На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Критика  

Версия для печати

Правда — моя последняя гордость!

К 120-летию со дня рождения Марины Цветаевой

Темная, свежая ветвь бузины...

 Это – письмо от Марины…

Анна Ахматова

 

Так писала Анна Ахматова, понимая суть этого характера: несгибаемая, неприхотливая бузина, а не нежные садовые цветы!

Но если по дороге куст

Встает... Особенно рябина... –

Пишет сама Марина Цветаева и доказывает, что имя ее не зря срифмовалось с такими российскими образами и словесными понятиями, как равнина и рябина – пространства, превосходящие морские (Марина – значит «морская»), обозначило горько-сладкие вехи судьбы и ветровых путей среди холодной равнины и зарослей скромной бузины, упомянутой Ахматовой.

Марина Цветаева вернулась своим творчеством и трагическим образом – до последней ветви бузины – на Родину и к нашим современникам. Издано полное, многотомное собрание сочинений «героя труда», как она справедливо о себе говорила; до мельчайших подробностей описана биография и исследована чуть ли не каждая строка; известны все литературные адреса, связанные с ее жизнью и творчеством; Бродский, получивший Нобелевскую премию как эссеист, больше всего прославился на Западе статьей про Цветаеву; созданы музеи в Москве, Болшеве, Александрове, Тарусе, Елабуге, где недавно, как и в Калужской области, учреждена премия ее имени; появляются памятники (даже во Франции!) и мемориальные знаки. Казалось бы, ее подлинный, высокий, драматический мир постигнут и уже не подвластен моде. Ан нет!

Вот несколько строк с интернет-страницы из автобиографии одной вполне современной женщины, у которой все перепутано в голове, знания застряли со школьной скамьи, а идеалы взяты из гламурных изданий. Вчитайтесь:

– Работа, о которой вы мечтаете?

– Хочу иметь свой отель с рестораном, бассейном, сауной.

– Ваше любимое занятие?

– Люблю готовить, ухаживать за цветами (заметьте: не чтение! – А.Б.)

– Ваш любимый художник?

– Никас Сафронов (ох уж эта мода на кич! – А.Б.)

И вдруг…

– Кем из известных вам людей вы бы хотели быть?

– Мариной Цветаевой.

Опа!..

Эта дама с восьмым размером груди, как она признается («и это – шик!»), с буржуазными идеалами желает «быть Цветаевой». Смешно и страшно одновременно, что творится в обывательских мозгах, забитых телепрограммами и бульварной прессой. Человеку с кожей носорога даже не объяснить, что это такое – «быть Цветаевой»!

Повторим хорошо известную страничку из «Автобиографии» Марины Цветаевой: «Марина Ивановна Цветаева. Родилась 26 сентября 1892 г. в Москве. Отец – Иван Владимирович Цветаев – сын священника Владимирской губернии, профессор Московского университета, основатель и собиратель Музея изящных искусств (ныне Музея изобразительных искусств), выдающийся филолог. Мать – Мария Александровна Мейн – польской княжеской крови... страстная музыкантша, страстно любит стихи и сама их пишет. И далее: «Главенствующее влияние матери (музыка, природа, стихи, Германия. Страсть к еврейству. Один против всех...)».

Детство Марины проходило в Москве, а летние месяцы, до 1902 года, – в Тарусе на Оке. По происхождению, семейным связям, воспитанию она принадлежала к подлинной научно-художественной интеллигенции. Если влияние отца до поры до времени оставалось скрытым, подспудным, то мать, Мария Александровна, которая происходила из обрусевшей польско-немецкой семьи, была натурой художественно одаренной, талантливой пианисткой и страстно занималась воспитанием детей до самой своей ранней смерти в Тарусе. Она, по выражению дочери, завела их музыкой: «После такой матери мне осталось только одно: стать поэтом».

Вернемся к автобиографии: «Первые языки: немецкий и русский, к семи годам – французский. Материнское чтение вслух и музыка. Ундина, Рустем и Зораб, Царевна в зелени – из самостоятельно прочитанного. Нело и Патраш. Любимое занятие с четырех лет – чтение, с пяти лет – писание. Все, что любила, – любила до семи лет, и больше не полюбила ничего. Сорока семи лет от роду скажу, что все, что мне суждено было узнать, – узнала до семи лет, а все последующие сорок – осознавала.

