезда возникли и другие разногласия. Ревельцы потребовали доверия Временному правительству и выполнения всех приказов военного и морского министра Керенского. Ревельцев поддерживали представители Петрограда и Або. Однако большинством голосов эти претензии были отклонены. Затем едва не подрались председатель съезда Рубанин со своим замом Дыбенко. Последний в знак протеста покинул президиум, обложив напоследок председателя отборным матом. Следующий день был посвящен отчетам Центробалта за месяц его существования по разным направлениям. Дыбенко выступал с нападками на командующего флотом и его штаб, обвиняя их в игнорировании Центробалта, а также на Гельсингфорский Совет, проводивший политическую линию меньшевиков.

Затем со своего поста был смещен председатель эсер Рубанин. На его место делегаты избрали командира линкора «Андрей Первозванный» («Республика») капитан 2 ранга И.И. Лодыжинского, вступившего к этому времени в партию эсеров. И снова «центробалтовцам» пришлось отбивать нападки ревельцев. В конце концов, ревельцы отступили, хотя порой перепалки грозили перейти врукопашную.

Камнем преткновения стало выступление матроса-большевика Н.Г. Маркина, который предложил жесткую вертикаль подчинения судовых комитетов Центробалту, предложение Маркина после бурных дебатов так и не утвердили, усмотрев в них угрозу матросской демократии. Снова схватились за грудки Рубакин с Дыбенко. Эсер Рубакин всячески поносил и Центробалт, и лично Дыбенко, обвиняя последнего в любовных шашнях с большевичкой Коллонтай, и как следствие этого, в предательстве общематросских интересов в пользу узко большевистских. Но драку снова удалось предотвратить. В результате дальнейшего голосования большинством голосов съезд все же высказался за доверие к Центробалту.

Затем обсуждали устав Центробалта. Опять скандалили ревельцы, требуя принятия устава, разработанного штабом флота и комиссарами Временного правительства и ограничивавшего права Центробалта, делая его подчиненным комфлоту. Центробалтовцы, естественно, возражали. После «бурного заседания» (как гласят документы) «центробалтовцам» удалось отстоять свои права, с минимальным преимуществом. В принятом уставе значилось, что «Центробалт есть высшая инстанция для всех флотских комитетов и высший выборный орган и что «ни один приказ, касающийся жизни флота, исключая чисто оперативной и, связанной с ней технической деятельности, не имеет силы, без одобрения ЦКБФ».

Сам же Центробалт стал отныне подотчетен исключительно съезду моряков Балтийского флота. В те дни авторитет Центробалта среди матросов был велик, как никогда. Согласно принятому уставу, Центробалту поручалось контролировать «все приказания, постановления и распоряжения, касающиеся общественной, политической и внутренней жизни флота, откуда бы они ни исходили». Это значило, что отныне, без санкции Центробалта ни один приказ, касающийся Балтийского флота, не мог иметь силы. Центробалт, по мнению участников съезда должен был стать центром, вокруг которого должны были объединяться все революционные элементы флота, боровшиеся за передачу власти Советам.

Естественно, что это сразу же определило неизбежное противостояние, как с командованием флота, так и с Временным правительством. Забегая вперед. Отметим, что это противостояние завершилось только после октября 1917 года. После съезда Центробалт был увеличен до 63 человек. При этом выборы производились тайным голосованием непосредственно командами кораблей и личным составом частей флота по норме 1 делегат от 1000 человек сроком на 3 месяца.

Из воспоминаний матроса-большевика Н.А. Ховрина: «В Центробалте шла усиленная подготовка к I съезду моряков Балтийского флота. Подбирали докладчиков, редактировали документы, которые должны были представить на утверждение съезда. К съезду готовилось и командование флота, намеревавшееся дать нам бой. Оно надеялось на поддержку представителей Ревельской и некоторых других военно-морских баз. Когда делегаты стали прибывать в Гельсингфорс, мы решили разместить ревельцев вместе с кронштадтцами, чтобы последние повлияли на оборончески настроенных матросов Ревеля. Но, несмотря на эту меру, очень волновались: все-таки эсеров, меньшевиков и беспартийных было больше. Всего в работе съезда участвовало около 250 моряков и 12 офицеров. Заседания проходили в актовом зале женской гимназии на Аркадской улице. Уже в первый день обстановка была напряженная. После вступительного слова П. Е. Дыбенко приступили к выборам президиума. Председателем неожиданно избрали ревизора с крейсера «Адмирал Макаров», члена Центробалта Л.К. Рубанина – ярко выраженного оборонца, всецело преданного Временному правительству. В ЦКБФ он не пользовался авторитетом. Заместителями Рубанина, или, как тогда говорили, товарищами председателя, стали Дыбенко и кронштадтский матрос большевик Н. Г. Маркин. Затем довольно остро заспорили о порядке дня. Представители командования настаивали, прежде всего, обсудить устав Центробалта. Дыбенко возражал, ссылаясь на то, что еще не приехал помощник Керенского лейтенант Лебедев. Его доводы показались вполне убедительными, поэтому занялись сначала Положением о судовых комитетах, разработанным Центробалтом.
Ревельцы попросили разрешения зачитать съезду наказ своих избирателей. Делегаты согласились заслушать его. Наказ был откровенно верноподданническим. Он призывал делегатов выразить полное доверие Временному правительству, оказать поддержку «Займу свободы», добиваться тесного единения и политического согласия матросов и офицеров. Слушая это «творение», большевики Центробалта недоуменно переглядывались. Об оборонческих настроениях ревельцев нам было известно. Но никто не предполагал, что влияние соглашателей на них так велико. Это еще раз подтверждало, что борьба на съезде предстоит нелегкая.
На второй день у Дыбенко не выдержали нервы – он попросил освободить его от обязанностей товарища председателя. Делегаты-большевики не одобрили его поступка, но делать было нечего – съезд уже принял его «отставку». Вскоре переизбрали и Рубанина. Вместо него выдвинули командира линкора «Андрей Первозванный» И. И. Лодыженского. Для нас это было хуже Лодыженский куда умнее и дальновиднее Рубанина.
Первый серьезный бой членам Центробалта пришлось выдержать при рассмотрении проекта Положения о судовых комитетах. К счастью, докладывал о нем Николай Маркин – человек, умевший говорить ярко и убедительно. Он доказал, что этот документ необходим. Несмотря на то, что проект яростно ругали Рубанин и еще некоторые делегаты, съезд принял его за основу. Представители командования флота по этому вопросу предпочли уступить, чтобы всеми силами навалиться на устав Центробалта. Противников у нас оказалось много. Особенно старались Рубанин, Лодыженский и представители Ревеля. Споры разгорались по каждому пункту. Особенно подвергались критике первые два параграфа, закреплявшие руководящую роль Центробалта на флоте.
В разгар развернувшейся словесной баталии приехал помощник Керенского Лебедев. В партию эсеров этот человек вступил в предреволюционные годы, несколько лет провел в эмиграции. Когда началась война, он пошел добровольцем во французскую армию. Получив весть о свержении в России самодержавия, Лебедев поспешил домой. В Петрограде он появился в форме лейтенанта французской армии. В таком виде выступал на митингах и совещаниях. Руководство партии приметило бойкого лейтенанта. Весной 1917 года он уже возглавлял комиссию Петроградского Совета по морским делам, а вскоре стал помощником Керенского. Его избрали почетным председателем I съезда моряков Балтийского флота.
Приехав в Гельсингфорс и узнав, что устав Центробалта хотя и с поправками, но все же пункт за пунктом принимается, Лебедев разъярился. В притихший зал полетели угрозы, одна страшнее другой. От имени своего начальника лейтенант грозился немедленно разогнать Центробалт, если только устав будет принят. В зале возник шум. Делегаты были возмущены таким тоном и особенно попыткой запугать их. Раздались возгласы, далеко не лестные ни для Лебедева, ни для Керенского. Помощник министра окончательно вышел из себя. Потрясая кулаками, он закричал:
– Матросы! Что вижу я? Это же не организованный Балтийский флот, а анархистская банда!
Наверное, Лебедев потом пожалел об этих словах. В зале поднялась настоящая буря. Был момент, когда мне показалось, что незадачливого лейтенанта сейчас начнут бить. Но обошлось без скандала. Бледный и растерянный, Лебедев чуть ли не бегом покинул трибуну. Он настолько "пересолил", что делегаты, забыв о разногласиях между собой, дружно утвердили устав, а заодно и исключили Лебедева из почетных председателей съезда. Опростоволосившийся "лейтенант французской армии" немедленно покинул Гельсингфорс. Почуяв, что Центробалт становится грозной силой и способен со временем повести за собой весь флот, перед вооруженной мощью которого Петроград был, в сущности, беззащитен, Временное правительство забеспокоилось. Ополчась против устава Центробалта, оно, в конечном счете, боролось за то, чтобы пушки Балтфлота в решительный час были направлены в нужную ему сторону».

