На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Критика  

Версия для печати

Небесный завет солдата

К 100-летию А.Т.Твардовского

Пять лет назад мы отметили 100-летие величайшего писателя ХХ века Михаила Шолохова, а вот теперь встречаем вековой юбилей великого поэта советской эпохи Александра Твардовского. Сколько бы ни составлял антологий и подборок о войне, сколько бы ни перечитывал и вдохновенно ни перепечатывал заветных строк, опять убеждаюсь: самое сильное лирическое стихотворение о войне написано Твардовским – «Я убит подо Ржевом». Почему к этому твердо склоняюсь, не могу до конца объяснить. Может быть, потому, что всякий раз потрясает сам грандиозный, патриотичный и глубоко православный образ беседующего с нами безымянного солдата пятой роты, который телом там, «где корни живые», а душой – на небе, откуда можно твердо сказать:

Вы должны были, братья,

Устоять, как стена,

Ибо мертвых проклятье –

Эта кара страшна.

Вот он, нерв бессмертного стихотворения, небесный завет солдата! Каждый раз читаешь и мучаешься вопросом: они-то устояли, безымянный солдат под Ржевом, наши отцы, мой героический старший брат, а мы – устояли? Или заслуживаем их проклятья? Теперь и Твардовский вопрошает, прямо глядя небесно-ясными глазами.

После празднования 65-летия Победы и накануне Дня памяти и скорби опять повторяют «Московскую сагу», гонят другие кощунственные поделки, а телезрители – рассыпавшийся народ – уже никогда не откликнутся на строки Твардовского, который гениально выразил то, о чем спасительно думал каждый солдат, готовый подняться в атаку:

И у мертвых, безгласных,

Есть отрада одна:

Мы за родину пали,

Но она – спасена.

Ведь только в этом – смысл, оправдание, величие всех жертв! А за что пали на рубеже «цивилизованных» столетий двадцать (а по другим расчетам и больше) русских за последние двадцать лет – за роскошные резиденции президентов по всей стране и пышные приемы в честь украденного праздника Победы вместо аскетических рабочих дач Сталина и триумфального Парада Победы с Жуковым и Рокоссовским? Или за самую большую яхту Абрамовича и куршевельские оргии Прохорова с их зарубежными клубами вместо школьных экскурсий во Ржев и народного стадиона в Лужниках? А главное: спасена ли разрушенная страна перед страшным лицом новых кризисов и вызовов? Самодостаточный Советский Союз выстоял бы; расколотая Россия – вопрос...

Но и в самые страшные годы Твардовский помнил главный завет солдата:

Нет, товарищ, не забудь

На войне жестокой:

У войны – короткий путь,

У любви – далекий.

Да, и мы сегодня на жестокой – третьей мировой войне. Посему эти заметки и дань памяти поэту, и отповедь спекулянтам на его имени, и признание в любви к незамутненной русской поэзии.

***

Александр Твардовский родился в Загорье, что в 22 км к северу от Починка Смоленской области. Деревня была основана как хутор в 1910 году отцом поэта – Трифоном Твардовским, который приобрел 10 с небольшим десятин земли в пустоши Столпово. Немного. По расчетам объективных ученых, для того чтобы прокормиться на скудных землях Нечерноземья нужно 4 десятины на человека – здесь столько не выходило. Тот, кто разыгрывает еще одну карту – раскулачивание, не понимает или скрывает, что проблема земли не решалась в России с середины XIX века до революции, что на долю крестьянина в Центральной России приходилось 0,4 десятины(!), что, наконец, останься Россия выживать по своим Загорьям, немцы взяли бы не только Смоленщину, но и Урал с Сибирью. Твардовский, как государственник, понимал с болью и семейную трагедию, но и необходимость поисков Страны Муравии. Сегодня потомок лишенцев, хлебнувших горя и лишенных многих прав, Владимир Личутин, который пишет книгу о северном крестьянине 20-30-х годов, заявляет так: «Сейчас любят говорить, что НЭП – это благоденствие. Все это чистые сказки. Тогда крестьянам дозволили работать на земле, они стали себя обеспечивать, а излишки смогли продавать на рынке. Но никакого движения вперед, прогресса в этом не было. НЭП – это разгул черноты человеческой, а нам его подают как вершину хозяйствования. В душе человеческой в это время возобладал негодяй. Коллективизация стала ответом – надо было этого негодяя загнать обратно «в темницу». Тяжелыми средствами негодяй был подавлен». Сегодня он – нэпман, рыночник, утробный потребитель, негодяй – снова выпущен на волю и торжествует.

