На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Национальная идея  
Версия для печати

Художник жизни

О Юрии Селиверстове

Есть люди, которые являются незримыми духовными стержнями общества.

Зачастую они не находятся в центре видимой, как бы официальной общественной жизни, не занимают высоких государственных и общественных постов, не участвуют в качестве ораторов на митингах, не толпятся на дипломатических приемах, не стремятся понравиться богатому заезжему гостю.

Но их имена обязательно встречаются при защите и возрождении святынь наших, при глубоких и страстных обсуждениях судеб Отечества, при зарож­дении живительных инициатив, при созидательной работе. Они как-то незаметно и основательно под­ставляют плечо под самые ответственные и нелегкие проекты возрождения России. К таким, безусловно, относился и незабываемый Юрий Иванович Сели­верстов.

Существует какая-то наполненность пространст­ва Человеком. Она значительно шире его физическо­го тела. Может, это душевное богатство его или какой-то бестелесный упругий и всепроникающий Дух, воздействующий на других людей. Видимо по­этому, когда человек уходит из жизни, ощущается давящая пустота, «мертвая зона», своеобразная «чер­ная дыра». С годами все больше и больше пустоты окружает нас, создавая пространство и для нашего ухода в другой мир.

Кончина Юрия Селиверстова обнаружила гро­мадную площадь, которую он занимал как Худож­ник, как Мыслитель, как Объединитель, как Орга­низатор, как Душеспаситель, как Богослов, как Гражданин, как Человек...

И везде он находил точку соприкосновения с ищущими, мыслящими, задумавшимися, вопрошаю­щими. Он и сам сомневался вместе с сомневающи­мися, думал вместе с размышляющими, вопрошал со спрашивающими. Но в отличие от многих он имел перед собой контур движения, связанный с его ду­ховным миром.

Первые встречи с ним произошли в 60-е годы в журнале и издательстве «Молодая гвардия». Многие литературоведы, критики, историки литературы оп­ределяют, что эпицентр общественной жизни того времени располагался вокруг полемики «Нового ми­ра» и «Октября». В определенном смысле они были правы: борьба за политическую власть разворачива­лась в русле идей, провозглашавшихся в этих изда­ниях, проявлялась в художественных образах писа­телей, выступавших в них. Что же касается духов­ного обновления, патриотического возрождения, то тут незримым и не до конца оформленным центром выступил журнал «Молодая гвардия», возрожденный тонким политиком и неутомимым тружеником, без­заветным патриотом Анатолием Васильевичем Ни­коновым. Именно там, да в одноименном издатель­стве, да в будущем журнале «Наш современник», обозначались и оформлялись в открытой печати – впервые в послевоенное время – идеи национально­го самосознания, народного духа, широкого массово­го движения по восстановлению памятников культу­ры и воинской славы, отказ от социально-вульгари­заторских построений, связанных с историей России. Удивительно, но жестокая «классовая» критика та­кого рода взглядов звучала не только из уст офици­альных руководителей идеологических ведомств пар­тии (М.А. Суслов, А.Н. Яковлев, А.А. Беляев, В.Н. Севрук), но и со стороны «Нового мира» и «Октября». Впоследствии стало более понят­ным такое единение вроде бы антиподов.