Из воспоминаний П.Е. Дыбенко: «К концу съезда прибыл Лебедев. Вскочив на трибуну, он, что называется, рвал и метал. Он усиленно подчеркивал, что принятие устава в таком виде означает непризнание правительства. Грозил немилостью А.Ф. Керенского и вынужденным роспуском съезда и Центробалта как вредных учреждений. Язык Лебедева оказался его же врагом. Он явно переборщил. Делегаты окрысились, а их еще больше подзадоривают выступавшие один за другим матросы с «Республики» и «Петропавловска». Как? Нами созванный съезд и избранный Центробалт будет разгонять нами же поставленный у власти министр! Разгонять нас, народных представителей! Нет! Этого моряки не допустят... Рассвирепели матросы. Лебедева исключили из списка почетных председателей съезда. Тут-то мы и перешли в решительное наступление. Предварительно принятый устав был поставлен на окончательное голосование. Приняли его почти единогласно. С этих пор немилость министра А.Ф. Керенского действительно стала витать над головами центробалтовцев. Но съезд целиком одобрил нашу работу и вынес резолюцию, что права Центробалта, выраженные в постановлениях съезда, моряки будут отстаивать в случае надобности силой оружия».

Лебедеву еще повезло, а то и приколоть штыками могли прямо у трибуны, с них бы сталось! Обратим внимание, что и на съезде в качестве своих боевиков «центробалтовцы» используют наиболее революционных друзей с «Республики» и «Петропавловска». Но самое любопытное, что, начав с взаимных приветствий, к концу съезда вопрос уже встал о вооруженном мятеже против правительства. При этом матросы зоб этом открыто заявляют властям, а те в бессилии лишь разводят руками. А что им еще остается делать, когда совладать в открытом противостоянии с Гельсингфорсом и Кронштадтом им не по зубам.

Матрос-большевик Н.Ф. Измайлов в своей книге воспоминаний «Центробалт в дни восстания» пишет следующее: «Я был избран в Центробалт в июне 1917 года в числе 13 человек от матросов Кронштадтской военно-морской базы. В эти выборы от Кронштадта в Центробалт были посланы в большинстве своем члены РСДРП (б): Баранов, Меркулов, Андреев, Гордеев, Никитин, Войцеш, Машкевич, Морейко и другие. В Центробалте я работал бессменным председателем военного отдела».

Любопытно, что от РСДРП (б) на съезд был отправлен мичман-большевик Ф.Ф. Раскольников, но его не пустили на трибуну. Даже спустя годы Ф.Ф. Раскольников вспоминал об этом с нескрываемой обидой: «На этом съезде безраздельной гегемонией пользовались двое морских офицеров: капитан 2 ранга Ладыженский и капитан 1ранга Муравьев, специалист по радиотелеграфному делу. На том заседании, на которое я заглянул, Ладыженский был председателем, а Муравьев выступал докладчиком и энергично участвовал в прениях. Наши партийные моряки во главе с тов. Дыбенко, участвуя в работе съезда, не придавали ему большого значения, и действительно, в истории флота этот съезд не сыграл никакой роли».

А затем в Гельсингфорс пришло известие о том, что ответная делегация балтийцев на Черноморский флот, посланная в Севастополь для поднятия революционного настроя черноморцев, в полном составе там арестована. Съезд единодушно потребовал немедленно освобождения своих товарищей, грозя местью.

В условиях фактического флотского двоевластия, Центробалт попытался вмешаться в порядок чинопроизводства. 23 мая 1917 г. Центробалт принял постановление, что «воинские чины специалисты» (то есть матросы и унтер-офицеры, закончившие специальные школы), прослужившие не менее трех лет, могут быть произведены в прапорщики или подпоручики по адмиралтейству в соответствии с уровнем их общего образования. С одной стороны, это был хитрый ход – Центробалт, вроде бы, не претендовал на производство матросов и унтер-офицеров в мичмана военного времени, а лишь в прапорщики или подпоручики, причем не флота, а по адмиралтейству. С другой стороны, в соответствии с приказом от 8 мая прапорщики и подпоручики по адмиралтейству имели право претендовать на переименование в мичмана военного времени. В любом случае постановление Центробалта означало вмешательство в прерогативы высшей власти. Однако отменить это постановление особым приказом руководство морского ведомства не решилось. Таким образом, Центробалт получил возможность формирование собственного офицерского корпуса из преданных делу революции матросов и унтер-офицеров. Ход был достаточно умный и перспективный. Другое дело, что ход дальнейших событий не дал реализоваться задумке Центробалта в полной мере.