В 1928 году Твардовский перебрался в Смоленск, стал сотрудничать в газете «Рабочий путь», где ему помогал земляк Михаил Исаковский.

Реставрация сожженной в войну усадьбы началась 1 сентября 1986 года и закончилась в 1987 году. По макету брата поэта Ивана Трифоновича были заново возведены дом, сарай, баня, кузница и другие надворные постройки, разбит сад и огород. Представленная в интерьере дома мебель тоже выполнена руками брата поэта – краснодеревщика. Большую помощь в оформлении дома, хозяйственных помещений, кузницы оказали жители деревень, передавшие музею предметы быта, характерные для того времени. Неброская русская природа и обстановка, окружавшая Сашу, позволяют прикоснуться к тому, чем дышал будущий поэт. Ежегодно, в день его рождения, на хуторе Загорье проводятся литературные праздники, проходит награждение лауреатов премии им. Твардовского. Посмотрим, какой праздник устроит Москва да и другие города...

 Александр Твардовский с 1942 года и до конца войны (!) работал в газете Западного фронта «Красноармейская правда», начиная военным корреспондентом с самых трудных дорог – Погорелое Городище, Зубцов, Ржев. Мимо этих городов и весей мы с сыном ездим на любимый Селигер, и я снова думаю о тех, кто является нам примером и укором. Обязанный давать материал в каждый номер, Твардовский писал много – стихи, очерки, фельетоны. Ездил на передовую часто, даже когда не было острой нужды в материале. Ему не давала покоя совестливая мысль: оправданно ли его пребывание на фронте в качестве корреспондента, не больше ли пользы было бы от него, служи он с оружием в руках – «в полку, батальоне, роте»? Казнился: «Мы живем по обочинам войны. Мы быстренько подъезжаем к тем ямкам и окопчикам, в которых сидят воюющие люди, быстренько расспрашиваем их, прислушиваясь к канонаде и невольно пригибая голову, когда свистит мина. А потом, провожаемые незабываемыми взглядами этих людей, убираемся восвояси…»

Уже в конце страшного лета 1941 года Твардовский стал остро осознавать, что газетные стихи тесны для него. «Я томлюсь иногда, что грозное величие происходящего не могу взять в соответствующие слова», – признался он в письме жене, посланном 26 августа с оказией. Он всегда чувствовал грозное величие эпохи и потому боялся потерять в газетной гонке «конт­роль» над словом, «исписаться». Между тем бойцы в письмах просят новых его стихов, новых встреч на передовой, где он «при случае» выступает со своими стихами. «Я известен здесь, даже любим… Хочется писать теперь уже что-нибудь совсем хорошее…» «После некоторого кризиса я опомнился… – пишет Твардовский жене 18 апреля 1942 года, – и решил, что больше плохих стихов я писать не буду, – делайте со мной что хотите… Война всерьез, поэзия должна быть всерьез». И он решает вернуться к начатой им еще весной 1941 года, во время Финской кампании, поэме «Василий Теркин». Найденная им задушевная интонация, схваченный тон и черты характера простого русского человека на войне стали диктовать новые главы народного эпоса. Первые главы нового варианта поэмы стали печататься в августе-сентябре 1942 года в «Красноармейской правде». Бойцы-читатели требовали продолжения поэмы. И они появлялись, чередуясь с оперативными откликами коррес­пондента. Как же так вышло, что на передовой стихи были нужнее, чем в мирной жизни? Уж про нынешнюю не говорю, и при Твардовском это начиналось.

Замечательный поэт-фронтовик Николай Старшинов любил вспоминать, как довелось ему провести один незабываемый, очень теплый вечер с Твардовским, когда больше говорили не о литературе, а о жизни, вспоминали да шутили. Николай Константинович в послевоенные времена книжного голода зашел в маленький книжный магазин напротив Даниловского универмага. Там шел разговор книготорговца (он же был и директором, и кассиром, и товароведом – за всех сразу!) с работником Книготорга. Последний важно зачитывал ему список предлагаемых книг:

– Вот мы даем вам Фадеева.

