О будущем (окончание)

Комментарий к "Бесам" Ф.М. Достоевского (на юбилей Федора Достоевского)

Окончание. Начало здесь

"РАЙ" ШИГАЛЕВА. ШАБАШ

Итак, создана атмосфера, найдены исполнители. Уничтожение старого порядка — свершившийся факт и встает вопрос о созидании нового общества и нового порядка по меркам и мечтаниям темных сил. Что же это за мерки и что за мечтания?

Среди своих они могут быть изложены и излагаются. Теоретик будущего совершенного общества Шигалев на вечере у Виргинских готов возвестить план будущего общественного храма, социальной пирамиды. Ф.М. Достоевский отмечает любопытное качество характера и умонастроения "пророка": "Кроме моего разрешения общественной формулы,—вещает Шигалев,—не может быть никакого..." (т.10, с.311). "Если же члены не захотят меня слушать, то разойдемся в самом начале,—мужчины чтобы заняться государственной службой, женщины в свои кухни, потому что, отвергнув книгу мою, другого выхода они не найдут. Ни-ка-кого! Упустив же время, повредят себя, так как потом неминуемо к тому же воротятся" (т.10, с.312). Маниакальная уверенность в отыскании истины в последней инстанции—характеристическая черта подобий Шигалева в XX веке. Гитлер, например, был абсолютно убежден в том, что истину держит в своем кулаке. Мао и ему подобные, насаждая свои эпохальные идеи, исходили из убежденности в собственной гениальности и непогрешимости. Да и бахвальство американских президентов избранничеством Америки тоже исходит из психологии обладателей последних и совершеннейших истин о человеке и общественном устройстве. А уж коли ты обладаешь абсолютной истиной, то даже собственные предшественники должны превратиться в недоумков: "Посвятив мою энергию на изучение вопроса о социальном устройстве будущего общества, которым заменится настоящее, я пришел к убеждению, что все созидатели социальных систем, с древнейших времен до нашего 187... года, были мечтатели, сказочники, глупцы, противоречившие себе, ничего ровно не понимавшие в естественной науке и в том странном животном, которое называется человеком. Платон, Руссо, Фурье, колонны из алюминия—все это годится разве для воробьев, а не для общества человеческого" (т.10, с.311).

Сочтясь таким образом с предтечами, можно указать и на некоторые недостатки и неточности или, лучше, антиномичность собственного учения, прокламируя в то же время непогрешимость и всеобщность его коренных принципов: "Но так как будущая общественная формула необходима именно теперь, когда все мы наконец собираемся действовать, чтоб уже более не задумываться,⁸ то я и предлагаю собственную систему устройства мира. Вот она!... Я хотел изложить собранию мою книгу по возможности в сокращенном виде; но вижу, что потребуется еще прибавить множество изустных разъяснений, а потому все изложение потребует по крайней мере десяти вечеров, по числу глав моей книги.⁹ (Послышался смех).¹⁰ Кроме того, объявляю заранее, что система моя не окончена. (Смех опять). Я запутался в собственных данных, и мое заключение в прямом противоречии с первоначальной идеей, из которой я выхожу. Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом" (т.10, с.311).

С самим сочинением знакомство не состоялось. Его содержание излагается двумя комментаторами. Хромой учитель излагает "концепцию" Шигалева в широком кругу "своих" и излагает на "философском" уровне, то есть в самом общем виде, без частностей: "Он предлагает, в виде конечного разрешения вопроса,—разделение человечества на две неравные части. Одна десятая доля получает свободу личности и безграничное право над остальными девятью десятыми. Те же должны потерять личность и обратиться вроде как в стадо и при безграничном повиновении достигнуть рядом перерождений первобытной невинности, вроде как бы первобытного рая, хотя, впрочем, и будут работать. Меры, предлагаемые автором, для отнятия у девяти десятых человечества воли и переделки его в стадо, посредством перевоспитания целых поколений,—весьма замечательны, основаны на естественных данных и очень логичны" (т.10, с.312).

Когда же студентка в ярости замечает, что "работать на аристократов и повиноваться им, как богам,—это подлость" (т.10, с.312), то в перепалке, комментируя слова Лямшина, Шигалев раскрывает содержание своего гуманизма: "А я бы вместо рая,—вскричал Лямшин,—взял бы этих десять десятых человечества, если уж некуда с ними деваться, и взорвал их на воздух, а оставил бы, только кучку людей образованных, которые и начали бы жить-поживать по-ученому.

……………………………………………………………………………….

—И, может быть это было бы самым лучшим разрешением задачи!—горячо .оборотился Шигалев к Лямшину.—Вы, конечно, и не знаете, какую глубокую вещь удалось вам сказать, господин веселый человек. Но так как ваша идея почти невыполнима, то и надо ограничиться земным раем, если уж так это назвали" (т.10, с.312-313).

Изуверская психология и идеология отважно и цинично приходят к обсуждению проблемы истребления человечества, и 50-100 миллионов человек, истребляемых во имя шигалевского рая,—лишь подступ к уничтожению 9/10 человечества. Можно было бы не обращать на этот бред внимания, если бы не уроки первой и второй мировых войн, унесших в совокупности свыше семидесяти миллионов человеческих жизней. И тогда отчетливо просматривается империализм, который во имя мирового господства пошел на кровавые преступления. Снова надо говорить о нацизме, который планомерно осуществлял политику уничтожения народов во имя нацистского рая сверхчеловеков. Необходимо вспомнить Мао, который во имя казарменного коммунизма готов был пойти на всемирную бойню. Надо назвать Пол Пота и его подручных, как раз и осуществлявших программу уничтожения 9/10 кхмеров.

Нет, не фантазировал в полемическом запале Ф.М. Достоевский. Не предвидя конкретных исполнителей и реальный облик палачей XX века, он указал, что палачество существует и готово к действию. В главном он снова оказался прав: антинародная суть палачей—вот условие, предпосылка и основание для всех адовых химер, которые пытались и пытаются воплотить в действительность бесы нашего времени.