Руководители «Нового мира», немало сделавшего для отечественной литературы, предчувствовали приближающуюся расправу и, по-видимому, хотели хоть как-то продемонстрировать на не главном, как им тогда казалось, направлении общественной жизни лояльность к власти. Да, кроме того, прозападническое русофобское крыло в журнале окончательно возобладало. В «Октябре» же окончательно улетучи­вался дух идеального социализма, он подчинялся все более и более жестким догматическим, администра­тивным схемам. И уж тут отточенные в классовых боях мечи критиков сверкнули с невиданным мастер­ством. Главный редактор журнала «Молодая гвар­дия» Анатолий Васильевич Никонов от должности был освобожден, попросту был снят. На Политбюро были осуждены публикации, связанные с Храмами, Патриархальной Верой, «идиотизмом крестьянской жизни» и в других изданиях. Нас, издателей, строго держали «под уздцы», дабы мы не качнулись, не дай Бог, в сторону русского самосознания, или, на языке как нынешних, так и старых заправил, — «русского шовинизма». Всем подлинным патриотам приходи­лось быть изобретательными, настойчивыми, чтобы проводить эту линию. Правда, и Яковлев тоже получил вздрючку. Благодушный и старый Ген­сек, не любивший скандалов, был завален письмами с возмущениями статьей «Против антиисторизма», опубликованной в «Литературке». На Политбюро Брежнев обратился к Суслову, спросив, одобрил ли он эту статью. Опытный политик, нутром чувство­вавший настроение Генсека, мгновенно среагировал и сказал, что он даже не читал таковую. Черные брови в недоумении поднялись вверх и тут же опу­стились, вынеся приговор: «Убрать этого зас...ца». За...ца приговорили убрать в Профиздат замом глав­ного редактора. Однако разветвленная и отработан­ная за многие годы система сработала. За...ец поехал послом в Канаду. «Перестройку» отложили на 15 лет.

И вот в эти-то времена все более стал проявляться значительный художнический и литературный талант Юрия Селиверстова. Его первые публикации рисунков принесли громкую славу. «Наш русский Сальватор Дали» – называл Селиверстова известный и популярный тогда поэт. Может быть, эта слава модерниста (после посещения Хрущевым Манежа модернистов ругали, а затем великодушно прощали и подкармливали) открыла ему двери и в издательство «Молодая гвардия» (где я только что стал директором), в основном придерживавшегося тогда традиционных взглядов на оформление книг.
Ю.И.Селиверстов оформил некоторые поэтические книги и казался не очень опасным для цензуры и агитпропа последователем «левого», «передового искусства».

В первых его работах была этакая духовная, не оформившаяся экспрессия, разлом форм, бугристая, не всегда состыкованная с идеей материя.

Но мало кто знал, что именно в это время Юрий Иванович перерабатывал в своем сознании высокие духовные ценности русского Православия, идеи выдающихся мыслителей Отечества, скрытые в спецхранах, спрятанные у задних стенок книжных шкафов единичных знатоков. Его талант художника креп, обогащался, символика приобретала все более обобщенный характер, наполнялась национальным смыслом. И абсолютно не случайным оказалось соединение прежнего его несколько мистического стиля с содержанием одного из самых загадочных произведений отечественной литературы — «Слова о полку Игореве». Образы, созданные Селиверстовым, как бы вырастают из всего сущего, из природы, воспаряют Божьим помыслом. Узловатые пальцы Баяна извлекали музыку прошлого и «славу рокотаху» былинным героям, а рыщущие серые волки разносили весть о беде и печали. И над всем этим, над просветленной голубой Русью, вознесен образ Ярославны как символ Верности, Любви, Ожидания, Надежды. Недаром в энциклопедическом издании, посвященном великому творению русской литературы, работы Селиверстова тщательно и всесторонне рассмотрены и высоко оценены специалистами как серьезный вклад в раскрытие наследия прошлого.

Признаю высокий художественный талант Юрия Ивановича, его оригинальность и самобытность во всем, созданном его разумом и рукой, но думаю, что безусловным гением он предстает в художественном осмыслении отечественной мысли. Его труд «Русская Дума» даже в незавершенном виде поражает необыкновенным, масштабным подходом, мировоззренческой широтой, разнообразием точек соприкосновения мыслителя и художника, органичной цельностью человека Веры и пронизанностью русским Духом.

Именно в «Русской Думе» пересеклись многие духовно-силовые линии нашего общества 70-х и 80-х годов.

Тогда, в узких кружках, научных семинарах, в беседах у книжных полок личных библиотек шло приобщение к великому Знанию, выработанному за многие годы многогранной русской жизни, шло приобщение к Вере и Духу России.