– Прекрасно!

– Леонова.

– Отлично.

– Вот Жарова!

– Нет, не надо... Это стихи.

Слово стихи звучало у него как синоним чего-то непривлекательного и ненужного.

– Федина.

– С радостью.

– Панфёрова.

– Обязательно.

– Твардовского! – как-то подчеркнуто торжественно произнес работник Книготорга.

– Нет, это не надо, это опять же стихи!..

Возмущению книготорговца не было предела «Ну уж если, по-вашему, и Твардовский – стихи, то не знаю, что вам еще и предложить!» – воскликнул он гневно.

«Видели бы вы, как смеялся Твардовский...» – завершал свой рассказ Старшинов.

Но тогда это могло проходить на уровне нелепицы и анекдота, а сегодня превратилось в страшную систему. В последние, разнузданные годы всякий раз, когда отмечается очередной юбилей Александра Трифоновича Твардовского, мне вспоминается честное стихотворение фронтовика Давида Самойлова «Вот и все. Смежили очи гении», в котором Дезик, как называли его друзья и поклонники, облегченно вздохнул после похорон Твардовского:

Тянем, тянем слово залежалое,

Говорим и вяло и темно.

Как нас чествуют и как нас жалуют!

Нету их. И все разрешено.

Нету таких больше. И чем дальше – тем, увы, больше разрешено непотребного. Заурядный поэт Юрий Кублановский, который печатается в «Новом мире» чаще и раздольней, чем сам Твардовский, начал снисходительно рассуждать об этой грандиозной фигуре: «Современному читателю, околдованному половодьем русского модернизма конца XIX–XX века, поэтическое наследие Александра Твардовского сегодня, пожалуй, не очень-то интересно. Пока существовала советская литературная субординация, Твардовский считался классиком. Рухнула субординация – стали забывать поэта Твардовского». А Корней Чуковский, например, написал Твардовскому, прочитав его стихи, напечатанные в первом номере «Нового мира» за 1969 год: «…Все это чистейшая классика, созданная на веки веков». Течение веков повернуто. И все же странно читать бухгалтерские размышления про субординацию, если речь идет о русской классике, и вообще, как можно забыть поэта, который создал самые пронзительные строки о войне – антологию можно составить! – и бессмертного «Василия Тёркина», которым восхитился последний поэт золотого века Иван Бунин? Народный герой, отлитый в бронзе, сидит вместе с автором у стен Смоленского кремля и греет душу всякому русскому. В подмосковном Орехово-Зуеве радетель русской песни Сергей Борискин предложил установить памятник фронтовой гармони, но через несколько лет идея преобразилась в памятник Василию Тёркину. В прошлом году он пошел по рабочему городу, лихо играя на гармони.

А нынешний новомировский «субординатор» Кублановский берется холодно рассуждать о гениальном стихотворении «Я убит подо Ржевом»: мол, начало превосходное, но «в целом в этом стихотворении 42 (!) строфы-кирпичика, и читать его к середине, если не раньше, надоедает». Напрасно надоедает, там и дальше есть сильнейшие строки. Например, 28-я:

Братья, ныне поправшие

Крепость вражьей земли,

Если б мертвые, павшие

Хоть бы плакать могли!..

Тогда это читалось только как сожаление о том, что нельзя поплакать слезами радости: вот, мол, не дошли до Победы. А Твардовский-то прозревал дальше: он разглядел грядущие слезы униженных и оскорбленных ветеранов, запоздалые подачки им, нежелание понять, кого ОНИ хотят видеть на парадах и плакатах, какие песни слышать в эфире. Кстати, сам Твардовский прекрасно пел, больше всего любил песню «Летят утки и два гуся». Дружил с Алексеем Фатьяновым, ценил его песни, правда, в своем журнале не печатал. Одно из лучших стихотворений молодого, не искривлявшегося Вознесенского – «Пел Твардовский в ночной Флоренции».