И все-таки, что же это за рай, ради которого готовы пойти на любые нравственные преступления и зверства те, кого людьми назвать кощунственно, кто сатанински уничтожает человечество и человечность? Характеристика рая, тайное тайн раскрывается в комментарии Петра Верховенского. Позволю для полноты представления дать объединенную картину из романа и подготовительных материалов к нему: "Шигалев гениальный человек! Знаете ли, что это гений вроде Фурье. Но смелее Фурье, но сильнее Фурье; я им займусь. Он выдумал "равенство"!... У него хорошо в тетради, у него шпионство. У него каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносом. Каждый принадлежит всем, а все каждому (т.10, с.322). (Если все потребуют услуг от каждого, а ему не возвратят тотчас же такими же услугами, тогда наступит деспотизм. Если каждый, получая услуги от всех, с целью единственно его же благосостояния, не отдает всего себя всем, то он аристократ, деспот и враг общества. Общественный контроль каждый час и каждую минуту. Каждый должен шпионить за другим и на него доносить. Это не шпионство, ибо с высшей целью. В крайнем случае самое лучшее клевета и убийство: все позволяется, ибо с высшей целью) (т.11, с.269-270). Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень наук и талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей (т.10, с.322). (И потому не надо высших способностей— человек с высшими способностями не может любить. Скажут, что высокий уровень всякому открыт. Так, но большинство среднее, по способностям природы своей, никогда не достигало того, чего достигали высокоодаренные. И потому образование должно быть такое, какое по плечу всем, и нельзя сметь искать высшего. Чуть лишь замечается человек с особенными способностями высшими или знанием, то он изгоняется из общества или казним, если его выгнать некуда.) (т.11, с.270). Высшие способности не могут не быть деспотами и всегда развращали более, чем приносили пользы; их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза. Шекспир побивается каменьями—вот шигалевщина! (т.10, с.322). (Середина выше всех целей!) (т.11, с.270). Рабы должны быть равны: без деспотизма еще не бывало ни свободы, ни равенства, но в стаде должно быть равенство, и вот шигалевщина... Не надо образования, довольно науки! И без науки хватит материалу на тысячу лет, но надо устроиться послушанию. В мире одного только не достает: послушания. Жажда образования уже есть жажда аристократическая. Чуть-чуть семейство или любовь, вот уже и желание собственности. Мы уморим желание: мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве. Все к одному знаменателю, полное равенство. "Мы научились ремеслу, и мы честные люди, нам не надо ничего другого"—вот недавний ответ английских рабочих. Необходимо лишь необходимое—вот девиз земного шара отселе. Но нужна и судорога; об этом позаботимся мы, правители. Полное послушание, полная безличность, но раз в тридцать лет Шигалев пускает судорогу, и все вдруг начинают поедать друг друга, до известной черты, единственно чтобы не было скучно. Скука есть ощущение аристократическое; в шигалевщине не будет желаний. Желание и страдание для нас, а для рабов шигалевщина (т.10, с.322-323). (С уничтожением семейств станут уничтожаться и дети, до степени необходимого.— Это будут волки.—Это будут люди честные и каждый будет знать свое ремесло и свою обязанность смотреть одному за другим.—Но они поедят друг друга.—Тем лучше! Это самая высшая цель. Ибо они будут поедать друг друга опять только до известной черты—ибо впоследствии изменятся вовсе, изменится природа и человек, через долгую практику органически усвоив себя в ассоциации и станет каждый для всех, все для каждого. Тут надо, главное, изменить природу человека физически. Тут вполне надо, чтоб переменилась личность на стадность уже непосредственно, хотя бы он забыл первоначальную формулу.—Но в таком случае вы всю пользу человека видите только в обеспечении еды и питья?—И равных всех прав, и органического перерождения в равенство.)" (т.11, с.271).

Современники, читавшие эти пророчества, не могли представить что-нибудь подобное, исходя из реалий своего времени. Нужно было быть гениально прозорливым, чтобы в прекраснодушии идеологов, в явном прогрессизме реформ, в жажде обновления мира и освобождении от гнили бюрократии и аристократии обнаружить тот вариант будущего, который увидел Ф.М. Достоевский. Слова, смысл и нерасторжимость с ними действия—это сугубо поверхностное восприятие первыми читателями "Бесов". Из слов формально-логически выводилось содержание, из него проецировалось действие, что, впрочем, весьма характерно для XIX века вообще и особенно для русской публики, пропущенной через горнило немецкой философии с ее заоблач-ностью и самодостаточностью. XX век одарил человечество осмыслением триады с конца действия, выявляющего смысл совокупности слов, которыми жонглируют идеологии. Девальвация слов, ведущая к затемнению и обесцениванию смысла, и превращает сейчас действие в единственное мерило ценности и адекватности двух других элементов триады.

Мне кажется, что проникновение в кощунство над словом и смыслом произошло у Ф.М. Достоевского благодаря пониманию темной идеологии масонства. Именно оно (а не иезуиты) первое разработало двойничество в отношении к слову и его содержанию, к содержанию слова и действию. Игра в просвещение и добротолюбие на поверхности и служение тьме и аду в сути; филантропия для вывески и злобная нечестивая работа по разрушению человека в человеке и человечества как такового. Да и сама идея и практика по утверждению господства избранных над рабской посредственностью лелеялись в недрах масонства и утверждается теперь. Наконец, нельзя не указать на двойничество в последовательном убеждении профанов в безобидности, чуть ли не опереточности масонства и его реальном обладании экономической, политической, духовной и военной силой. Поэтому принципиально важно было для меня не столько указать на то, что предположения Ф.М. Достоевского подтверждаются историей XX века, сколько подчеркнуть, обратить внимание на продолжение бесами и бесенятами разрушения гармонического единства слова-смысла-действия, игры в эзотеричность слова-смысла. Поэтому надо отчетливо понять, что есть темные силы, которые продолжают действовать во имя утверждения шигалевской пирамиды и именно в том направлении, которое определено комментарием Петра Верховенского.

ВАРИАНТЫ БОРЬБЫ

Будущее предсказано, но так ли уж мрачна перспектива человечества, как ее творит горячечное воображение и сатанинское действие верховенских и шигалевых? Может ли этот вариант быть единственным и естественным завершением человеческой истории? Вот вопрос, который появляется при чтении "Бесов" и, естественно, стоял и перед Ф.М. Достоевским. Кто может противостоять темным силам и на каких основаниях это противостояние совершается—еще одна проблема, решаемая книгой, и она равновелика описанию движущих сил и целей бесовского воинства. Фактически Ф.М. Достоевский исследует альтернативные варианты ответов на шигалевщину, но ищет их у современных ему социальных носителей и в тех идеологических концепциях, которые были тогда достоянием обществественной мысли.

И это гениально точно, если учесть, что народ в книге не выступает против кого-либо самостоятельно, а действия шпигулинских Петр Верховенский стремится ввести в русло собственных провокаций во имя бесовских целей. В целом же молчание народа (напомню пушкинское "народ безмолвствует" в "Борисе Годунове"!), во-первых, показывает его полную противопосталенность как шигалевщине и правящей бюрократии, так и их оппонентам, о которых еще пойдет речь. Противоборство их между собой из-за власти над народом—проблема самих противоборствующих групп (хотя, конечно, трагическая по своим последствиям для самого народа). То, что народ показан вне борьбы, лишь подчеркивает чуждость ее народу.

Во-вторых, молчание заставляет с особенным вниманием отнестись к самой важной проблеме жизни "образованного сословия"—познанию этого самого народа, его духовной жизни, целей существования. До тех пор пока "образованные" не поклонятся народу, будет продолжаться трагический разрыв народа и интеллигенции и воспроизводиться чудовищные измышления интеллигенции по поводу своего превосходства и права руководить народом и учесть его. Явление "Тихого Дона"—глубочайшее свидетельство возможности единства народа и выразителей его самосознания. К сожалению, повсеместная практика показывает, что вышедшие из народа отрываются от него, противопоставляют ему себя. Порочный круг тащит их в сферу амбиций, рефлексии и самодостаточности, которая делает односторонне-ублюдочным так называемое производство культуры деятелями культуры.

В-третьих, молчание народа таит в себе грозную загадку для всех "борцов" за власть. А вдруг этот молчащий и думающий свою думу великан шевельнется да и стряхнет с себя всех "борцов"? И все их бездны, глубочайшие страсти, тончайшие политические расчеты могут движением мизинца стереться со скрижалей истории? Вопросы нисколько не риторические. Напротив, самые что ни на есть обыкновенные, естественные. Они-то больше всего и пугают "борцов", потому что низводят "героев" до праха, ставят народ на действительное место в исторической трагедии.

Для себя же отмечу еще один момент в молчании—его продолжительность. Почему так долго молчит? Напряженное ожидание слова и дела народа не единожды ввергало в искушение: а может быть, он не действует именно потому, что является только объектом воздействий? Может, он сам к активному действию не способен, а всегда как овца идет за бараном (об этом однажды был нервный разговор с автором книги об исторической памяти)? Страшат меня эти вопросы. Припадая к океану народной жизни и его культуры, освобождаюсь от них и снова утверждаюсь, что у народа есть собственное предназначение и важнейшая цель, о которой знать никому не дано, но о ней можно догадываться, если подумаешь, что человечество порождено не только для того, чтобы быть следствием биологии и зоологии, а для выражения чего-то космически, вселенски необходимого и важного.

Все сказанное важно для понимания противоборства шигалевщины и ее оппонентов, точнее, для уяснения масштабов и роли этого противоборства в жизни общества. А уточнение масштабов теперь дает мне возможность вернуться к характеристике ответов шигалевской химере, которые даются в книге Ф.М. Достоевского.

