Не было бы "Хезболлы", они придумали бы другой предлог
Разговоры сильных мира сего о ситуации в Ливане имеют весьма отдаленное отношение к тому, что здесь творится. Как и некоторые репортажи. Особенно странно видеть репортажи Первого канала из России. И Си-эн-эн, и Би-би-си, немцы, французы, иранцы, ливанцы – все, кроме государственного Первого канала России, дают представление о ситуации по обе стороны фронта.
Беженцы, развалины, бомбардировки и сплочение ливанцев – таковы будни войны. Этого по телевизору не покажут.
Я обманула читателя. Написала, что бейрутская набережная пустует.
На первый взгляд это так. Замерло колесо обозрения. Пуст многокилометровый пляж. Туристы, мечтающие скорей унести отсюда ноги, с начала бомбардировок к морю не приходят, только в назначенный час спешат к порту – занимать очередь на эвакуационные катера.
Все посольства почти закончили транспортировку своих граждан. Иностранные дипломаты, с которыми удалось поговорить, не исключают, что после отъезда иностранцев бомбардировки усилятся. Пытаться проехать по шоссе на Дамаск уже слишком опасно – обстрелы дороги почти не прекращаются.
Восемь лет назад, когда я впервые увидела сметенный с лица земли Бейрут, по набережной Корниш прогуливались толпы. Женщины в золотых масках, перчатках и паранджах заходили в море. Дети играли в мяч. На берегу громадные семьи устраивались с коврами, термосами, кальянами и припасами. В обеденный перерыв секретарши из офисов, больше похожих на бомбоубежища, окунались в море в джинсах и майках и возвращались на работу. Бейрут лежал в руинах. Но на Корниш кипела жизнь.
Перед этой войной Бейрут был отстроен заново. Но бомбить – не строить, дело быстрое.
Среди людей
Эта война не похожа на предыдущую. Она наводнила столицу беженцами. Вчера Би-би-си назвала цифру – 600 тысяч человек. В то же время 13 дней бомбардировок сделали улицы Бейрута пустынными, а к полуночи город и вовсе вымирает.
"Даже в 1982 году, когда Израиль оккупировал Ливан, люди были на улицах. Беженцы могли уехать. Теперь никто не может уехать, кроме иностранцев. Стреляют по беженцам. Все дороги разрушены. Каждую ночь город слышит, как падают бомбы. Они хотят, чтобы мы боялись? Чтобы началась гражданская война?" – рассуждают Хасан и Мухаммед, рабочие парни, как и большинство граждан Ливана, сидящие с начала войны без дела.
Один – суннит, другой – шиит. Они не могут понять, почему это так для меня важно. "Вы знаете, чем шиит отличается от суннита?" – им кажется, что я над ними шучу, не веря в их дружбу.
Мы сидим на обрыве над морем. Простенькое кафе, пластмассовые кресла, ливанский кофе. Мы смотрим вдаль, на море.
"За горизонтом израильские корабли. В любое время они готовы стрелять", – буднично произносит Хасан. Им нравится сидеть и смотреть вдаль под прицелом вражеских кораблей. Война сделала их безработными. Бесстрашными они себя не считают. Но на вопрос, чего они боятся, разводят руками.
Пробежка как форма протеста
Время от времени по набережной пробегают ливанцы в трусах и даже, несмотря на немыслимый солнцепек, в адидасовских лыжных костюмах. Это те, кто приехал на каникулы к родным из-за рубежа.
"Мне нравится здесь бегать. Да, там стоят корабли. Если они будут стрелять по бегунам, я не знаю, что тогда Израиль скажет – что они поразили террористов "Хезболлы" на пробежке? Ведь убили же на днях парня, который просто ехал на мотоцикле вдоль моря – хотел посмотреть, стоит ли его дом", – вытерев пот, ливанец бежит дальше.
У холма, где прежде можно было спрятаться в траве, красноречивая табличка: "Прохода нет. Пункт ливанской армии". Написано на куске картона по-арабски и по-английски. Хорошая иллюстрация к сочинению на тему "Может ли такая армия защитить народ Ливана?" Нет, нечем ей народ защищать. "Именно этим армия так нравится нашим соседям", – говорят парни из магазина рядом с постом.