Это было непросто, ибо в открытом пользовании не было источников, книг, материалов. Они были уничтожены или хранились в специальных хранили* щах, тайно перевозились из-за границы. Это было небезопасно, ибо цитаты из Розанова приравнивались к махровому консерватизму, изучающие Федорова объявлялись небезопасными идеалистами. Многие «интеллектуалы» инстинктивно оберегали себя, не подпускали к русской мысли. Безопаснее было быть диссидентом прозападного толка: в случае преследований за тебя могли заступиться могущественные силы за рубежом. Изучающие же и пропагандирующие русское национальное наследие были беззащитны, да в случае чего им быстренько приклеивались ярлыки национального экстремизма, который неприемлем для нашего общественного мнения и, следовательно, сужал круг обращающихся к нацио­нальному философскому наследию. Главным в то время было извлечь это наследие из тайников и глубин истории, изучить его и интерпретировать в свете сегодняшнего дня. Юрий Селиверстов испод­воль и фундаментально готовил общественное созна­ние к восприятию великих духовных пастырей, лю­дей высочайшей Веры, высокоинтеллектуальных фи­лософов, отечественных любомудров. Он избрал син­тетический метод: создавал художественный образ и вокруг него выстраивал некую философскую хресто­матию из произведений автора. Его оригинальная точная мысль вплетала в «Русскую Думу» не только чистых философов, но и тех оплодотворителей оте­чественной жизни, титанов Духа, без которых невоз­можно было бы представить Россию. Эпиграфом к «Русской Думе» стал Пушкин. Вклад Великого Поэта t в одухотворение нашей жизни бесценен. Мне стала ясна и идея появления там портрета Мусоргского, когда я прочитал слова Георгия Свиридова о том, что этот композитор слышал музыку разрушающихся царств. Это уже свойство гения. Выдающийся порт­рет Достоевского украшает ныне музей Федора Ми­хайловича. У Селиверстова он русский гений, траги­ческий провидец. Совершенные портреты Блока и Есенина, сотворенные Юрием Ивановичем, создавали образ людей, чей чуткий слух услышал, а тонкий поэтический дар воспроизвел в трепетных звуках то, что невозможно запечатлеть в четких философских и социологических схемах и формулах. Двойное изображение Толстого на портрете Селиверстова по­ражало точной идеей расщепления гения.

Еще недавно с нами был Михаил Пришвин, за­ходила стремительно в издательство Валерия Дмит­риевна Пришвина. Выходили книги писателя, перед читателями вставал спокойный образ человека при­роды и культуры. Проходили годы, на свет появились знаменитые «Дневники» и неопубликованные произ­ведения. И вот перед нами уже не только защитник природы и «братьев наших меньших», а прозорливец, мудрец, спасший себя, чтобы сказать правду о про­шлом. А коль так, то Ю.Селиверстов не мог не поставить его в ряд властителей нашего разума, в «Русскую Думу».

За последние несколько лет в жизнь думающей России – не узкого круга исследователей и дисси­дентов, а широких масс интеллигентов – ворвались Ильин, Флоренский, Булгаков, Соловьев, Федоров, Карсавин, Бердяев, Франк, Леонтьев, Аксаков. Нет, не только чистая мысль прельщает наше общество, а поиск ответов, мучительных ответов перед лицом разрушений, руин, осознанных поражений. Почему не услышали голос этих мудрецов? Почему не пошли по путям, предложенным этими умами? Ну не сле­довали бы им, а хотя бы знали. Тогда, может, не свершилось бы столько трагедий, может быть, было меньше страданий, разрушений. Не будем преувели­чивать роль чистой мысли, но не будем и преумень­шать. Юрий Иванович Селиверстов не преуменьшал. И думаю, что абсолютно позорно, что труд этот, «Русская Дума», в полном объеме не увидел еще своего читателя. Может быть, следует всем нашим патриотическим организациям собрать деньги и осу­ществить то, что не удалось сделать Юрию Ивано­вичу при жизни.