 

***

 

В советское время писали, будто деятельностью Центробалта руководили Гельсингфорсский комитет РСДРП(б) и военная организации при ЦК и Петроградском комитете РСДРП(б). Увы, действительности не соответствовало. На самом деле оба большевистских комитета только сотрудничали с Центробалтом. Более того, чтобы заручиться поддержкой матросов большевикам приходилось часто идти на компромиссы, в определенной мере потрафляя матросской вольнице, чтобы обеспечить себе ее поддержку.

Итак, в результате съезда, сепаратизм Центробалта и всего Балтийского флота от центральной власти был оформлен юридически. Но матросы не забыли и о правительстве. На съезде была выбрана делегация, которой поручалось заставить Керенского утвердить устав Центробалта. В нее вошли следующие матросы: Маркин, Соловьев и Бурмистров из Кронштадта, Алексеевский (крейсер «Россия»), Коринфский (порт Котка), Штарев (линкор «Севастополь»), Марусев (линкор «Республика») и Олич (линкор «Гангут»).

Само возникновение Центробалта и его диктаторские претензии на единоличное командование флотом и откровенная фронда к Временному правительству, ну, и, наконец, своевольный созыв целого съезда, заставила А.Ф. Керенского и его окружение сделать неожиданный ход. Дело в том, что к июню у во­енного и морского министра Временного пра­вительства А.И. Гучкова уже не вызывал доверия, выбранный матросами командующий Балтийским флотом вице-адмирал А.С. Максимов. Позднее А.И. Гучков вспоминал: «…стал (А.С. Максимов – В.Ш.) на сторону матросни... в то время если бы мы его уволили, тогда мы опасались, что он поведет Балтийский флот на борьбу с Временным правительством, а так как мы на петербургский гарни­зон рассчитывать не могли, то появление эскадры могло кончиться тем, чем это кончилось при большевиках». Фактически Гучков обвинял Максимова в том, что тот мог возглавить свержение Временного правительства.

Поэтому А.Ф. Керенский с А.И. Гучковым, мстя матросам, и решили именно в момент начала работы съезда моряков Балтйиского флота, наконец, избавиться от А.С. Максимова, назначив на это место крупного масона контр-адмирала Д.Н. Вердеревского.1 июня Д.Н. Вердеревский стал командующим Бал­тийским флотом

Снятием Максимова и его новым преемником контр-адмиралом Д.Н. Вердеревским матросы были недовольны. Едва Вердеревский поднял на штабном судне «Кречет» свой контр-адмиральский флаг, как команда линкора «Пе­тропавловск» демонстративно подняла на своем корабле вице-адмираль­ский флаг Максимова. Это был уже открытый демарш! После этого начался неизбежный в таком случае митинг, на котором петропавловцы приняли резолюцию, что коль Максимов избран «братвой», то и сменить его может только «братва». Буза с «Петропавловска» вот-вот могла перекинуться и на другие корабли. Ситуация мгновенно накалилась и контр-адмирал Вердеревский вполне мог разделить участь вице-адмирала Непенина. Обстановку разрядил вице-адмирала Максимов. Он лично прибыл на «Петропавловск» и не без труда угово­рил матросов принять своего сменщика.

Утверждение в должности командующего контр-адмирала Д.Н. Вердеревского стало значительной победой руководства государством над Центробалтом и поддерживающими его матросскими массами. Но это была только тактическая победа. Известие о «самоуправстве» Керенского вызвало вполне понятную ярость у матросов, особенно в Гельсингфорсе. Так команда линкора «Петропавловск» в знак протеста против нарушения матросской воли демонстративно подняли вице-адмиральский флаг Максимова и направили делегатов на штабной «Кречет», где поднял свой контр-адмиральский флаг Вердеревский. Делегаты предъявили ультиматум – Вердеревский должен спустить свой флаг и убираться на все четыре стороны. Все это происходило на фоне съезда и еще больше накалило обстановку.

Поэтому по требованию делегатов на заседание съезда прибыли два командующих: бывший – Максимов и только что назначенный – Вердеревский. Адмиралу с большим трудом успокоили разгневанных матросов, причем Максимов призвал их принять своего сменщика. Однако уже на следующий день Вердеревский наотрез отказался подписать антиправительственный устав Центробалта. Страсти снова накалились. Тогда по предложению Маркина, после бурных дебатов, было решено, что устав вступает в силу и без адмиральского одобрения.

В книге воспоминаний «Кронштадт и Питер в 1917 году» Ф.Ф. Раскольников так писал о новом командующем Балтийским флотом: «Вердеревский тактично избегал осложнения отношений с Центробалтом и командовал флотом лишь постольку, поскольку ему не мешал Центробалт. Одним словом, в то время Центробалт был все, а командование флотом ничто. Тов. Дыбенко как-то в своем кругу говорил: «Ну, что ж, в случае нужды мы выпустим пару снарядов по «Кречету», и от него ничего не останется». Вердеревский, вероятно, учитывал эту возможность и как огня боялся конфликтов с Центробалтом. В результате он абсолютно не имел никакого влияния на флот. Мы, приезжие делегаты, чувствовали себя на судах Балтфлота в гораздо большей степени хозяевами, чем командующий флотом адмирал Вердеревский. Все деловые сношения мы поддерживали только с Центробалтом». Что и говорить, мудрым был человеком Вердеревский. Забегая вперед, отметим, что только ему из всей когорты командующих Балтфлотом в годы революции, удалось миновать пули и дожить до старости.

 

13 июня 1917 года новый командующий флотом Балтийского моря контр-адмирал Д.Н. Вердеревский был вызван на съезд, чтобы разъяснить, почему после русско-японской войны власти пришли к необходимости назначения самостоятельного командующего флотом с подчиненным ему штабом. Вердеревский пытался убедить членов Центробалта не вмешиваться в решение оперативных вопросов и, таким образом, избавиться от их опеки. Для этого Д.Н. Вердеревский предложил разбить Центробалт на секции применительно к отделам штаба флота. Эти секции, по мысли командующего, могли совместно с отделами штаба вырабатывать решения, а командующий флотом должен был их утверждать. Если командующий флотом принимает другое решение, то проводится в жизнь оно, а Центробалт может апеллировать в «Морской совет» (Центрофлот), решение которого является окончательным. Командующий единолично решает оперативные вопросы и вопросы боевой подготовки. Совместно решаются распорядительные, санитарные, интендантские, юридические и технические вопросы. По мнению Вердеревского Центробалт должен был единолично решать бытовые вопросы, принимать жалобы и заявления, занимается научно-просветительской деятельностью, расследовать злоупотребления, но не лезть в оперативные вопросы. Предложения Вердеревского, разумеется, были разумны. Но не для пребывавших в революционной эйфории матросов. Поэтому никакого решения по предложениям командующего ими тогда принято не было.