В 1910 г., еще в гимназии, издаю свою первую книгу стихов – «Вечерний альбом» – стихи 15, 16, 17 лет – и знакомлюсь с поэтом М. Волошиным, написавшим обо мне первую (если не ошибаюсь) большую статью. Летом 1911 г. еду к нему в Коктебель и знакомлюсь там со своим будущим мужем – Сергеем Эфроном, которому 17 лет и с которым уже не расстаюсь. Замуж за него выхожу в 1912 г. В 1912 г. выходит моя вторая книга стихов «Волшебный фонарь» и рождается моя первая дочь – Ариадна. В 1913 г. – смерть отца. С 1912 по 1922 г. пишу непрерывно, но книг не печатаю. Из периодической прессы печатаюсь несколько раз в журнале «Северные записки».

С начала революции по 1922 г. живу в Москве. В 1920 г. умирает в приюте моя вторая дочь, Ирина, трех лет от роду. В 1922 г. уезжаю за границу, где остаюсь 17 лет, из которых 3 с половиной года в Чехии и 14 лет во Франции. В 1939 г. возвращаюсь в Советский Союз – вслед за семьей и чтобы дать сыну Георгию (родился в 1925 г.) родину…».

Да, единственная родина Цветаевой – Москва!

Спорили сотни

Колоколов,

День был субботний

Иоанн Богослов.

Вера Давыдова из подмосковных Химок написала возмущенное письмо в «ЛГ»: «Мой сын-одиннадцатиклассник в преддверии ЕГЭ по литературе купил пособие «Литература» из серии «Экзамен на пять» санкт-петербургского издательства «Виктория плюс». Судя по аннотации, оно было «предназначено для выпускников средних учебных заведений и абитуриентов… составлено в соответствии со школьной программой и вузовскими программами вступительных испытаний по литературе». Раскрыла книгу наугад и сразу увидела статью о Цветаевой. Первые два слова «Марина Степановна» невольно насторожили. О ком бы это? В самом начале текста увидела «дочь Ивана Цветаева» – ладно, думаю, бывает. Дальнейшие три абзаца повергли меня в такой шок, что даже сердце закололо...

Весь «литературоведческий» пасквиль о Цветаевой занимает одну страничку, кроме вышеприведенного бреда еще два абзаца – начальный и завершающий, то есть родилась и погибла. Причем авторы и здесь поплясали на косточках Марины Ивановны, подчеркнув: «покончила с собой, повесившись на женском чулке». Так вот что нужно знать о творчестве поэта, чтобы сдать ЕГЭ на пятерку!».

Полностью разделяю возмущение читательницы кощунственным представлением Цветаевой старшеклассникам в духе сенсаций НТВ – «Вы не поверите». Копание в грязном белье, слабостях и прегрешениях – есть, а Поэта, мыслителя – нет! Между тем сама Цветаева писала, что само трагическое время положило:

Рыбам – петь,

Бабам – умствовать.

И она не только образно, ритмически, но и умственно выразила всю мятежность времени, русскую катастрофу хотя бы в гениальном «Лебедином стане». Она воспела любовь, материнство и чувственное озарение в знаменитых стихах, посвященных мужу («Во всё в жизни, кроме любви к Серёже, я играла»), детям, любимым поэтам от Рильке до Пастернака. Где всё это? «Слово – вторая плоть человека. Триединство: душа, тело, слово. Поэтому – совершенен только поэт», – писала Марина Ивановна. Сегодня это совершенство растоптано и даже осмеяно!

Лично меня более всего потрясли «Записные книжки» Цветаевой. Эти сокровенные записи сравнительно недавно были изданы отдельными томами (по завещанию – через 50 лет после смерти) издательством «Эллис Лак», где я работал главным редактором до ухода на телевидение. В них бездна признаний, наблюдений и откровений: «Ни народностей, друг, ни сословий. Две расы: божественная и скотская. Первые всегда слышат музыку, вторые – никогда. Первые – друзья, вторые – враги. Есть, впрочем, еще третья: те, что слышат музыку раз в неделю, – «знакомые». Сегодня в СМИ и на ТВ воцарились в основном «знакомые» и представители «скотской расы», которую развенчала в своих записях по горячим следам сама Цветаева.