***

Поэт и царь, творец и власть – вечная тема, оселок и загадка русской литературы. В последние годы она стала разгадываться просто: документы открыты, идеологические ориентиры заданы: развенчивай советское прошлое, но только не касайся нынешних пигмеев. Шолоховская фраза: «Был культ, но была и личность!» – забыта? В публикациях и книгах послед­них лет о Твардовском больше всего пишется, как его травила и преследовала власть. Например, вышла огромная работа Р.Романовой «Александр Твардовский. Труды и дни». События жизни Твардовского «расписаны» год за годом, месяц за месяцем, а порой и день за днем. Детство и юность на Смоленщине, первые поэтические опыты, Москва, успех «Страны Муравии», война с Финляндией, Великая Отечественная война… Вплоть до трагической даты 18 декабря 1971 года. Но рецензентша либерального журнала сразу ухватывает нужное: «Казалось, Твардовский Советской властью был обласкан: орденоносец, трижды лауреат Сталинской премии, один из немногих писателей, награжденных Ленинской премией, депутат Верховного Совета РСФСР, входил в сос­тав ЦК КПСС, делегат партийных съездов. Все это было. Сталин, по свидетельству А.Фадеева, лично внес имя Твардовского в список лауреатов Сталинской премии первой степени за поэму «Василий Тёркин». Все это давало повод для обвинений Твардовского в сталинизме, но не было ни одного десятилетия в жизни Твардовского, и об этом свидетельствуют документы, когда бы на него не падало подозрение в том, что в своем творчестве и в редакторской деятельности он пропагандирует вредные, «чуждые партии и народу» идеи». А кто обвинял-то? Тогдашние бурбулисы и гайдары, быстро повернувшие потом от ленинизма к либерализму. Но прежде был великий замысел вождя и партии, а сегодня несостоявшийся «план Путина» и его карманной партии. Разница в масштабах есть?

В 2005 году, к 60-летию Победы, вышла замечательная книга А.Твардовского «Я в свою ходил атаку… Дневники. Письма. 1941–1945» (Публикация В. и О.Твардовских) и тут же – странная по содержанию и даже самому заглавию книга «А.Твардовский, М.Гефтер. ХХ век. Голограммы поэта и историка», в которой произведения великого Твардовского – поэмы, стихотворения, проза – перемежаются статьями и отрывками из записных книжек забытого историка М.Гефтера, которого нам навязывали по всем телеканалам в года перестройки и губительных реформ, от которых Тёркин на том свете с ума бы сошел. Опираясь на последнюю смесь гениального с банальным, некто В.Есипов завел ту же шарманку о связи творчества Твардовского и его деятельности как редактора «Нового мира» с духовным сопротивлением тоталитаризму в общественной жизни и литературе. Мол, на какое-то время расположение первого лица партии – Хрущёва обеспечило Твардовскому достаточно благоприятные условия для творчества, а в 1958 году он был вновь назначен главным редактором «Нового мира». До свержения Хрущёва в 1963 году Твардовский завершил поэму «За далью – даль», получив самую высокую в те годы государственную награду – Ленинскую премию (он целиком передал ее Починковскому району Смоленской области на строительство Дома культуры, а что нынешние обладатели «Большой премии» построили на родине?). В общем, сплошная «борьба и гонения». Но потом, дескать, снова началось.

В январе 1965 года отмечалось 40-летие «Нового мира», и Твардовский написал для первого номера журнала передовую статью, которую перед опубликованием, как положено, читали в отделе культуры ЦК КПСС. И опять Д.Поликарпов вместе с другим работником ЦК А.Галановым отмечал: «В статье содержатся неправильные положения, «Новый мир» считает по-прежнему актуальным и важным освещение в литературе тюремно-лагерных тем, злоупотреблений властью в прошлом <…> Нечеткие, двусмысленные положения статьи о пользе правдивых произведений могут быть истолкованы как призыв к активизации литературы «критического» направления, к размашистому изображению недостатков и трудностей нашей жизни». Следовал вывод: «…опубликование статьи в настоящем виде невозможно».