После 1-го съезда состав Центробалта усилился большевиками и левыми эсерами. Занимавшие до того непримиримую позицию ревельцы, главным образом, из-за недружелюбного отношения гельсингфорсцев к командующему флотом адмиралу Д.Н. Вердеревскому (выдвиженец ревельцев), в конце концов, подчинились решениям съезда. При этом ревельцы подверглись на съезде интенсивной идеологической обработке. Одновременно несколько групп гельсингфорсских матросов были посланы в Ревель, где выступали на митингах, разоблачая Временное правительство и соглашательскую политику местных матросских комитетов. В результате оборончески настроенные ревельцы, по выражению комиссара Временного правительства Онипко, быстро перерождались и обольшевичивались. Что касается Вердеревского, то, после решений съезда, власть командующего во флоте была фактически сведена на «нет». Вердеревский оказался под полным контролем Центробалта».

Впрочем, и осторожный Вердеревский время отвремени показывал зубы. Из воспоминаний матроса-большевика Н.А. Ховрина: «Постепенно Центробалт все больше расширял сферу своего влияния на флот. Матросы со штабного корабля «Кречет» держали нас в курсе событий, происходящих в штабе. Центробалт знакомился со всеми радиограммами и телеграммами, направляемыми из штаба на корабли. Командование флота не оставляло, однако, попыток подорвать наше влияние, используя для этого малейшую возможность. Серьезный конфликт между штабом и Центробалтом возник из-за плана командования перебазировать некоторые корабли. Штаб подготовил приказ о переводе из Ревеля в Гельсингфорс 1-й бригады крейсеров. Одновременно крейсерам 2-й бригады предписывалось идти в шхеры. Внешне это выглядело как обычная передислокация кораблей. Но на самом деле в приказе таился иной смысл. Дело в том, что команды 1-й бригады в то время всецело находились под влиянием соглашателей, а во 2-й – начали проявляться большевистские настроения. Проводя «перетасовку» кораблей, контр-адмирал Вердеревский стремился создать в Гельсингфорсе некоторое равновесие политических сил, сколотить более крепкое антибольшевистское ядро. Приказ был подготовлен и направлен по адресам, но Центробалт о нем не уведомили, так как передислокация крейсеров подпадала под рубрику оперативных действий командования, над которыми ЦКБФ формально был не властен. Однако судовые комитеты крейсеров 2-й бригады в действиях командования усмотрели политический характер и немедленно сообщили в Центробалт. Мы решили наложить запрет на приказ командования. Но для этого нужно было заручиться поддержкой широкой матросской общественности. Пригласили представителей 37 судовых комитетов обменяться мнениями. А к Вердеревскому направили нескольких членов Центробалта с просьбой разъяснить смысл отданного приказа».

В целом, несмотря на бушевавшие во время съезда страсти, Центробалту удалось решить все свои вопросы и стать не только рупором, но и фактически руководящим органом Балтийского флота. При этом противоречия между правительством и матросами-балтийцами, которые пытались устранить на съезде, еще больше обострились до уровня открытой конфронтации.

 

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ

БАЛТИЙЦЫ ВЫХОДЯТ ИЗ ПОДЧИНЕНИЯ

 

В июне 1917 года на 1-м Всероссийском съезде Советов был создан высший представительный орган военных моряков – Центральный исполнительный комитет военного флота (Центрофлот) – из делегатов – представителей флотов и флотилий, как высшая инстанция Черноморского и Балтийского флотов, Сибирской и Северной флотилий. При этом по своему политическому влиянию Центральные ко­митеты Черноморского флота и флотилий не могли идти, ни в какое сравнение, по своему влиянию и авторитету с Центробалтом. Если на флотилии Северного Ледови­того океана (Целедфлот) и в Мурманском отряде судов (Центромур) этой флотилии комитеты были еще до­статочно активны, то на Каспийской военной флотилии (Центрокаспий) или на Черноморском флоте (ЦКЧФ) они проявили себя в 1917 году очень слабо, тем более что ЦКЧФ был создан вообще только 30 августа.

При этом выборы в Центрофлот были проведены так, что в составе Центрофлота преобладали матросы, сторонники левых эсеров и меньшевиков. Поэтому большинство в Центрофлоте получили эсеры и меньшевики, председателем был избран правый эсер М.Н. Абрамов. В Центрофлот попали матросы-большевики Н.Г. Маркин, Н.А. Пожаров, И.Д. Сладков В.Ф. Полухин, Е.И. Вишневский и А.С. Штарев, однако, они имели там минимальное влияние. Вполне естественно, что Центрофлот сразу же начал поддержать мероприятия Временного правительства и проводить его политику. Заметим, что Центрофлот сразу же «показал зубы» и отказался утвердить устав Центробалта.

Впрочем, Центробалт подчиняться Центрофлоту и не собирался. Из воспоминаний Н.А. Ховрина: «Вскоре нам пришлось столкнуться с новой флотской организацией, возникшей в Петрограде, – с так называемым Центрофлотом. Костяком этой организации послужила морская секция при Петроградском Совете, состоявшая почти целиком из соглашателей. В состав Центрофлота вошли также моряки, избранные от флотов и флотилий на I Всероссийский съезд Советов. Новый орган с самого начала заявил о безоговорочной поддержке Временного правительства. Его линию определяли эсеры и меньшевики. Были в Центрофлоте и несколько большевиков, в частности мой старый товарищ Василий Марусев, кронштадтец Николай Маркин, наш центробалтовец Андрей Штарев. Но они находились в меньшинстве и не могли влиять на решения. Центрофлот с самого начала претендовал на роль руководителя всех флотских организаций, пытался стать чем-то вроде третейского судьи в спорах между матросскими комитетами и представителями командования флотов. Правительство поддерживало Центрофлот, видя в нем верного помощника. Но Центробалт не собирался слепо подчиняться решениям соглашательской организации. В нашем уставе был пункт, позволявший отклонять антидемократические постановления Центрофлота. В окончательной редакции он выглядел так: «ЦКБФ проводит в жизнь все постановления, приказания и решения, касающиеся жизни флота, которые будут исходить из существующей центральной государственной власти и Центрофлота, согласуясь с положением флота». Последние три слова и позволяли нам быть хозяевами положения. Такая формулировка давала возможность брать под контроль любое распоряжение властей, принимать или отклонять его. И этим мы пользовались в полной мере».

Созданием лишь «Центрофлота Временное правительство не ограничилось. Почти одновременно с проведением 1-го съезда моряков Балтийского флота была образована оппозиционная общественная организация – Союз офицеров, врачей и чиновников (Промор). Возглавили Промор весьма авторитетные на Балтике командир линкора «Севастополь» капитан 1 ранга фон П.В. Вилькен и капитан 2 ранга Г.К. Граф. Новый союз сразу нашел полное взаимопонимание с Центрофлотом, и выступил в оппозицию к Центробалту, хотя и с определенной осторожностью. Разумеется, противостояние этим не закончилось.