Разумеется, что представители бюрократии и "верхов" реальной силой, противостоящей шигалевщине, быть не могут, о чем свидетельствует отношение к ним писателя. Внимание обращено на внешне единый лагерь оппозиции власти, в котором существуют общность, выражающаяся в стремлении ниспровергать, и полный хаос мнений, доходящий до ненависти и физического противоборства, когда речь заходит о том, что делать после ниспровержения. Вот эти-то мнения и интересуют меня сейчас, потому что они снова покажут не только расстановку сил сто лет назад, но и объяснят многое из того, что можно наблюдать сегодня.

I. вариант степана трофимовича

Первым (по громогласности и широковещательности) анафему шигалевщине провозглашает Степан Трофимович— идейный предтеча Шигалева. Его характеристика шигалевцев, протест, ценности, противопоставляемые бесовству, выплескиваются в зал во время праздника, что характерно для Степанов Трофимовичей, не упускающих случая заявить о себе, покрасоваться на публике и в удовлетворении самолюбия еще и настричь купоны борцов за самые чистые, самые возвышенные идеалы.

Пропуская реплики слушателей, хотя и они интересны как реакция соответствующей аудитории на восторг обличительства и нового слова для градов и весей, привожу программу борьбы с бесами этого руководителя кружка, по-современному говоря, интеллигентов: "Господа! Еще сегодня утром лежала передо мною одна из недавно разбросанных здесь беззаконных бумажек, и я в сотый раз задавал себе вопрос: "В чем ее тайна?" ... Господа, я разрешил всю тайну. Вся тайна их эффекта—в их глупости! ... Да, господа, будь это глупость умышленная, подделанная из расчета,—о, это было бы даже гениально! Но надо отдать им полную справедливость: они ничего не подделали. Это самая обнаженная, самая простодушная, самая коротенькая глупость,— это глупость в ее самой чистейшей сущности, нечто вроде химического элемента. Будь это хоть каплю умнее высказано, и всяк увидал бы тотчас всю нищету этой коротенькой глупости. Но теперь все останавливаются в недоумении: никто не верит, чтоб это было так первоначально глупо. ... Я, отживший старик, объявляю торжественно, что дух жизни веет по-прежнему и живая сила не иссякла в молодом поколении. Энтузиазм современной юности так же чист и светел, как и наших времен. Произошло лишь одно: перемещение целей, замещение одной красоты другою! Все недоумение лишь в том, что прекраснее: Шекспир или сапоги, Рафаэль или пестролей? ... А я объявляю, что Шекспир и Рафаэль—выше освобождения крестьян, выше народности, выше социализма, выше юного поколения, выше химии, выше почти всего человечества, ибо они уже плод, настоящий плод всего человечества и, может быть, высший плод, какой только может быть! Форма красоты уже достигнутая, без достижения которой я, может быть, и жить-то не соглашусь ... О боже, десять лет назад я точно так же кричал в Петербурге, с эстрады, точно то же и теми словами, и точно так же они не понимали ничего, смеялись и шикали, как теперь; коротенькие люди, чего вам недостает, чтобы понять? Да знаете ли, знаете ли вы, что без англичанина еще можно прожить человечеству, без Германии можно, без русского человека слишком возможно, без науки можно, без хлеба можно, без одной только красоты невозможно, ибо совсем нечего будет делать на свете! Вся тайна тут, вся история тут! Сама наука не простоит минуты без красоты,—знаете ли вы про это, смеющиеся,—обратится в хамство, гвоздя не выдумаете! ... Не уступлю!" (т.10, с.371-373).

Нельзя отказать в уме Степану Трофимовичу, когда он говорит о коротенькой глупости. Шигалевщина при всем ее изуверстве действительно примитивна и глупа. Именно поэтому все возражения ей сами становятся короткой глупостью, ибо не с чем спорить. (Отсюда стремление оппонентов найти в глупости сокровенный смысл по аналогии с мудростью юродивых, выявить тайное благородство и глубину под шутовским колпаком и рубищем нищеты. Нацизм и маоизм, например, глупы до удивления, которое у их критиков часто переходило в восхищение и апологию, если вспомнить нынешних неоконсерваторов или сартровские восторги в адрес красной книжицы и культурной революции). Но именно из-за короткости глупость доступна и привлекательна, как доступно и соблазнительно все, творимое темной силой. Не углядел только Степан Трофимович того, что за короткой глупостью может стоять сила—всеподавляющая и всесокрушающая. Глупость воинственна и страшна, ибо уверена в своей силе и непобедимости. Потому и не может она пойти на компромисс и предложение ей мира уже поражение. Это понимали беснующиеся слушатели Степана Трофимовича так же хорошо, как современные силы тьмы засчитывают в свой актив любой компромисс и соглашение с их действиями, идеологией, духом, сами не поступаясь ничем из своего тощего и смрадного багажа.

Особое внимание, конечно, позитивной программе Степана Трофимовича. Красота, то есть совершенство и гармония мира, человека, общества... Красота как цель и результат истории человеческой... Вот, по мнению Степана Трофимовича, антитеза коротенькой глупости бесов. Сразу же скажу, что данное понимание красоты в самом общем виде действительное оружие против шигалевщины, против насилия казармы и всего царства темных сил. Во всем творчестве Ф.М. Достоевского этот тезис хорошо различим и можно уверенно говорить, что в общем виде он может быть и авторской позицией писателя-провидца. Но только в общем виде, потому что герой художественного произведения Степан Трофимович умудряется довести до абсурда мысль саму по себе чрезвычайно верную, хотя и не всеобъемлющую (а это вновь возвращает нас к описанной ранее проблеме соотношения слова и смысла, своеобразно характеризуя принципиальное значение содержания понятия, а не понятия как такового, то есть взятого вне контекста любого уровня). Рассматривая красоту как плод истории, Степан Трофимович отрицает ее генетическую и онтологическую связь с древом народной жизни, породившим красоту и вдохнувшим в нее жизнь. Справедливо утверждая, что красота всечеловечна, он, отвергая ее от народного и национального основания, впадает в характерный для эстетства грех космополитизма, по которому национальное и народное не предпосылка, а помеха в создании гармонии и совершенства. Тем самым утверждения о красоте, спасающей мир, становятся пустотой, зрящной фразой и лозунгом эстетствующих "аристократов духа", которые всегда стремились быть над схваткой, но удел которых был в эстетизации той мерзости и того бесовства, которые несла в себе шигалевщина—не важно здесь нацистского или маоистского толка.

В конечном счете описанная здесь альтернатива шигалевщине не стала и не могла стать позитивным основанием борьбы с бесовщиной именно из-за своей абстрактности и оторванности от той плоти земли, из которой сама абстракция родилась, но, вознесясь в мир идей, вообразила себя демиургом мира.

II. вариант кириллова

Собственный вариант будущего предлагает Кириллов. Слово "собственный" не следует понимать буквально. Его мысли источником имеют "философию" Ставрогина, о чем прямо заявляет Шатов: "...вы отравили сердце этого несчастного, этого" маньяка, Кириллова, ядом... Вы утверждали в нем ложь и клевету и довели разум его до исступления... Подите взгляните на него теперь, это ваше создание..." (т.10, с.197).

Вместе с тем Кириллов не эхо и не тень Ставрогина, потому что его концепция будущего не отождествляется со ставрогинскими идеями. Они оба в беседе достаточно ясно об этом говорят. Отмечаю же идейного вдохновителя по той причине, чтобы виден был вдохновитель того будущего, которое конструирует для человечества Кириллов.