Ладно, партийных чиновников сместили (верней, они переместились в жирующую еще пуще «Единую Россию»). Теперь вроде на Старую площадь одних телевизионщиков для накачки вызывают, запреты на публикации сняты. Так активизируйте литературу «критического направления» не только по отношению к труднейшим годам, когда творил Твардовский, размашисто изобразите вопиющие недостатки и трудности жизни, донесите правду истории! Куда там... По иронии судьбы, дальше-то всего от смелости и любви к многострадальной Родине, поднимавших на борьбу самого Твардовского, – нынешний «Новый мир». Где их молодые Овечкины и Троепольские с очерками о стонущей деревне? Где их новые Солженицыны (сегодня каждый десятый зэк в мире сидит в России!). Наконец, где самобытные поэты из глубинки, из гущи жизни – от Солоухина до Прасолова, которых поддерживал вопреки редакционному шипению этот широкий русский человек? Редакторское дело и детище Твардовского – журнал «Новый мир», – влачат сегодня жалкое существование, заняв явно антитвардовские позиции. Вообще трагедия Александра Трифоновича, обострявшая традиционную «русскую болезнь», состояла еще и в том, что все его так называемые соратники по редакции из либерального лагеря совершенно не ценили своего главного редактора как народного поэта, не признавали первенства, хотя использовали в своих целях его громкое имя и неукротимую жажду правды. Обращусь к заветным тетрадям Георгия Свиридова, который вспоминал: «Главным делом А.Твардовского-редактора было собирание молодого поколения русских писателей, писавших «по-русски» и о русском, о людях России, о ее жизни сколь возможно правдиво». Где все это? Не знаю, что там подготовила редакция к 100-летнему юбилею великого предшественника (при написании статьи на сайте 6-го номера еще не было). Но 5-й, так сказать, «победный» номер меня убил. Зачем все эти стенания о мучениях Твардовского, если суть его «борьбы с тоталитаризмом» сведена на нет. Как говорится, снявши плешивую голову по былым волосам не плачут.

Щепетильный редактор и в страшном сне не мог предвидеть, что чаще Твардовского там будут публиковаться нынешний главный Василевский и его жена, что, например, в майском номере юбилейного 2010 года не опубликуют не то что ни одного поэта-фронтовика, но вообще ни одной подборки, осмысливающей подвиг народа, память о великой Победе. Честно говоря, я из представленных авторов №5 знаю лишь белоруса Адама Глобуса, который в молодости слыл модернистом. Старейший стихоплет номера Ефим Ярошевский встретил войну в Одессе уже пацаном, но она словно прошла мимо него. В редакционном врезе сказано про автора «культового в одесском самиздате 1970– 1980-х годов» сочинения «Провинциальный роман-с», что он вообще с 2008 года живет в Германии. Каких прозрений от него можно ждать в майском номере? И идет гладкий текст в духе Бродского неизвестно о ком:

Посмертная слава при жизни,

Концертный костюм ледяной.

Всем телом прижаться к отчизне

усталой Кремлевской стеной (?! – А.Б.)

...Дымится вдали синагога,

и в холоде страшных равнин

еврей уповает на Бога

и верит в судьбу славянин.

О чем это, о ком? Только «холод страшных равнин» веет реальным отношением автора к России Твардовского.

Но у дедушки Фимы с Одессы в том же майском номере есть уже ученица по невнятице и тоже дебютантка – Евгения Риц:

Тополь и тополица,

пирамидальные полукровки, (?! – А.Б.)

ищут, куда продлиться...

Константин Ваншенкин вспоминал, что однажды Твардовский заметил: «У вас в стихах есть строчка: человек прислонился к дереву. Это плохо. Ведь у каждого дерева есть название». Знал ли выдающийся редактор, что еще и национальность, и поиск, куда подальше «продлиться». В Германию или на Землю обетованную – куда ж еще? Про стихи самого Василевского и говорить нечего. Одна из его подборок завершалась краткостишием:

вот и все

остальное ничто.

Что ж, итоги подведены самокритично: с поэзией – все, она там кончилась, а остальное... Потуги главного редактора – позорны для литератора, почему-то унаследовавшего некогда ведущий журнал, связанный с именем Твардовского, с его заветами. Простите за цитирование ничтожных строк в статье о Твардовском, но зачем нас пичкать исследованиями, как злые дяди из ЦК и завидущие собратья по перу убивали журнал? Перед нами распад, тление при всей «свободе слова» и даже некотором покровительстве властей: Министерство культуры Швыдкого выделяло деньги. И что, и какой журнал выше, правдивее, народнее? По плану, еще подписанному президентом Путиным, мемориальная доска Твардовского должна появиться на здании редакции. Думаю, что журнал в нынешнем виде ее не заслужил.