К июню каждый корабль, каждая береговая часть Балтийского флота фактически превратились в самостоятельные вечевые республики, жившие по своим законам и своим понятиям. При этом на каждом корабле господствовали свои интересы и пререгативы, которые порой буквально противоречили прегегативам команды соседнего корабля. Так на линкоре «Петропавловск», где преобладали анархисты, в июне вынесли на митинге резолюцию с ультиматумом Временному правительству: «В 24 часа убрать из его состава десять министров-капиталистов». Ни больше и ни меньше! В противном случае матросы грозили подойти к Петрограду и подвергнуть его… обстрелу из орудий главного калибра. При этом «Петропавловск» призывал весь остальной флот последовать его примеру. На линкоре «Славе» в те же дни также произошел инцидент, но совсем иного рода. Команда линкора наотрез отказалась вести корабль в Рижский залив, для участия в боевых действиях. Линкоровцы привыкли митинговать и не желали воевать.

Трудно объяснить почему, но в отличие от подавляющего количества матросов и, в первую очередь, от кронштадцев, команда крейсера «Адмирал Макаров» на протяжении всего дооктябрьского периода занимала, в отличие от той же «Славы», последовательную оборонческую позицию и требовала довести войну до победного конца. При этом, сколько к «макаровцам» ни приезжало всевозможных партийных агитаторов, представителей Центробалта и других корабельных комитетов, команда крейсера упорно стояла на своем.

4 июня 1917 года команда крейсера «Адмирал Макаров» приняла фактическую антицентробалтовскую «оборонческую» резолюцию. «Макаровцы» призвали флот к единению, под началом командующего, и прекратить провоцируемый Центробалтом разброд. 21 июня 1917 года команда крейсера снова выступила против Центробалта, потребовав отменить присвоенное им себе право отзыва команд матросов-добровольцев, командированных в части армии. В нем говорилось, в частности: обращаясь к действовавшим на фронте в ударных группах товарищам, команда крейсера призывала их выполнить свой долг перед родиной. "Мы же поддержим вас с моря и работу за вас на корабле выполним сами. «Макаров» всегда будет там, где надо «ценой жизни защитит отечество».

А чтобы ни у кого не оставалось сомнений в том, что команда крейсера готова защищать Отечество до конца, 21 июня «Адмирал Макаров» был объявлен «кораблем смерти» и помимо Андреевского флага на нем стали поднимать черный флаг с адамовой головой и костями, весьма напоминавший классический пиратский «Веселый рождерс». Так 21 июня команда крейсера «Адми­рал Макаров» приняла «оборонческую» ре­золюцию и объявила крейсер «кораблем смерти». В те же дни был сформирован и знаменитый впоследствии Ревельский батальон смерти. Его организовал и взял под свою команду известный храбрец ка­питан 2 ранга П.О. Шишко. Ревельцы, так же как и «макаровцы» единодушно выступали за войну до победного конца и грозились прийти и навести порядок в Центробалте.

В ответ на образование Промора, позицию Центрофлота, команды «Адмирала Макарова» и Ревельского морского батальона смерти, где преобладали оборонческие настроения, Центробалт начал публично отменять распоряжения морского министра А.Ф. Керенского. Это был уже открытый вызов! Поразительно, но во время подготовки летнего наступления на фронте 1917 года, которое должно было стабилизировать фронт и облегчить военную ситуацию, Центробалт занял откровенно пораженческо-предательскую позицию по отношению к своей стране. Центробалтовцы не только заявили, что Балтийский флот в этом наступлении никакого участия принимать не будет, но и заявили об этом в печати. Учитывая, что германская разведка работала весьма профессионально, данный факт ничем иным как откровенным предательством государственных интересов и своего народа назвать сложно. Впрочем, Центробалт это особо не волновало, так как они считали себя не только самым революционным «учреждением», но и самым демократическим. Ну, а там где полная демократия, там, как известно, разрешено все. Они рулили так, как им хотелось. Например, в июне по настоянию матросских комитетов у офицеров Балтийского флота было изъято личное оружие, включая кортики. Лишение офицеров кортиков не имело никакого практического значения, с таким же успехом можно было изъять с корабельных камбузов столовые ножи. Но кортики являлись для офицеров символом их власти и принадлежности к особой касте. Поэтому запретив и изъяв кортики, центробалтовцы нанесли серьезный удар по офицерскому самолюбию.

 

***

 

Как известно, намеченную большевиками в соответствии с настроениями масс на 10 июня демонстрацию 1-й съезд Советов отменил, и большевики подчинились этому решению. Но массы так просто не меняют своё настроение, и отмена демонстрации сопровождалась разного рода «коллизиями». Особенно трудно было удержаться от выступления кронштадтцам.

Утром 10 июня до 20 тысяч кронштадтцев собрались на митинг на Якорной площади перед погрузкой на пароходы, отправлявшиеся в Петроград. Здесь они неожиданно для себя вместо призывов к решительным дей­ствиям услышали сообщение об отмене демонстрации. Разумеется, поднялся шум и крики. Кронштадцы за последние месяцы отвыкли, чтобы кто-то что-то за них решал.

Сохранились яркие воспоминания члена исполкома Кронштадтского Совета большевика И.П. Флеровского об этом митинге. После выступлений большевиков с разъяснением причин отмены демонстрации «трибуна хаотически бралась с бою». «Кричал каждый, кто оказывался наверху». Обстановкой пытались воспользоваться леваки-провокаторы, стремясь любыми путями вызвать кронштадтцев в Петроград. Исход митинга во многом зависел от позиции анархистов. Предводитель кронштадтских анархистов Х.З. Ярчук, хотя и обрушился с резкой критикой на большевиков за робость и нерешительность, вынужден был заявить: «Без большевиков идти нельзя, без организации, без руководства не победишь». По-другому вели себя на митинге анархисты, прибывшие в Крон­штадт из Петрограда. Они пытались спровоцировать матросов, повторяли провокационные заявления, что в Питере «демонстрантов бьют, что Марсово поле усеяно трупами», призывали «на помощь питерцам». Однако, в конце концов, А.М. Любовичу, И.П. Флеровскому и дру­гим руководителям кронштадтских большевиков, с большим трудом, но все же удалось убедить возбужденных матросов, что петроградский гар­низон, фронт, провинция пойти за Кронштадтом в «прямой боевой поход» не готовы. В результате было принято компромиссное ре­шение: послать в Петроград делегацию, чтобы иметь более ясное представление о событиях. В назначенной исполкомом Петроградского Совета демонстрации 18 июня кронштадтцы, обидевшись, приняли очень ограниченное участие. Они недовольны были условиями участия в демонстрации – без оружия и «с согла­сия начальства», с которым они хотели драться.