Зыбкость, качающийся бред, болотный туман—определения, приходящие на ум, при оценке Кириллова и его "концепции". Какое-то чудовищное сочетание личной бескорыстности и специфической нравственности с тем ужасом будущего, уготованного человечеству Кирилловым, с тем перевертыванием смысла христианства, которое определяет всю "идеологию" этого человека. Действительно, Кириллов в действиях своих порядочен и отзывчив к людям. И он же развивает идею наиболее кощунственную в отношении человека и человеческой истории, что по-своему заставляет проверить содержательную связь уже известной триады слово-смысл-действие. Теперь Ф.М. Достоевский проверяет действие на прочность, проверяет допустимость из действия выводить смысл, суть словесных манифестаций. Проверка эта происходит во время беседы Кириллова с "хроникером" и Ставрогиным, то есть с идейным вдохновителем и сторонним наблюдателем, что позволяет быть уверенным в истинности слов, смысловой их наполненности. И именно в беседах раскрывается смысл нравственности Кириллова и причины его порядочности и отзывчивости: "Все хорошо... Все. Человек несчастлив потому, что не знает, что он счастлив; только потому. Это все, все! Кто узнает, тотчас станет счастлив, сию минуту. Эта свекровь умрет, а девочка останется—все хорошо. Я вдруг открыл... Хорошо. И кто размозжит голову за ребенка, и то хорошо; и кто не размозжит, и то хорошо. Все хорошо, все. Всем тем хорошо, кто знает, что все хорошо. Если б они знали, что им хорошо, то им было бы хорошо, но пока они не знают, что им хорошо, то им будет нехорошо. Вот вся мысль, вся, больше нет никакой! ... Они нехороши, потому что не знают, что они хороши. Когда узнают, то не будут насиловать девочку. Надо им узнать, что они хороши, и все тотчас же станут хороши, все до единого" (т.10, с.188-189).

Здесь надо отметить главное—обусловленность нравственности личным выбором, утверждение ее на основе индивидуального волеизъявления. В сути своей принцип Кириллова снимает общезначимость моральных ценностей и абсолютизирует индивидуальность как источник и как критерий нравственных оценок. Это позволяет мне говорить, что доброе поведение Кириллова вытекает не из человечности его, обусловлено не внутренним повелением, а есть случайность выбора или чисто бессознательная форма взаимоотношения с людьми. "Все равно", повторяемое неоднократно Кирилловым, лишь подтверждает высказанное предположение, потому что для сознания, устремленного к абсолюту, для Кириллова, открывающего новое измерение бытия, реальная жизнь есть такая ничтожность, которая не стоит нравственности, точнее, не стоит того, чтобы в ней делать выбор между добром и злом. Впрочем, перед смертью Кириллов дает оценку людям и ее стоит привести, чтобы понять цену "нравственности" "добряка": "Все подлецы! ... Я такой же подлец, как и ты, как все, а не порядочный. Порядочного нигде не было" (т.10, с.468).

Теперь можно перейти к "теоретическому" объяснению Кирилловым условия перехода человека в новое состояние. В качестве лозунга оно звучит крайне категорично и сугубо оптимистично: "Жизнь есть, а смерти нет совсем" (т.10, с.188). И далее идет разъяснение этого тезиса: "Вы стали веровать в будущую вечную жизнь?—Нет, не в будущую вечную, а в здешнюю вечную. Есть минуты, вы доходите до минут, и время вдруг останавливается и будет вечно...—В Апокалипсисе ангел клянется, что время больше не будет.—Знаю. Это очень там верно; отчетливо и точно. Когда весь человек счастья достигнет, то времени больше не будет, потому что не надо. Очень верная мысль.—Куда ж его спрячут?—Никуда не спрячут. Время не предмет, а идея. Погаснет в уме" (т.10, с.188).

Многозначителен комментарий о времени, данный Кирилловым Шатову: "Есть секунды, их всего зараз приходит пять или шесть, и вы вдруг чувствуете присутствие вечной гармонии, совершенно достигнутой. Это не земное; я не про то, что оно небесное, а про то, что человек в земном виде не может перенести. Надо перемениться физически или умереть. Это чувство ясное и неоспоримое. Как будто вдруг ощущаете всю природу и вдруг говорите: да, это правда. Бог, когда мир создавал, то в конце каждого дня создания говорил: "Да, это правда, это хорошо". Это ...это не умиление, а только так, радость. Вы не прощаете ничего, потому что прощать уже нечего. Вы не то что любите, о тут выше любви! Всего страшнее, что так ужасно ясно и такая радость. Если более пяти секунд—то душа не выдержит и должны исчезнуть. В эти пять секунд я проживаю жизнь и за них отдам всю мою жизнь, потому что стоит. Чтобы выдержать десять секунд, надо перемениться физически. Я думаю, человек должен перестать родить. К чему дети, к чему развитие, коли цель достигнута? В Евангелии сказано, что в воскресении не будут родить, а будут как ангелы Божий. Намек" (т.10, с.450-451).

Ложь пропитывает слова Кириллова во всех главных пунктах, начиная с тезиса. Христианство действительно говорит о жизни вечной, но у него есть ясное представление о погибших душах. Праведники и грешники наследуют время неодинаково, и сатанинская мысль только и могла заключить, что убийца и убиенный примиряются в вечной жизни. Да, призыв к прощению есть в христианстве, но из всепрощения не делается вывод о вседозволенности, ибо подобный вывод есть сатанинская логика и сатанинское умозаключение.

Вспоминается Апокалипсис, но и воспоминание лишь суесловие, потому что до Нового Иерусалима будет Армагеддон и будет Страшный Суд, а у Кириллова нет ни испытания человечества, ни исповедания и приготовления, а только личный опыт и манипуляция понятием времени и снятие его объективности. Да, в Новом Завете сказано, что люди будут как ангелы божий, но не по волеизъявлению личности, а подвигом земной жизни. Хлыстовская, скопческая мысль о том, что люди должны перестать родить, тоже ведь внешне лишь сопряжена с евангельской проповедью о белых голубях, а по смыслу своему прямо противоположна историческому видению Евангелий и духу христианства. Поэтому ссылка на христианство может быть точно определена как подделка смысла, как лживое его толкование, от которых учеников предостерегал Христос (ибо многие придут под моим именем и будут говорить: Я Христос, и многих прельстят.—Мтф., 24,5).