На набережной на скамейках лежат, сидят, спят и едят группки людей. Это тоже беженцы. В основном женщины и дети. Я разговариваю с детьми (многие знают английский): "Мы шли с юга, по нам стреляли. Чего еще можно бояться? Мы жили в деревне под постоянным прицелом".
Тут вперемежку христиане и мусульмане. "Мы соседи, почему мы должны быть против друг друга? Мы вместе ехали", – смеется девочка с цепочкой на шее и убегает играть с другими девочками в платочках.
Конфликта цивилизаций у них нет. И у их родителей тоже. Они вместе расстелили на асфальте тряпицу, поставили термос, едят лепешки с хумусом и фалафелем: "Когда вернемся – чей дом стоит, в том и будем жить, пока не построим соседям. И что вы так интересуетесь, кто какой религии? Мы ливанцы!"
Объясняю, что у нас в России теперь всех людей в мире различают по религии. "О, Руссия, у вас такая прекрасная страна! Я тоже православный!" – тут же находится человек, кто знает по-русски десять слов и учился в России.
"Москва живешь? Как дела?" – они рады, что их родственник говорит на мудреном языке великой страны. Для ливанцев Руссия – великая страна.
Среди руин
Дахия, громадный спальный район столицы, превращен в подобие Сталинграда. Каждый день и каждую ночь (ночью – сильнее) по нему бьют. От моего отеля в районе Хамра ехать сюда 10 минут. Когда в Дахии падает бомба, стены отеля дрожат.
Я приехала в Дахию вчера утром. Парни из "Хезболлы" встречают журналистов, показывают, где относительно безопасно оставить машины. Они ездят на мотороллерах, стараются держать все съемочные группы в поле зрения. И быстро по цепочке всех оповещают, если возникает опасность бомбардировки. Это очень молодые ребята, не болтливые и не суетливые, без формы, бронежилетов и касок – в отличие от некоторых журналистов. В целом, во всем Ливане только те люди, кто имеет отношение к "Хезболле" и медикам, имеют ясные представления об организованности. По крайней мере только они – каждый на своем участке – четко и слаженно работают.
Центральная улица Дахии названа именем погибшего сына шейха Насруллы. Его второй сын воюет сейчас на юге. "Здесь жили все вперемежку – христиане, шииты, сунниты, и это вовсе не какой-то специальный район "Хезболлы", – рассказывают сыновья владельца разбомбленного продуктового магазина, которые пытаются вынести уцелевший товар, покрытый копотью и бетонной пылью. – Офис "Хезболлы" – это небольшое отдельное здание в другом совсем квартале. А они бьют и бьют по жилым домам. Вчера ударили по другому кварталу – Сфер. Разбомбили мост и дома. Там точно нет офиса "Хезболлы", но они бомбят".
Брожу по уничтоженной бензоколонке. Англичанин-фотограф, специалист по архитектурной фотографии, спрашивает меня, понимаю ли я, зачем такая жестокость по отношению к людям. И сам отвечает: "Это все из-за денег, нефти и газа. Европа и США хотят нефть, люди здесь, или в Ираке, или в других местах им мешают – чем меньше людей, тем лучше. Не было бы "Хезболлы", они придумали бы другой предлог. Они бросают бомбу, которая стоит миллион долларов, чтобы уничтожить бензоколонку – где вы такое видели?"
Еще дымится дом, по которому был удар ночью. Обычный многоквартирный дом, как в спальном районе Москвы. В воздухе – гарь и пыль. На проводах висят матрасы, занавески, которые вышвырнуло в вылетевшие окна взрывной волной. Лошадка-качалка среди обломков. Посреди полного ада – каким-то чудом уцелевший куст и клумба с синими цветочками вроде наших незабудок.
По безжизненным улицам время от времени проезжает грузовик с репродуктором, из которого несется бодрая песня. О Ливане, родине и победе.
Надежда Кеворкова, спец. Корр. "Газеты" ( GZT . ru ) из Ливана
Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: ""
Разговоры сильных мира сего о ситуации в Ливане имеют весьма отдаленное отношение к тому, что здесь творится. Как и некоторые репортажи. Особенно странно видеть репортажи Первого канала из России. И Си-эн-эн, и Би-би-си, немцы, французы, иранцы, ливанцы – все, кроме государственного Первого канала России, дают представление о ситуации по обе стороны фронта.