Поздней осенью 1918 года Марина Эфрон (по мужу) пошла работать в отдел Комиссариата по делам национальностей на должность помощника информатора с окладом 720 рублей. Комиссариат располагался рядом с ее Борисоглебским переулком, на Поварской, в желтом особняке, бывшем владении графа Соллогуба, легендарном «доме Ростовых» из «Войны и мира», где располагался потом Союз писателей СССР.

Рутинно-революционная действительность, сам дух конторы, которую она называла «Наркомкац», состав сослуживцев заставили ее пересмотреть прежние романтические представления. В частности, угасла «страсть к еврейству (один против всех)», которую она, как писала в автобиографии, получила от матери. Вот несколько выразительных записей той поры:

 

* * *

«Здесь есть столы: эстонский, латышский, финляндский, молдаванский, мусульманский, еврейский и т.д. Я, слава Богу, занята у русского.

Каждый стол – чудовищен.

Слева от меня (прости, безумно любимый Израиль!) две грязных унылых жидовки – вроде селедок – вне возраста. Дальше: красная белокурая – тоже страшная – как человек, ставший колбасой – латышка. «Я ефо знала, такой маленький. Он уцаствовал в загофоре, и его теперь пригофорили к расстрелу...». И хихикает. – В красной шали. Ярко-розовый, жирный вырез шеи.

Жидовка говорит: «Псков взят!» – У меня мучительная надежда: – «Кем?!!»

 

* * *

«Когда меня – где-нибудь в общественном месте – явно обижают, первое мое слово, прежде чем я подумала: «Я пожалуюсь Ленину!» И – никогда – хоть бы меня четвертовали: – Троцкому! Плохой, да свой!»

Где мы сегодня можем прочитать о таком наивно-русском отношении к Ленину?

В записных книжках есть и ощущение Москвы послереволюционных лет, которое многое мне добавили для понимания трагичности и неизбежности свершившегося:

 

* * *

«Не могу не уйти, но не могу не вернуться». Так сын говорит матери, так русский говорит России».

 

* * *

«Род Романовых зажат между двумя Григориями. Между падением первого и падением второго – вся его история. Тождество имен. Сходство – лучше не выдумаешь – фамилий. Некая причастность обоих к духовенству. (Один – чернец, другой – старец). И одинаковый конец (полет из окна, полет с моста).

И любопытно, что сходство – чисто внешнее. Причуда истории».

 

* * *

«Революция, превратив жизнь в Маскарад, окончательно очистила ее от мещанства…

Мы научились любить: хлеб, огонь, дерево, солнце, сон, час свободного времени, – еда стала трапезой, потому что Голод (раньше «аппетит»), сон стал блаженством, потому что «больше сил моих нету», мелочи быта возвысились до обряда, все стало насущным, стихийным. (Вот он, возврат к природе – Руссо?). Железная школа, из которой выйдут герои. Негерои погибнут. (Вот он, твой закон о слабых и сильных, Ницше!)»

 

* * *

«Я сейчас крещусь на церковь, как отдают честь».

Да, тогда это было не дежурным жестом, не ритуалом неофитов и власть имущих перед телекамерой, а вызовом, делом чести. А как Марина Ивановна предугадала обезображенное особняками-комодами и застроенное в поймах рек когда-то прекрасное Подмосковье:

«Может быть, мой идеал в природе – всё, кроме подмосковных дач».

До бесконечности можно цитировать эти записи – краткие максимы на самые значительные и важные для нее темы: Поэзия, Любовь, Москва, Дорога, Душа:

«Могу сказать о своей душе, как одна баба о своей девке: «Она у меня не скучливая». – Я чудесно переношу разлуку. Пока человек рядом, я послушно, внимательно и восторженно поглощаюсь им, когда его нет – собой».

Главное, Марина Цветаева оставила запись-ключ к разгадке ее поэтического и женского дара: «Правда – моя последняя гордость». Думаю, на этой строгой и мужественной записи можно закончить.

Александр Бобров


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"