Выступил Центробалт и против применения смертной казни за воинские преступления и уголовные преступления. Этим революционный матросы нанесли свой существенный вклад в развал армии и флота. Как можно не иметь такого инструмента воздействия как смертная казнь в стране, ведущей тяжелейшую и кровопролитнейшую войну? Можно только представить, что произошло, ели бы подобное произошло, скажем, в годы Великой Отечественной войны! Что касается ратований «центробалтовцев за отмену смертной казни уголовникам и убийцам, то здесь тоже все логично. Ведь если расстреливать убийц, то, следовательно, надо было дать правовую оценку своим же сотоварищам, убивавшим офицеров в феврале 1917 и творившим другие беззакония! Пойди не это Центробалт, он сразу же потерял бы доверие уголовной части матросского электората, который был в тот момент весьма значителен. Да и сами «центробалтовцы» тоже были кое в чем замешаны, так что блюли в данном случае и личную безопасность.

По-прежнему, Центробалт боролся и за свое исключительное право контролировать служебную деятельность офицеров, смешать и перемещать их по своему усмотрению, исходя из их политических, но никак не профессиональных качеств, за исключительное право самому выбирать на командные посты понравившихся Центробалту либералов и демократов. Надо ли говорить, что в условиях войны, такая кадровая политика была равносильна смерти.

Когда в июне 1917 года Керенский подписал распоряжение Балтийскому флоту сформировать шесть ударных батальонов из добровольцев-матросов для отправки на фронт, Центробалт ответил ему откровенно издевательской резолюцией: «Виду недостатка специалистов на кораблях и угрозы наступления немецкого флота ни один матрос, верный революции, не может покинуть корабль. Излишек офицеров может быть, в порядке приказа, откомандирован на сухопутный фронт. Тот, кто добровольно покинет корабль, исключается из списков флота и считается дезорганизатором последнего».

Кстати, реально на тот момент на флоте действительно имела переизбыток рядового состава, т.к. учебные отряды и школы работали на полную мощность со все новыми и новыми призывниками – флот готовился принять в свой состав новейшие линейные и легкие крейсера, эсминцы и подводные лодки и предстояло комплектовать их команды. Кроме этого перекомплект личного состава заранее планировался с учетом возможных потерь в боях. Но новые корабли в строй так и не вошли, а потери почти невоюющий флот нес минимальные. Если в чем и испытывался дефицит, так это именно в профессиональных офицерских кадрах. Выпускников Морского корпуса катастрофически не хватало. Именно поэтому был в срочном порядке созданы Севастопольский Морской корпус и курсы т.н. «черных гардемаринов» (ускоренные курсы подготовки флотских офицеров), осуществлялся призыв офицеров запаса и назначение на офицерские должности гражданских штурманов и механиков. Так что иначе как откровенным издевательством над здравым смыслом (не говоря уже о гражданской позиции) данную телеграмму Центробалта назвать просто нельзя.

Еще раз повторюсь, что в это время шла не просто война, а война на территории Российского государства, ставшая к этому времени по своей сути уже ВОЙНОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ! Поэтому, называя вещи своими именами (а, не прикрываясь революционными лозунгами), в тот момент Центробалт выступал исключительно как самый верный союзник германского кайзера Вильгельма.

В целом все резолюции Центробалта время носили ярко выраженный популистский характер, имея лишь одну цель – любой ценой заручиться поддержкой матросских масс. Боятся матросы за свои кровавые дела в феврале – вот вам индульгенция об отмене смертной казни за все ваши преступления. Не желают матросы защищать Отечество и рисковать своими драгоценными жизнями, а желают хорошо спать и сытно кушать в тыловых Гельсингфорсе и Кронштадте – вот вам индульгенция о запрещении воевать на сухопутном фронте.

Дальше больше. Пытаясь, хоть как-то навести порядок против анархии и произвола в государственных масштабах, Временное правительство приняло закон о преступлениях против государственного спокойствия, согласно которому организаторы массовых антигосударственных выступлений наказывались каторгой. С точки зрения любого государства, все, безусловно, правильно и главное – совершенно законно. Назовите мне хотя бы одно нормальное государство, поощряющее антигосударственную деятельность? Но то, что было нормально для всех, было ненормально для Центробалта. Члены Центробалта сразу же разглядели в данном законе опасность для себя, а разглядев, немедленно отреагировали гневной резолюцией, указав, что статьи закона «направлены специально против революционного, трудящегося класса и что это есть посягательство Временного правительства на народную свободу, свободу слова, печати…». Помимо этого было постановлено «препятствовать всеми имеющимися у нас средствами проведению в жизнь 129-й и 131-й статей (статьи о наказании за организацию массовых беспорядков – В.Ш.). Напоминаем коалиционному министерству, что оно обязано исполнять волю народа, а не приказывать ему».

Так-то оно так, написано патетично и красиво и любое правительство в идеале, на самом деле, обязано выполнять волю народа. Однако оно же обязано и эффективно руководить этим же народом. А еще никто в истории человечества (и Центробалт в том числе) и не придумал, как можно руководить государством без законов и приказов, без дисциплины и порядка в стране.

 

***

 

На фоне резкого обострения отношений с государственными властями отношения матросов Балтики с партиями правых эсеров и меньшевиков (поддерживающих эту власть) быстро ухудшились и авторитет этих партий начал падать. Матросы, по своей обычной привычке, стали массово покидать ряды этих партий и искать для себя другие, более для них привлекательные. Свято место, как известно, пусто не бывает и образовавшуюся пустоту немедленно заполнили конкуренты – большевики, левые эсеры и анархисты. Все эти три леворадикальные партии были настроены, так же как и Центробалт, агрессивно против Временного правительства, требуя продолжения революции до ее полной победы. Большевики при этом подразумевали диктатуру пролетариата, левые эсеры видели в качестве главного движителя революции не малочисленный российский пролетариат, а многомиллионное трудовое крестьянство. Что касается анархистов, то их просто не утраивал сам институт государства, т.к. он в любом случае являлся, по их мнению, инструментом насилия над народом. В целом идеи леворадикальных партий и балтийской братвы на данном этапе полностью совпадали. При этом обе стороны сейчас еще и весьма нуждались друг в друге. Балтийцам нужна была опора на определенные политические теории, чтобы их беспредел обрел хоть какой-нибудь теоретический базис, леворадикалам же был нужен Центробалт и Балтийский флот, как реальная вооруженная сила, которая обеспечила бы им будущий вход во власть. Начался самый настоящий политический торг, во время которого каждая из сторон преследовала свои личные интересы, рекламировала свой «товар» и интриговала против конкурентов. Центробалт в каком-то смысле уподобился богатой невесте, которой предстояло сделать выбор между искушавшими ее женихами.

В данной ситуации наиболее предпочтительные шансы «пойти под венец» с Центробалтом оказались у большевиков. Причин тому было несколько.