Свойство подлинного русского интеллигента – созидание. По недоразумению и собственному на­хальству в отечественной истории звание интелли­гента присваивали, скорее узурпировали, всякого рода бомбисты, растлители народного духа, недоу­чившиеся студенты, возглавлявшие целые наркома­ты и отрасли верхогляды, эстетствующие циники. Созидательное начало было подменено разрушитель­ным, а в лучшем случае созерцательным. Нынче созидательное свойство реабилитируется и возвращается. Юрий Иванович почувствовал это раньше других и включился в создание необходимых для нашего общества организаций и структур. Вместе с нами он принимал участие в создании Всероссийско­го общества охраны памятников, Общества по со­трудничеству с соотечественниками за рубежом («Россия»), организовывал общество Ф.М.Достоев­ского. И конечно, когда в среде отечественной ин­теллигенции зародилось движение по созданию «Рус­ской Энциклопедии», Юрий Иванович не мог остать­ся в стороне. Он принимал участие в обсуждении концепции энциклопедии, ее структуры, словника и был утвержден главным художником «Русской Эн­циклопедии».

Он один из первых высказался за возрождение Храма Христа Спасителя. Это теперь кажется реаль­ным осуществление такой идеи. А десять лет назад она была совершенно фантасмагорической и даже порочной. Обществу надо было к ней привыкнуть. Людей надо было провести и через систему постепен­ных вариантов и проектов. Проект Юрия Ивановича и сегодня исполнен реальной полноты и мощи. В нем заложен глубокий смысл и образность. Помню, как выступали мы вместе в одной из телевизионных передач. Перед нами стоял макет, выполненный художником: четкий контур бывшего сооружения, как напоминание о Великом Храме, как его прозрач­ная тень, как силуэт времени. Да, тогда в этой поистине мемориальной, последней, предсмертной передаче, Идея Храма высветилась всесторонне. Сквозь контуры храма, изготовленные из легирован­ной стали, как бы пролетали уже ветры истории, виделось, как напуганные лихими временами птицы садились на перекрытия, в нижних просветах свиса­ли на цепях мемориальные доски, где восстанавли­вались названия воинских соединений, участвовав­ших в Отечественной войне 1812 года. А на проти­воположной стороне, на таких же мемориал-пане­лях, были выбиты названия частей и соединений, участвовавших в Великой Отечественной войне 1941-1945 годов. Эпохи смыкались. Внутри контура восстанавливалась куоклия: маленькая церковь – храм, где должны были свершаться службы и поми­новения. А вокруг в скорбной молитве изливали бы свою душу тысячи наших соотечественников. Памят­ник всенародный, памятник Славы и Скорби, памят­ник Истории и Веры – таким он видел его. Мы слегка полемизировали с решением и невольно дополняли его то списками погибших воинов, полков, дивизий, армий не только в войне 1812 года, но и в первой мировой, гражданской, Отечественной; то предложе­нием переплести прожектора над ним в ночное вре­мя, то обозначением жертвователей. В общем, это был проект, приближающий нас к осуществлению народного веления. По этому велению вознесется над Москвой-рекой Храм и, склоняясь перед его новыми и старыми созидателями, мы поклонимся и памяти Юрия Селиверстова.

А его проект памятника Победы? Это те же откровения и великолепный замысел. Но не хотят отцы города и страны спешить с памятником, кото­рого уже почти никто из фронтовиков и тружеников тыла не дождется. А принять-то творческие проекты, поддержать их, посоветовать воплотить их в много­численных жертвенниках страны можно было бы.

Помню и как обсуждали мы неоднократно мемо­риал великим подвигам и свершениям, который раз­работал Юрий Иванович. Протянув нить памятни­ков, мемориальных знаков и символов от церкви Всех Святых на Кулишках, через площадь Ногина (ныне Китай-город), до сквера, где высится памят­ник русским гренадерам – освободителям Болгарии, через Новую и Старую площадь, завершая на Лу­бянке, где уже тогда он проектировал памятник воинам Отечества. Проект грандиозный и впечатля­ющий, духоподъемный и глубоко выразительный.