Подлинное видение человеческой истории Кирилловым надо находить в других словах: "Вся свобода будет тогда, когда будет все равно, жить или не жить. Вот всему цель.—Цель? Да тогда никто, может, и не захочет жить?—Никто. ...—Человек смерти боится, потому что жизнь любит, вот как я понимаю ... и так природа велела.—Это подло, и тут весь обман! ... Жизнь есть боль, жизнь есть страх, и человек несчастен. Теперь все боль и страх. Теперь человек любит, потому что боль и страх любит. И так сделали. Жизнь дается теперь за боль и страх, и тут весь обман. Теперь человек еще не тот человек. Будет новый человек, счастливый и гордый. Кому будет все равно, жить или не жить, тот будет новый человек. Кто победит боль и страх, тот сам бог будет. А тот бог не будет... Бог есть боль страха смерти. Кто победит боль и страх, тот сам станет бог. Тогда новая жизнь, тогда новый человек, все все новое... Тогда историю будут делить на две части: от гориллы до уничтожения бога и от уничтожения бога до... перемены земли и человека физически. И мир переменится, и дела переменятся, и мысли, и все чувства... Обман убьют. Всякий, кто хочет главной свободы, тот должен сметь убить себя. Кто смеет убить себя, тот тайну обмана узнал. Дальше нет свободы; тут все, а дальше нет ничего. Кто смеет убить себя, тот бог (т.10, с.93-94). Если бог есть, то вся воля его, и из воли его я не могу. Если нет, то вся воля моя, и я обязан заявить своеволие. Потому что вся воля стала моя. Неужели никто на всей планете, кончив бога и уверовав в своеволие, не осмелится заявить своеволие, в самом полном пункте? Это так, как бедный получил наследство и испугался и не смеет подойти к мешку, почитая себя малосильным владеть. Я хочу заявить своеволие. Пусть один, но сделаю.... Я обязан себя застрелить, потому что самый полный пункт моего своеволия— это убить себя самому .... Я обязан неверие заявить... Для меня нет выше идеи, что бога нет. За меня человеческая история. Человек только и делал, что выдумывал бога, чтобы жить, не убивая себя; в этом вся всемирная история до сих пор. Я один во всемирной истории не захотел первый раз выдумывать бога... Слушай большую идею: был на земле один день, и в середине земли стояли три креста. Один на кресте до того веровал, что сказал другому: "Будешь сегодня со мною в раю". Кончился день, оба померли, пошли и не нашли ни рая, ни воскрешения. Не оправдывалось сказанное. Слушай: этот человек был высший на всей земле, составлял то, для чего ей жить. Вся планета, со всем, что на ней, без этого человека—одно сумасшествие. Не было ни прежде, ни после Ему такого же, и никогда, даже до чуда. В том и чудо, что не было и не будет такого же никогда. А если так, если законы природы не пожалели и Этого, даже чудо свое же не пожалели, а заставили и Его жить среди лжи и умереть за ложь, то стало быть, вся планета есть ложь и стоит на лжи и глупой насмешке. Стало быть, самые законы планеты ложь и диаволов водевиль... Понимаешь теперь, что все спасение для всех—всем доказать эту мысль. Кто докажет? Я! Я не понимаю, как мог до сих пор атеист знать, что нет бога, и не убить себя тотчас же? Сказать, что нет бога, и не сознать в тот же раз, что сам богом стал, есть нелепость, иначе непременно убьешь себя сам... Но один, тот, кто первый, должен убить себя сам непременно, иначе кто же начнет и докажет? Это я убью себя сам непременно, чтобы начать и доказать. Я еще только бог поневоле и я несчастен, ибо обязан заявить своеволие. Человек потому и был до сих пор так несчастен и беден, что боялся заявить самый главный пункт своеволия и своевольничал с краю, как школьник... Я заявляю своеволие, я обязан уверовать, что не верую. Я начну и кончу, и дверь отворю. И спасу. Только это одно спасет всех людей и в следующем поколении переродит физически; ибо в теперешнем физическом виде, сколько я думал, нельзя быть человеку без прежнего бога никак. Я три года искал атрибут божества моего и нашел: атрибут божества моего— Своеволие! Это все, чем я могу в главном пункте показать непокорность и новую страшную свободу мою. Ибо она очень страшна. Я убиваю себя, чтобы показать непокорность и новую страшную свободу мою" (т.10, с.470-472).

Оставлю в стороне бесстыдную ложь в отношении крестного распятия, потому что она все то же сатанинское перевертывание, подмена смысла, на которые я уже указывал. Не буду касаться гнусной характеристики жизни на земле и ее законов, хотя она многое проясняет в нравственном релятивизме Кириллова. Куда важнее понять, что из отрицания Кирилловым всего и вся только и может родиться мысль о человекобоге, единственный атрибут которого—своеволие. С этой концепцией человека нынешнего, который должен физически переродиться, человекобог Кириллова имеет давнее и точное название—сатана. Все сходится—внешняя доброта и отзывчивость и презрение к людям по существу; использование христианского вероучения для подделки его содержания; забота о человеке и человечестве для уничтожения человека и человеческой истории... Сатанизм разоблачается Ф.М. Достоевским беспощадно, и эта беспощадность глубоко нравственна. Потому что если шигалевы и верховенские при всем их изуверстве не утруждают себя философскими обоснованиями, то у Кириллова извращенность мысли и перевертывание смысла могут стать соблазном для простецов и для высоколобых, особенно при том отмеченном обстоятельстве, что внешняя отзывчивость и доброта болотным мороком и маревом, как я уже писал, закрывают сатанинскую рожу соблазнителя рода человеческого.

Выстраивается характерная схема: презрение к людям-нравственная нечистоплотность-интеллектуальная извращенность-воинствующий индивидуализм-вседозволенность-смерть рода человеческого-сатана. Каждый отдельный элемент и вся совокупность есть черты лица и целостный облик той тьмы, которая иссушает людей и ведет к гибели человечество. Нельзя, следовательно, поступаться даже малым, чтобы на это малое силы тьмы не попытались уловить человеческую душу. Здесь Ф.М. Достоевский четко заявляет о том, что целостность человека и добротолюбие во имя других только и могут стать (в индивидуальном плане) преградой для проникновения червоточины сатанизма в душу и помыслы личности. Здесь утверждается, что принципиально различны личность, как неповторимое целое, самоценность личности и своеволие индивидуализма, самозамкнутость личности. Здесь предвидение того зоологического индивидуализма, который принес с собой XX век.

Не важно, протестантизм, ницшеанство или прагматизм, уродливо понятый буддизм, индуизм или психоделические комментарии обосновывают исключительность личности и оправдывают ее волеизъявления . Сатанинская гордыня в равной степени разрушает человечность и становится оправдание произвола "человекобога" над людьми.

И последнее. Действие, как элемент триады, проверенное на Кириллове, тоже не обладает абсолютностью значения. Оказывается и оно может быть знаком, значение которого совершенно иное, чем внешняя его символика. Действие также многозначно как и слова, которыми оно определяется, или молчание, таящее в себе зловещую цель действия. ¹²

III. вариант шатова

Свою правду о смысле и цели истории, правду, должную спасти мир от шигалевщины, произносит Шатов, исповедуясь Ставрогину—идейному вдохновителю автора исповеди. Учитель тот же, что и у Кириллова, и это заставляет крайне осторожно относиться к шатовским размышлениям, даже учитывая разрыв его с бывшим наставником и сворой верховенских, к которым он в недалеком прошлом принадлежал. Не даром же он, приступая к изложению своей программы, говорит: "Дозволите ли вы мне повторить перед вами главную вашу тогдашнюю мысль". Тем не менее, запомнив первоисточник, систему можно назвать шатовской, так как в ней есть и собственно шатовский элемент:

"Знаете ли вы, кто теперь на всей земле единственный народ-"богоносец", грядущий обновить и спасти мир именем нового бога и кому единому даны ключи жизни и нового слова ... Знаете ли вы, кто этот народ и как ему имя?—По вашему приему я ... должен заключить и, кажется, как можно скорее, что этот народ русский...—Вы помните выражение ваше: "Атеист не может быть русским, атеист тотчас же перестает быть русским", помните это? ... Вы забыли? А между тем это одно из самых точнейших указаний на одну из главнейших особенностей русского духа, вами угаданную... Я напомню вам больше,—вы сказали тогда же: Не православный не может быть русским ... Нынешние славянофилы от нее откажутся. Нынче народ поумнел. Но вы еще дальше шли: вы веровали, что римский католицизм уже не есть христианство; вы утверждали, что Рим провозгласил Христа, поддавшегося на третье дьяволово искушение, и что, возвестив всему свету, что Христос без царства земного на земле устоять не может, католичество тем самым провозгласило антихриста и тем погубило весь западный мир. Вы именно указывали, что если мучается Франция, то единственно по вине католичества, ибо отвергла смрадного бога римского, а нового не сыскала.... Не вы ли говорили мне, что если математически доказали вам, что истина вне Христа, то вы бы согласились лучше остаться со Христом, нежели с истиной? ... Ни один народ еще не устраивался на началах науки и разума; не было ни разу такого примера, разве на одну минуту, по глупости. Социализм по существу своему уже должен быть атеизмом, ибо именно провозгласил, с самой первой строки, что он установление атеистическое и намерен устроиться на началах науки и разума исключительно. Разум и наука в жизни народов всегда, теперь и с начала веков, исполняли лишь должность второстепенную и служебную; так и будут исполнять до конца веков. Народы слагаются и движутся силой иною, повелевающею и господствующею, но происхождение которой неизвестно и необъяснимо. Эта сила есть сила неутолимого желания дойти до конца и в то же время конец отрицающая. Это есть сила беспрерывного и неустанного подтверждения своего бытия и отрицания смерти. Дух жизни, как говорит Писание, "реки воды живой", иссякновением которых так угрожает Апокалипсис. Начало эстетическое, как говорят философы, начало нравственное, как отождествляют они же. "Искание бога"—как называю я всего проще. Цель всего движения народного, во всяком народе и во всякий период его бытия, есть единственно лишь искание бога, бога своего, непременно собственного, и вера в него как в единого истинного. Бог есть синтетическая личность всего народа, взятого с начала его и до конца. Никогда еще не было, чтоб у всех или у многих народов был один общий бог, но всегда у каждого был особый. Признак уничтожения народностей, когда боги начинают становиться общими. Когда боги становятся общими, то умирают боги и вера в них вместе с самими народами. Чем сильнее народ, тем особливее его бог. Никогда не было еще народа без религии, то есть без понятия о зле и добре. У всякого народа свое собственное понятие о зле и добре и собственное зло и добро. Когда начнут у многих народов становиться общими понятия о зле и добре, тогда вымирают народы и тогда самое различие между злом и добром начинает стираться и исчезать. Никогда разум не в силах был определить зло и добро или даже отделить зло от добра, хотя приблизительно; напротив, всегда позорно и жалко смешивал; наука же давала разрешения кулачные. В особенности этим отличалась полунаука, самый страшный бич человечества, хуже мора, голода и войны, неизвестный до нынешнего столетия. Полунаука—это деспот, каких еще не приходило до сих пор никогда. Деспот, имеющий своих жрецов и рабов, деспот, перед которым все преклонилось с любовью и с суеверием, до сих пор немыслимым, перед которым трепещет даже сама наука и постыдно потакает ему ... Низвожу бога до атрибута народности? ... Напротив, народ возношу до бога. Да и было ли когда-нибудь иначе? Народ—это тело божие. Всякий народ до тех только пор и народ, пока имеет своего бога особого, а всех остальных на свете богов исключает безо всякого примирения; пока верует в то, что своим богом победит и изгонит из мира всех остальных богов. Так веровали все с начала веков, все великие народы по крайней мере, все сколько-нибудь отмеченные, все стоявшие во главе человечества. Против факта идти нельзя. Евреи жили лишь для того, чтобы дождаться бога истинного, и оставили миру бога истинного. Греки боготворили природу и завещали миру свою религию, то есть философию и искусство. Рим боготворил народ в государстве и завещал народам государство. Франция в продолжение всей своей длинной истории была одним лишь воплощением и развитием идеи римского бога... и ударилась в атеизм, который называется у них покамест социализмом, то единственно потому лишь, что атеизм все-таки здоровее римского католичества. Если великий народ не верует, что в нем одном истина (именно в одном и именно исключительно), если не верует, что он один способен и призван всех воскресить и спасти своею истиной, то он тотчас же перестает быть великим народом и тотчас же обращается в этнографический материал, а не в великий народ. Истинный великий народ никогда не может примириться со второстепенною ролью в человечестве или даже с первостепенною, а непременно и исключительно с первою. Кто теряет эту веру, тот уже не народ. Но истина одна, а стала быть, только единый из народов и может иметь бога истинного, хотя бы остальные народы и имели своих особых и великих богов. Единый народ—"богоносец"— это русский народ..." (т.10, с.196-200).

Нет смысла снова повторять о неуместности и лукавстве цитирования Апокалипсиса. Постижение его смысла осталось за пределами сознания Шатова, хотя, конечно, это меньше зло, чем подделка Нового Завета Кирилловым. Дика, антиисторична и кощунственна идея о том, что евреи оставили миру бога истинного. Именно в силу своей недообразованности Шатов здесь оглупляет (подчеркну—Шатов, а не Ф.М. Достоевский) содержание одного из разделов книги Н.Я. Данилевского "Россия и Европа" и еретически трактует глубочайшую идею христианского вероучения (хотя далее—о греках, римлянах, французах—верно и точно передает смысл идей выдающегося русского мыслителя XIX века). Вообще надо сказать, что Шатов в ряде случаев приходит к верной констатации фактов. Характеристика католичества (а теперь можно сказать—западного общества), его культуры точна, глубока и актуальна.

Искание высшей цели и высшего нравственного обоснования бытия народа, когда интеллект и его производное—наука— выступают лишь вспомогательным инструментом поиска и движения к совершенству, нельзя не признать важнейшим фактором исторического развития нации и всей истории человечества.

Тем более справедливы слова Шатова о полунауке—это биче нашего времени. Начиная со школьного образования, упершегося в естествознание, происходит односторонне развитие человека. Воинствующий техницизм доводит в вузе эту односторонность до совершенства, в результате чего порождается многомиллионная армия специалистов—то есть людей, весь багаж знаний которых ограничен маленькой ячейкой общественных связей и технического производства.

Кто поднимается до самых широких обобщений (сидя на своей кочке), выстраивает их из имеющихся знаний, то есть абсолютизирует односторонность и создает "системы", от которых в страхе хочется бежать, чтобы "система" не превратила тебя в ее колесико и винтик. Гнусности сциентизма, то есть науки, возведенной в абсолют, проявляются не только в способности ученых проэкспериментировать с жизнью на земле посредством ядерного и ему подобного оружия, но и общество рассматривается как некая абстрактная система, следовательно, и с ним можно провести эксперимент на экономическом, политическом или генетическом уровне.

Воинствующая односторонность самодовольно утверждает, что обладает совершенным знанием и не способна проглотить и усвоить не то что действительное знание о мире, но даже ту информацию, которая не соответствует сложившейся системе взглядов. Общественная суггестия порождает самодовольство, из-за которого обыватель не способен на минимум состоятельности поведения и действия. Но это лишь оборотная сторона медали, на лицевой стороне торжествует заполошный спиентист. Они стоят друг друга, потому что их основа в полунауке, полуобразованности.

Возвращаясь к теме, надо самым внимательным образом, но и с большой осторожностью отнестись к словам о русском народе-"богоносце", потому что именно в этой проблеме, может быть, находится смысл, суть истории и в ней раскрывается та сила, которая способна противостоять шигалевщине и темному царству сатанинских сил.

Подделка истины Шаговым не в частностях, а в общей трактовке развития народов, в абсолютизации национальных особенностей и национальной исключительности. При всем своеобразии истории каждого народа, есть общая судьба у человечества и всеотзывчивость, о которой так страстно говорил Ф.М. Достоеский в пророческой речи о Пушкине, есть и глубоко национальная черта русского народа. Именно она и определяет уверенность в братстве и сотрудничестве всех народов, в их совместной и победоносной борьбе с темными силами. Иная трактовка проблемы, трактовка Шатова, ведет к крайнему шовинизму и расизму. Таким образом, Шатов, отважившись решать глубинную проблему жизни—историю и смысл исторического движения народов, в силу ущербности своего сознания, непреодоленного ученичества у Ставрогина, кардинальное основание бытия превращает в средство разрушения братства человеческого. Единственная реальная сила в борьбе с шигалевщиной у Шатова последовательно разрушается и переводится в систему уничтожения нравственных устоев человеческого сообщества.

Проведена проверка центральной части триады—смысла, которая показывает, как он, смысл, на котором соединяются два других элемента (слово и действие), может быть перевернут, подделан, если он изолирован от системы, если его основание лежит вне высшей идеи и вне принципа гармонии части и целого.