Во-первых, в сравнении с конкурентами РСДРП (б) имела хорошо отработанную внутреннюю организацию, опытных функционеров, строжайшую внутреннюю дисциплину, необходимые финансовые средства и, безусловно, выдающегося руководителя в лице В.И. Ленина. Что касается левых эсеров, то они все еще представляли лишь одну из фракции формально все еще единой эсеровской партии (окончательно левые эсеры порвут со своими правыми коллегами лишь в ноябре-декабре 1917 года), а потому по всем позициям были намного слабее, чем большевики. Об анархистах и говорить нечего, т.к. сами принципы их учения отрицали и жесткую партийную организацию, и дисциплину.

Военная организация при ЦК РСДРП(б) («Военка») созвала в начале лета 1917 года Всероссийскую конференцию фронтовых и тыловых организаций РСДРП(б). Для руководства работой в армии и флоте конференция избрала Всероссийское бюро военных организаций. Печатным органом этого бюро стала «Солдатская правда». Название газеты для матросов было не самое удачное, поэтому позднее для балтийцев начала издаваться собственная газета с соответствующим названием.

Был и еще один немаловажный фактор – А.М. Коллонтай. Именно в июне 1917 года авторитет большевиков на Балтийском флоте значительно вырос. Но еще раз напомним, что вырос он исключительно по причине взаимной ненависти к Временному правительству, а не по какой-либо иной. Как известно, ничего лучше не сплачивает, как наличие общего врага. Но что произойдет, когда этот общий враг исчезнет? Тогда этого сказать не мог никто…

Официально «обручение» Центробалта и большевиков произошло на Всероссийской конференции военных фронтовых и тыловых организаций РСДРП (б), проходившего в Питере с 16 по 23 июня 1917 года. Делегатов Балтийского флота там представляли член Центрофлота большевик Н. Маркин, член Центробалта Н. Ховрин, член гельсингфорской делегации большевик М. Афанасьев, лидеры кронштадтских большевиков Е. Зинченко и И. Егоров. Наибольшей активностью из них отличался Н. Маркин, имевший, как сын убитого жандармами революционера, большие связи в большевистской партии. На конференции Маркин озвучил цифру – 4 тысячи членов большевиков среди матросов Балтийского флота, из которых почти полторы тысячи служат на линейных кораблях. Если названные Маркиным цифры были даже завышены, если при этом большая часть данных членов партии вступили в нее какие-то дни назад после выступления понравившегося им оратора, все равно Маркин наглядно продемонстрировал весьма возросшее влияние большевиков на Балтийском флоте. Отметим и сохранившуюся тенденцию – наиболее радикальными (в данном случае пробольшевистски настроенными), по-прежнему оставались команды никогда не воевавших кораблей – прежде всего линкоров. На эсминцах и подводных лодках, а так же в Ревеле и Або влияние большевиков было, как и раньше не слишком значительным.

После завершения конференции все делегаты отправились в Кронштадт, чтобы продемонстрировать тамошним матросам свою значимость и силу. На Якорной площади был собран 20-тысячный митинг, на котором кронштадцы огласили свое приветствие конференции большевиков. Приезд столь представительной делегации РСДРП (б) и грамотная работа делегатов на кораблях и в частях еще больше упрочила положение большевистской партии в таком стратегически важном для них гарнизоне.

Из Кронштадта часть делегатов, не теряя времени, отправилась дальше в Гельсингфорс. Там тоже прошли демонстрации, а сами делегатов была организована достойная встреча на «Виоле», с накрытием столов и здравицами в честь Ленина и Центробалта.

Ободренные поддержкой большевиков, «центробалтовцы» решают снова поднять вопрос о выборности командующего флотом. Новая резолюция, по словам члена Центробалта Н. Измайлова, «дышала ненавистью к Временному правительству». Там значилось: «Долой провокационную политику наступления!.. Долой назначенных начальников и комиссаров Временного правительства! Да здравствует выборное начало в армии и на флоте! Да здравствует вооружение всего народа! Всю промышленность – под контроль рабочих, довольно грабить народное достояние!»

Лозунги были, как и обычно, самые популистские, но общий тон стал еще более жестким. В развитие резолюции наиболее радикально настроенная команда линейного корабля «Петропавловск» потребовала убрать из состава правительства десять министров, которые по каким-то причинам не нравилось матросам.

Чтобы хотя бы немного утихомирить страсти, командующий флотом Д.Н. Вердеревский встретился с членами Центробалта. Командующему и матросам удалось договорились «не допускать крайних вооруженных мер борьбы против Временного правительства». Фактически Вердеревский уговорил матросов хотя бы временно отказаться от вооруженного мятежа против государственной власти, к чему их откровенно провоцировали большевики. Соглашение, подписанное восьмью «центробалтовцами», вызвало гнев Дыбенко и его группы. Обиженный неуважением к своей особе Дыбенко стал требовать перевыборов Центробалта, чтобы изгнать из него представителей эсеров, меньшевиков и анархистов. 30 июня под нажимом большевиков Центробалт поставил вопрос о сложении своих полномочий. Когда же на «Виолу» прибыли вновь избранные в гарнизонах новые «центробалтовцы», старые отказались покидать уютное судно. Теперь на заседаниях Центробалта рядом заседали представители сразу двух созывов, первого, уже отстраненные от власти, но еще не сдавшие свои полномочия и новые уже вступившие во власть, но еще не взявшие фактически бразды правления в свои руки. Так как «старики» наотрез отказались покидать «Виолу», то новые члены Центробалта перебрались на куда более комфортабельную бывшую императорскую яхту «Полярная звезда», специально переведенную для этой цели из Петрограда в Гельсингфорс. На гафеле яхты подняли флаг Центробалта, но, точно такой же, флаг реял и над «Виолой» где засели «старые центробалтовцы». Лишь через несколько недель «стариков» удалось отправить по своим частям, очень уж им не хотелось отрываться от сытной кормушки.

Между тем само Временное правительство, понимая, что дальнейшее попустительство смерти подобно, все же начало действовать. На фронте была введена смертная казнь, часть наиболее анархиствующих полков была расформирована, начались аресты наиболее одиозных агитаторов и сторонников поражения России в войне.

Впереди была решительная схватка за власть между руководством страны и левыми политическими партиями, впереди была схватка между Временным правительством и балтийцами. Впереди был июль 1917 года…

«Левая» напряжённость на Балтийском флоте достигла своего максимума в 20-х числах июня. Представители буржуазной прессы отмечали в эти дни, что в Кронштадте не только слово «наступление», но даже слово «оборона» нельзя произносить открыто. Это же подтверждали и большевики. «Наступление на фронте 18 июня… – писал в своих воспоминаниях член Кронштадтского Совета большевик П.И. Скворцов, – до того взвинтило массу, что на ежедневно происходящих на Якорной площади митингах только и разговору было о вооруженном выступлении и свержении правительства… Кое-как некоторое время удава­лось удерживать массы от организованного выступления, и так про­должалось до 3 июля». Обыватели под впечатлением «Кронштадтского инцидента» предлагали матросам «взять революционную власть в России». Большевистские газеты «Солдатская правда», «Голос правды» в своих статьях, разъясняющих преждевременность выступлений в этот период, пытались нейтрализовать опасное искушение для матросов. Свою роль эта работа большевиков сыграла, но, кроме того, матросы и сами, видимо, посчитали, что следует ждать более солидного предложения и удобного времени для решительного выступления. Итак, проба сил состоялась. Теперь следовало ждать боле серьезных действий со стороны матросов. Причем ждать осталось совсем недолго.