Кто-то сказал, что его осуществление по плечу лишь таким государственным мужам, как Петр I и Сталин, которые не считались бы с жертвами, чтобы увеко­вечить историю и себя. Думаю, что не обязательно отдавать высокие идеи жестоким властителям. И может, появится какой-нибудь городской голова и извлечет этот проект для осуществления.

Мне, по роду моей издательской, общественной, литературной деятельности, пришлось встречаться у нас в стране и за рубежом с выдающимися умами и политиками, деятелями культуры и искусства, бого­словами и военными стратегами, но думаю, что разноцветью имен и талантов, встречающихся в мастерской Селиверстова, можно было по-хорошему позавидовать. Да, мастерская Юрия Ивановича была одним из самых ярких и согревающих очагов россий­ской духовности в 70-е и 80-е годы в Москве. Здесь, с помощью его беспредельно преданной Катеньки, встречались художники и священники, писатели и философы, инженеры и студенты, космонавты и врачи, неистовые русофилы и либеральные западни­ки, тончайшие знатоки библейских нюансов и раз­машистые геополитики. Все это были разные люди, в расслаивающемся сегодняшнем обществе они ока­зываются в разных партиях и течениях. Но в квар­тире Юрия Ивановича они в абсолютном большин­стве своем были едины. Едины в своей неудовлетво­ренности положением Отечества, в поиске путей выхода из кризиса и в стремлении принести пользу своему народу. Там впервые услышал я отрывки из сочинений-пророчеств русского философа-мудреца И.А.Ильина и познакомился с глубоким знатоком и собирателем его творчества Юрием Лисицей. Там же, спускаясь из потустороннего мира, магнетизиро­вал всех своими стихами Юрий Кузнецов, с восхи­тительным петербургским акцентом Никита Ильич Толстой поведал о русских лицеях Югославии; при­ходилось молчаливо вникать, не вторгаясь в разговор блистательных богословов и священнослужителей отцов Андроника и Валерия.

Сверкающий остроумием, парадоксальный язви­тельный эрудит Вадим Кожинов и скептический летописец Сергей Семанов, импульсивный, эмоцио­нальный, открытый Станислав Куняев и меланхо­личный, острозорый, с хитринкой Владимир Крупин, восхитительные в новизне и традиции Светлана Селиванова и Лариса Баранова-Гонченко, пытаю­щийся объять и связать воедино космос, науку, политику Виталий Севастьянов, тонкий геополитик и либеральный демократ доктор наук Юрий Баглай. «И ныне нас окружают мудрецы, но общество их не ценит, потому что часто не знает, – говорил Сели­верстов. – Не знает современную Русскую Думу, и я хочу ее тоже воссоздать». Успел закончить портрет Виктора Астафьева, хотел написать Валентина Рас­путина. По-детски радовался, что представил в «Рус­ской Думе» М.М.Бахтина, Н.Лосева, которых видел, знал и с которыми беседовал. А выдающиеся служи­тели музыки, ее таланты: композиторы Г.Свиридов, В.Гаврилин, дирижер В.Минин, певицы Е.Образцова и Н.Герасимова — они часто внимали голосу их собрата, обогащали его знанием и ощущением нюан­сов этой тончайшей сферы человеческого духа.

Как непросто быть собирателем в наше время, как это отрывает от творчества, сколь недешево это обходится, сколько нервной энергии приходится тра­тить, чтобы объединить ученых и писателей, разно­родных людей, умеющих увлекательно говорить и глубоко мыслить, но плохо умеющих организовывать и подчиняться организации. Юрий Иванович с улыб­кой, некоторой бесшабашностью и неизменной радо­стью организовывал надолго запоминающиеся поездки– десанты в Дунино, Поленово, Оптину Пустынь, где люди погружались в атмосферу этих святых мест, знакомились друг с другом, и ниточка эта тянулась уже долгие годы, превращаясь нередко в духовные узы братства.