Как можно уже было заметить, учитель Кириллова и Шатова совершил нехитрую, но имеющую дальний прицел операцию. Одному вдалбливалась идея исключительности личности и независимости ее от общества, народа, кого угодно, что и предопределило путь к своеволию, проделанному Кирилловым. Другому была предложена идея абсолютизации народного и национального, что привело Шатова к исторически ложному, а в перспективе зловещему разобщению народов. Легко понять, что Ставрогин замыслил при помощи Шатова и Кириллова разрушить принцип соборности, на котором строилась жизнь нашего народа и который в той или иной форме существовал у всех народов земли пока его не принялись уничтожать буржуа с их зоологическим индивидуализмом, стадным мышлением и образом действий.

Считаю своей обязанностью привести характеристику соборности, данную А.В. Васильевым во время работы Священного Собора в 1917-1918 годах, которая поможет понять, что пытался разрушить при помощи прозелитов Ставрогин: "Основная задача Священного Собора—это положить начало восстановлению в жизни нашей Церкви и нашего Отечества исповедуемой нами в 9-м члене символа веры, но в жизни пренебреженной и подавленной соборности. Если мы исповедуем Церковь соборно и апостольски, а апостол определяет ее как тело Христово, как живой организм, в котором все члены находятся во взаимообщении и соподчинены друг другу, то, значит, такая соподчиненность не чужда началу соборности, и соборность не есть полное равенство одинаковых членов или частиц, а содержит в себе признание личного и иерархического начала... Соборность не отрицает власти, но требует от нее самоопределения к служению подвластным, а от последних самоопределения к добровольному повиновению. Итак, власть, определяющая себя как служение, по слову Христа: первый из вас да будет всем слуга,—и подвластные, добровольно покорствующие признаваемому ими авторитету,—согласие, единомыслие и единодушие, в основе которых лежат взаимные, общие к друг другу доверие и любовь,— такова соборность. И только при ней возможно осуществление истинной христианской свободы и равенства и братство людей и народов... В соборности стройно согласуются личноиерархические и общественные начала. Православное понимание соборности содержит в себе понятие вселенское-то, но оно глубже, указывает на внутреннюю соборность как в отдельном человеке его духовных сил: воли, разума и чувства, так и в целом обществе и народе—на согласованность составляющих его организмов... (Деяние собора, книга III, приложение к деяниям. Пг., 1918 г.). Естественно, принцип соборности глубже и шире, его смысл еще не до конца разгадан. Но сказанное объясняет, чем держится нравственное доброе в человеке и человечестве, откуда оно возникает и какая великая и несокрушимая сила есть у нас для борьбы против темных сил. Выбить это оружие из наших рук, разрушить основание жизни, добра и замышляет Ставрогин. Говоря полуправду Кириллову и Шатову, он этой половинчатостью и сеет ложь, злым деянием прораставшую уже во времена Ф.М. Достоевского.

В итоге получается, что трое оппонентов шигалевщины, хватаясь за что-то важное, существенное, так и не смогли выявить и понять человеческий смысл и светлое начало тех средств борьбы с темной силой шигалевщины, которые пытались предложить человечеству. Проецируя сказанное на реалии XX века, мы видим, как борьба за красоту превращается в эстетский элитаризм и низводится до эгалитаристского маскульта буржуазного изготовления. Достоинство и неповторимость личности в тех же общественных условиях закономерно превращаются в зоологический индивидуализм общества вседозволенности и влекут за собою появление одномерного человека и толпы одиноких. Наконец, нацонализм любого толка, проповедуя национальную исключительность, низводит народ до зверя, готового уничтожить все для утверждения своего господства в мире.

Только на пути единения личности и общества будет происходить восстановление человеческого смысла истории и человек и народы отбросят и уничтожат силы тьмы.

Этого не поняли Степан Трофимович, Кириллов и Шатов. Утратив ориентир в жизни, они оказались на бездорожье. Именно к ним относится эпиграф к "Бесам":

Хоть убей, следа не видно, Сбились мы, что делать нам? В поле бес нас водит, видно, Да кружит по сторонам.

ТЬМА? НАДЕЖДА!

А что же сам Ставрогин? Какую он преследует цель? Каково его лицо? Может, маска лжеучителя и совратителя вовсе не маска, а сама суть из преисподней поднявшегося на божий свет чудовища? Так ли уж всесилен он, как считают Петр Верховенский¹² шигалевцы, Кириллов и Шатов? То, что гражданин кантона Ури вешается в конце книги,—деяние героя произведения Ф.М. Достоевского, но нельзя думать, что самоуничтожение есть ординарное окончание деяний на земле подобного типа мертвящей силы, так же как нельзя в образе Ставрогина находить всего лишь черты реальных прототипов, чему была посвящена своеобразная дискуссия 20-30-х годов. Слишком все серьезно и глубоко!

Смерть Ставрогина символична и заставляет вспомнить и иудино преступление и смерть предателя, тоже удавившегося. Сопоставление с Иудой в определенной (подчеркиваю—в определенной лишь) степени справедливо, если учесть, что Ставрогин предает все—красоту и доброту, персонифицированных в реальных действующих лицах романа (особенно женский ряд образов, о чем можно было бы написать особое исследование, посвященное чистоте, доброте и всеотзывчивости); целостность личности, если вспомнить уродливо бесчеловечное бытие и идеологию Кириллова; народ как основу и реальную силу человеческого сообщества, если возвратиться к рассуждениям Шатова. Но, в силу уже упомянутого качественного отличия целого от части, Ставрогин предает еще и соборность как безусловную сущность человеческого бытия, а вместе с нею и человечество—с его историей и целью исторического действия. Он персонификация предательства и именно в этом смысле Иуда.

Многое открывается в Ставрогине в главе "у Тихона", по нелепой и трагической случайности не вошедшей при жизни Ф.М. Достоевского в опубликованный текст "Бесов" и до сих пор печатаемой в качестве приложения. А между тем только в ней на мгновение показалось подлинное лицо совратителя и скорее всего именно поэтому Ф.М. Достоевский и считал главу важнейшей для понимания книги.

А открывается лицо потому, что, может быть, первый и последний раз в жизни Ставрогин встречается с человеком подлинно христианской жизни и с христианскими взглядами. Он сам напоминает, а потом просит Тихона прочесть отрывок об ангеле Лаодикийской церкви. Но, отождествляя себя с ангелом, он открывает лишь одну грань своего облика. Ряд исследователей поддались искушению отождествить Ставрогина с ангелом Лаодикийской церкви в Откровении Иоанна Богослова. Действительно, то, как оценивается ангел Лаодикийской церкви, уже приговор, влекущий неизбежное и тяжкое наказание. Но вот что важно отметить. В беседе с Тихоном Ставрогин вспоминает соответствующее место Апокалипсиса. В письме к Даше от Ставрогина идут реминисценции, сопоставляющие его с этим ангелом. Но ясно, что это не позиция Ф.М. Достоевского, а самоопределение Ставрогина. И следует, видимо, сделать вывод, что через сопоставление он стремится заменить зло большее меньшим, ужас—страхом.

Упоминаю слово "действие" совершенно сознательно, хотя и в "Бесах", и в исследованиях, посвященных роману, все говорят о безволии Ставрогина и неспособности его к деянию. Но вспомним действия Ставрогина из его исповеди , разрушение личности у Кириллова и Шатова, издевательства над тремя женщинами, в полном смысле слова отдавшими ему себя. Не показательно ли, что все его действия были устремлены ко злу? Наконец, в сфере духа, этой, по Гегелю, собственной сфере исторического общества романтического периода, не действует ли Ставрогин предельно активно, разрушая важнейшие постулаты духовности, что еще раз подтверждает явную активность Ставрогина для утверждения зла. Поэтому отождествление ангела Лаодикийской церкви с собой—лишь стремление Ставрогина под личиной спрятать лицо, в лучшем случае, осветить какую-то грань своей темной души.