***

В одной из заветных тетрадей Георгий Свиридов записал: «А.Т.Твардовский. Пол­ное (100-процентное) отсутствие авторского эгоизма. Растворение себя в народной стихии без остатка. Это достойно лучших мыслей и лучших страниц Л.Толстого – редчайшее качество». Казалось бы, кому оно сегодня нужно в эпоху чистогана, попсового успеха, самовыражения и снобизма под видом «русского модернизма»? Отвечаю просто: тем, кто любит Россию и верит, что она устоит на своих национальных, духовных корнях.

В году 65-летия Победы не стану повторять хрестоматийные или малоизвестные строки великого поэта. Обращусь к его записным книжкам, которые писались-то для себя. Но и тут – сжатый и образный русский язык, поэтичность и наблюдательность. Вот Белоруссия, 1944 год: 

«В хвосте колонны плетется боец босиком, ноги натерты. Идет, прихрамывая и матерясь.

– Все равно немца догоню, мать его… – Хохочет.

Поп, пришедший к командиру части посоветоваться, служить ли панихиду по бойцам магометанского вероисповедания, павшим вместе с русскими.

– Служить, служить…

– Я так и думал.»

Вот Прибалтика:

«19.III. 45

Давно уже не писал лирических стихов, поэтому вчера поддался обольщению под живым, пронзительным впечатлением запаха земли из-под снега, мокрой жухлой травки, которое испытал во время послед­него переезда, идя на какой-то станции в хвост поезда, где столовая. Но я забыл, что это не делается между прочим, а требует таких усилий, как и та работа, что имеет сейчас первостепенное значение для меня в служебном и ином, общем смысле. Если б лирические стихи могли выскакивать сами собой, между делом, то пусть бы выскакивали. А так, придется потерпеть. День вчера ушел на эти несколько строк.

В поле, ручьями изрытом,

И на чужой стороне

Тем же родным, незабытым

Пахнет земля по весне …»

Не ахти какое поэтическое прозрение, но вся поэзия Твардовского пахнет родным, незабытым, а потому и неугодным сегодня тем, кто тщится это изничтожить. А народ чувствует родство нутром, и перед 100-летним юбилеем в Твери появился удивительный памятник. Журналист Николай Фёдоров из «Тверской жизни» рассказал, что памятники в Твери переживают не лучшие времена: то В.И. Ленина со Двора Пролетарки на бронзу сдадут, то у басенного ягненка в скверике И.А.Крылова неразлучного с ним волка отпилят, то покрасят в цвета нетрадиционной ориентации купца Афанасия Никитина на набережной… Но то, что произошло во дворе отдельно взятого дома на бульваре Гусева в микрорайоне «Южном», возле одного из подъездов, без какой-то инициативы сверху – просто поражает! В канун Дня Победы группа неравнодушных жителей одного из подъездов дома №32 решила поставить у себя во дворе памятник Василию Тёркину, ставшему для многих символом неунывающего русского солдата. Повезло жителям этого подъезда со своей старшей – неутомимым человеком Валентиной Пахомовной Борлаковой. Она вдохновила всех – статуэтку Тёркина нашли среди хлама, отреставрировали, покрасили, подножием памятника стала обыкновенная фонарная тумба. Вокруг кусты, стилизованные пеньки, цветы… Как будто только что разбили привал на полянке солдаты, и Теркин развернул меха своей гармошки.

Памятник маленький, домашний. На пьедестале выбиты слова из поэмы Твардовского.

С первых дней годины горькой,

В тяжкий час земли родной

Мир спасал Василий Тёркин,

Вася Тёркин. Наш герой!

Весь мир спасал! Наш герой! Вот ключевые, забываемые сегодня слова. Но народ, с которым «не повезло реформаторам», их еще помнит. В Москве памятник на Страстном бульваре к юбилею так и не установили – обещали только осенью, да и полного собрания сочинения, которое дол­жны были издать, по заверениям Путина, я лично не видел. Так что нам, пишущим, остается только вспоминать известный завет великого поэта, солдата и журналиста:

С тропы своей ни в чем не соступая,

Не отступая – быть самим собой.

Так со своей управиться судьбой,

Чтоб в ней себя нашла судьба любая

И чью-то душу отпустила боль.

Поэзия самого Твардовского врачует от боли, обступающей нас.

Александр Бобров


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"