Хочу вспомнить последний день его жизни. 28 мая 1990 года... Сочи. Симпозиум, посвященный пока еще несбыточному проекту «Русской Энциклопе­дии». Утром Юрий сделал блестящий доклад, скорее сказал слово о русской философии, о гигантах оте­чественной мысли, портреты которых безмолвно смотрели на своего творца в зале сочинского музея. Люди в зале сидели искушенные: ученые, писатели, журналисты, общественные деятели, но все были заворожены образом, мыслью, словом выступления Юрия Ивановича. Мне даже показалось, что после этого он как-то отстранился, возвысился над нами. Но нет, вот идет, спорит, размахивает руками – включился в нашу общую жизнь. К вечеру снова где-то не с нами. Мы пришли в храм, стоим возле него, слушаем рассказ священника о бедах и печа­лях, об истории местного прихода, а Юрий Иванович отошел, задумался, поднял голову, смотрит на купо­ла и кресты. Что виделось тогда ему в церковном междуглавии? О чем думал он тогда?.. И вдруг, стряхнув что-то с себя, решительно подошел к свя­щеннику и попросил благословения. И уже все при­тихшие возвратились в гостиницу. Ужинали. А Юру будто снова подменили — хохочет, спорит, вспоми­нает забавные истории, притчи, философские курь­езы, пикируется со знатоком русской философии, обещает записаться на зарубежное радио, подтруни­вает над еще не выпустившим ни одной книжки директором издательства, вспоминает нашу неожи­данную поездку на Бежин луг, давшую начало «Тур­геневскому лету» на Тульской земле. Заиграл ор­кестр, и Юрий решительно встал, подошел к первой скрипке, оркестранты кивнули. И уже когда он снова сел к нам за стол, музыканты окружили нас и неожиданно заиграли дореволюционный российский гимн. И вдруг на самой высокой ноте струна скрипки

лопнула, музыка кончилась, и мы в несколько подав­ленном состоянии вышли на улицу. Юра же пытался нас снова взбодрить и развеселить. Побежал к кустам, поко­пошился в них и громко объявил: «За заслуги перед Русским Духом награждается...» И из его руки на грудь каждому был водружен светлячок. Так и вошли мы в гостиницу с сияющими звездочками на груди. А он опять не унимался, пригласил, как и в предыдущие вечера, всех к морю. Шагнул в него первый и... сердце не выдержало...

Наверное, никогда в советское время в церкви на Неждановой не отпевало покойного столько священ­ников и даже владык. «Упокой, Господи, душу раба твоего...» – молились они, а он уже упокоился, был тих и красив в своем последнем свидании– с этим миром... Слезы текли и текли у окружавших гроб на Кунцевском кладбище, а великий Свиридов говорил об ушедшем художнике как о выдающемся музыканте души, я – как о гражданине, а Никита Ильич Тол­стой – как о человеке величайшего высочайшего духа...

Говорили еще... колебались огоньки свечей... гас­ли... душа покойного воздымалась ввысь...

И еще. Всегда поражало и его желание доставить радость людям, и неистощимый оптимизм не только бытовой, и даже именно не бытовой (хотя и такого нам всегда не хватает), а духовный оптимизм. Тот оптимизм, который не позволял ему сломаться в самых сложных ситуациях и положениях, который помог постигнуть отведенное ему в этой жизни место и помог исполнить предназначенное ему служение. Известный наш философ И.А.Ильин в «Книге тихих созерцаний» писал: «Кто хоть раз доставил другому радость сердца, тот упрочил тем самым весь мир, а кто умеет любить и радовать людей, тот становится художником жизни». Юрий Иванович был истинным художником жизни, улучшающим мир, ибо умел любить и радовать людей, ибо он служил Высокому Духу Истины.

1993 г.

Валерий Ганичев


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"