Новую черту открывает "исповедь", но и она не окончательная правда, что ясно понял Тихон, когда заговорил об исправлении стиля, то есть, выявил литературщину, скрывающуюся под образом "исповеди горячего сердца". И готовность обнародовать ее тоже осознается не как необходимость раскаявшейся души — Тихон осмысляет ее как акт гордыни и своеволия. И прощение без смирения тоже понято Тихоном.

Личины Ставрогина, исходящего ложью, легко распознаются старцем. Два условия предлагает он для Воскресения и прощения души Ставрогина—смирение и послушание. Смирение гордыни до принятия простых правил человеческого общежития и обыденности жизни, дарованной человеку. Послушание человеческой мудрости и доброте, обладателю "такой христианской премудрости, что нам с вами и не понять того". Прощение возможно, ибо человек, сотворенный по образу и подобию божию, искренне, всем сердцем осознавший и ужаснувшийся греха своего, спасается, потому что "всегда кончалось тем, что наипозорнейший крест становился великой славой и великой силой, если искренно было смирение подвига".

Но ни искренности, ни покаяния, ни смирения нет у Ставрогина. Слишком заворожен он бесовством, чтобы обрести духовную чистоту, путь к которой предлагает Тихон. И слова о бесовстве—та подлинная правда, которую единственный раз отважился на мгновение открыть Тихону Ставрогин: "И вдруг он, впрочем в самых кратких и отрывистых словах, так что иное трудно было и понять, рассказал, что он подвержен, особенно по ночам, некоторого рода галлюцинациям, что он видит иногда или чувствует подле себя какое-то злобное существо, насмешливое и "разумное", "в разных лицах и разных характерах, но оно одно и то же, а я всегда злюсь..." (т.11, с.9).

"Дики и сбивчивы были эти открытия и шли как бы от помешанного. Но при этом Николай Всеволодович говорил с такою странною откровенностью, не виданною в нем никогда, с таким простодушием, совершенно ему не свойственным, что, казалось, в нем вдруг и нечаянно исчез прежний человек совершенно. Он нисколько не постыдился обнаружить тот страх, с которым говорил о своем привидении. Но все это было мгновенно и так же вдруг исчезло, как и явилось" (там же).

Видно столь страшна была тайна будущего, которое злом уготовано человечеству, что даже перед светлым лицом старца не отважился Ставрогин раскрыть погубленную душу. Видно, столь ужасна была она, что Ф.М. Достоевский лишь через Кириллова и Шатова решился рассказать людям, как губительна и беспощадна она. Можно только смиренно склониться перед русским гением, который прозрел бездну, не отвел глаза, остался верен правде любви к человеку, народу, доброте.

Заканчивая свои комментарии, хочу сказать, что великая надежда в победе светлых сил, вера в живые силы народа оставлены как завет великого писателя всем нам. Потому у книги два эпиграфа. Один о заплутавших в бесовской свистопляске. Другой о силе любви к человеку и надежде, которую не должно терять даже во тьме кромешной. Вот этим призывом к вере, надежде я и считаю должным определить глубокую человечность книги великого русского пророка: "Тут же на горе паслось большое стадо свиней; и бесы просили Его, чтобы позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы, вышедши из человека, вошли в свиней; и бросилось стадо с крутизны в озеро, и потонуло. Пастухи, видя происшедшее; побежали и рассказали в городе и в селениях. И вышли видеть происшедшее; и пришли к Иисусу, нашли человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисуса, одетого и в здравом уме; и ужаснулись. Видевшие же рассказали им, как исцелился бесновавшийся" (Евангелие от Луки, 8, 32-36).

Примечания

⁸ Поразительно предвидение Ф.М. Достоевским нацистской, например, системы воспитания общества и, особенно, молодежи, при которой слепое повиновение лозунгам и указаниям фюрера считалось самым важным качеством характера и достоинства человека. Впрочем, и здесь психология объяснима—о чем задумываться, если истина найдена и возвещена?!

⁹ Это весьма характерно для обладателей последней истинной. "Майн кампф", "Миф XX века"—книги для чтения неудобоваримые как из-за содержательной мешанины, так и из-за обилия словоизвержения. Обращу внимание и на исключительное словоблудие и малоповторимую темноту смысла выступлений американских президентов и современных российских политиков всех оттенков.

¹⁰ Над выступлениями Гитлера тоже смеялись, Муссолини обзывали комедиантом, писания нацистских бонз пренебрежительно оценивались как макулатура. Известно, к чему это зубоскальство привело.

¹¹ Сложным и тревожным остается вопрос о физическом перерождении человека, о котором говорят Шигалев, Петр Верховенский и Кириллов. Что-то тут и страшное и обнадеживающее. Надежда в том, что наш облик, как подобие Божие, если вводить теологическое обоснование,—существеннейшая помеха бесовству шигалевых и кирилловых. Может быть не только в облике, но в физиологии и генах существуют такие ограничения, которые не позволят превратить нас в скотов или довести до последнего своеволия, за которым собственно история пресекается. Не этим ли объясняется озабоченность бесовщины необходимостью переделки физически человека?

С другой стороны, ведь уже Ницше вещал, что "как обезьяна посмешища и позор для человека, так и человек для сверхчеловека посмещище и мучительный позор". И Гитлер не из-за сумасшествия стремился вывести белокурую бестию. Да и нынешнее повсеместное увлечение биотехнологией и генной инженерией такие страсти может преподнести человечеству, что поневоле содрогаешься, когда представишь, во что человека могут превратить, "переродить физически"...

¹² К моему удивлению, обнаруживаю, что характеристика Петра Верховенского выпала из комментариев. До чего же это странно: он мечется, организует, указывает, развивает "бешеную деятельность", а в мои комментарии попасть не может. А вдруг я чего-то в нем не понял, пропустил? Размышление над этим "выпадением" неожиданно привели меня к мысли о том, что "страшный" Петр Верховенский... просто-напросто бюрократ новой формации, новой генерации, нового типа. Правда, за душой у "страшилища" ничего нет. Пожалуй, что сюжет с поддельным "Иваном-Царевичем" придумал, так ведь и это обыкновенное дело для бюрократа: не имея за душой ничего своего, блестяще кого-то представлять и чьи-то распоряжения исполнять. Новизна его в том, что это практический бюрократ, обуреваемый жаждой деятельности, исполнитель из высшего эшелона власти (и знающий, что хоть он и исполнитель, но из высшего звена; понимающий, что хоть он и в высшем звене, но всего лишь исполнитель). Получив проект, такой ретивый "труженик" сделает все, чтобы претворить его в жизнь, будучи абсолютно убежден, что в проекте вершина мудрости, нравственности, совершенства. Схема вместо жизни, схематизированная жизнь—вот его взгляд на вещи и людей, безусловно не нуждающийся в таких "сопутствующих" и "маловразумительных" условиях реализации проекта, как доброта и человеколюбие. Это современный механизм, созданный для замены разладившегося и разваливающегося бюрократического ремесленного станка, сработанного еще в период первоначального накопления.

И действительно, у Петра Верховенского эмоциональное отношение к людям или отсутствует или сведено к проблеме возмозности (невозможности) интегрировать их в бандитское сообщество для всеобщего разрушения.

Но почему все же этот утробный проходимец выпал из комментариев. Я уж думаю, а не потому это случилось, что он стал такой примелькавшейся очевидностью, что его не замечаешь, как не слышит шум водопада человек, всю жизнь около него проживший? Так сроднился с ним что уж о нем речь вести... Страшное это дело, но возможное. Хорошо хоть осталось осознание, что Петрушка хоть и активист, но лишь исполняет волю хозяина. А коли так, то лукавая мыслишка уже стучится: а что, если бы у Пети Верховенского другое воспитание было и другой руководитель нашелся? Только тогда Верховенский был бы человеком думающим, сострадающим, восхищенным гармонией мира. А пока—воинствующий бюрократ...

Эдуард ВОЛОДИН, профессор, доктор философских наук