 

***

 

В начале июня Кронштадтского Совета решил организовать собственную агитационную поездку по военно-морским базам Балтийского флота, чтобы выяснить реальное настроение матросов и провести с ними революционную агитационную работу. Делегация была намечена в составе 9 человек, и в нее должны были войти три большевика (в т.ч. и Ф.Ф. Раскольников и С.Г. Рошаль), три левых эсера, два беспартийных, но авторитетных матроса и один меньшевик, Первым на пути делегации оказался Гельсингфорс

В книге воспоминаний «Кронштадт и Питер в 1917 году» Ф.Ф. Раскольников так описал злоключения своей агитационной группы в Гельсингфорсе, с которого они начали объезд флота: «В общем, здесь (в Гельсингфорсе – В.Ш.) царило эсеровское засилье, которое давало себя чувствовать даже на кораблях. Только «Республика» и «Петропавловск» имели репутацию двух цитаделей большевизма. При этом на «Республике» большевизм господствовал безраздельно, вплоть до того, что весь судовой комитет был целиком под влиянием наших партийных товарищей, тогда как на «Петропавловске» наряду с большевистским течением, завоевавшим настроение большинства, еще заметно пробивалась анархическая струя. Наиболее отсталой считалась минная дивизия, где политическая работа велась крайне слабо, а немногочисленный личный состав находился под сугубым, можно сказать, исключительным влиянием офицерства. Эти эсеровски настроенные корабли имели своими представителями в Гельсингфорсском Совете преимущественно эсеров мартовского призыва. Правые эсеры составляли тогда большинство как в Совете, так и в его исполнительном органе… После партийного комитета мы посетили Центробалт… Подавляющее большинство Гельсингфорсского исполкома состояло из представителей враждебных партий. С особенным азартом против нас выступал принадлежавший к эсерам прапорщик Кузнецов и какой-то немолодой бородатый матрос, по партийной принадлежности также правый эсер. На него жестоко ополчился один из кронштадтских левых эсеров, который с темпераментом восклицал: «Товарищи, какие они эсеры? Это – мартовские эсеры. Они не эсеры, а серы, товарищи!» Было забавно наблюдать со стороны, с какой страстью левые эсеры ополчались на своих же партийных товарищей. Паровой катер быстро доставил нас на палубу одного из этих бронированных гигантов, на широкой корме которого, славянской вязью было написано: «Севастополь». Этот корабль до недавнего времени считал­ся одним из самых отсталых. Именно «Севастополь» вынес достопамятную резолюцию о всемерной поддержке «войны до конца» и о полном доверии Временному правительству. После нас выступил член областного комитета матрос Антонов, заявивший, что команда «Севастополя» должна дать ясный и определенный ответ: «Как относится она к Временному правительству? Пойдет ли она за кронштадтцами, не доверяющими Временному правительству, или останется на точке незадолго до того принятой резолюции?» Социал-шовинист Антонов позорно провалился. Ответом на его речь были редкие аплодисменты небольшой кучки его приспешников. После Антонова выступил другой матрос, от имени всей команды поблагодаривший нас за приезд и попросивший передать кронштадтцам, что команда «Севастополя» идет вместе с Кронштадтом и всегда готова его поддержать. Под громкие, долго не смолкавшие крики «ура» кронштадтская делегация на легком катере отвалила от дредноута. Мы в полном составе всей делегации объехали остальные линейные корабли. Везде нас ожидал радушный прием. Большинство команд, всецело сочувствуя Кронштадту, выразило готовность поддержать его во всех революционных выступлениях

Следующим этапом на нашем пути был линкор «Слава». Он только что вернулся с позиции у острова Эзель. Не упуская момента, мы сели на паровой катер и через несколько минут ошвартовались у его бронированного борта. По общему порядку, мы, прежде всего, прошли в судовой комитет, желая поставить его в известность о созыве общего собрания. Но на этом корабле были какие-то странные порядки. Нам предложили за разрешением митинга обратиться к командиру корабля Антонов… Все шло хорошо, пока, наконец, я не дошел до вопроса о братании, жгуче волновавшего тогда матросов и солдат. Решительно высказавшись против подготовлявшегося наступления, я противопоставил ему братание на фронте и начал защищать и обосновывать этот лозунг. Но призыв к братанию кое-кому не понравился.

Мы только что вернулись из-под Цереля,– истерически закричал один из матросов, – там каждый день немецкие аэропланы бросали в нас бомбы, а вы говорите о братании! Вот вас бы в окопы! Братались бы там!

Мне пришлось несколько охладить горячность моряка, очевидно, на позициях расшатавшего свою нервную систему… В общем, настроение корабля было довольно благопри­ятно, но все же оно значительно уступало другим кораблям, встречавшим наши речи с гораздо большим сочувствием и энтузиазмом».

Какой вывод можно сделать из рассказа Раскольникова о посещении Гельсингфорса им и его сотоварищами? Только то, что в июне 1917 года тамошние матросы были настроены в своем большинстве совсем не в пользу большевиков.

В Ревеле делегацию кронштадтских большевиков ожидал не менее прохладный прием. Ф.Ф. Раскольников вспоминал: «…Мы всей компанией пошли на крейсер «Баян». Здесь я встретился со своим товарищем

по выпуску из гардемаринских классов мичманом Иеллисом. Он пригласил меня в свою каюту и рассказал, что матросы корабля настроены чрезвычайно враждебно к большевикам и даже сговорились выбросить нас за борт.

Собрание проходило на верхней палубе около орудий. Здесь, в самом деле, чувствовалась огромная разница по сравнению с настроением Гельсингфорса. В то время как там моряки понимали нас с полуслова (!?), устраивая нам братские овации, здесь нас приняли с ледяным холодком. Отношения между ораторами и аудиторией все время были натянутые, и когда кто-то из нас резко отозвался о Временном правительстве и попутно высказался против войны, то большинству команды «Баяна» это не понравилось. Стали раздаваться угрожающие возгласы, враждебные выкрики… В результате митинга нам все же удалось несколько смягчить настроение, заставить

моряков вслушаться в наши слова и хоть немного почувствовать нашу искренность». «Немного почувствовать искренность», как мы понимаем, это совсем не то, на что рассчитывали кронштадтские агитаторы.

Владимир Шигин


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"