На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Критика  

Версия для печати

Всмотрись в слова

О поэзии Марии Аввакумовой

Творчество Марии Аввакумовой близко и дорого мне. Если в каком-нибудь из литературных журналов появляются новые её стихотворения, обязательно начинаю читать журнал с них. Знаю и все её сборники. Радуюсь неуклонному и явному её возрастанию, восхождению от книги к книге. Это мощная поэзия, избегающая красивостей и приглаженности, часто – суровая, жёсткая, безусловно, самобытная. Поэзия, заставляющая думать и сопереживать, страдать и радоваться, дарующая истинное эстетическое наслаждение. То есть – настоящая поэзия. И неудивительно, что о такой поэзии хочется думать, возникает потребность написать о ней. Однако сделать это оказалось не так-то просто: несколько раз я принималась и в растерянности осознавала – не получается, не даётся, всё время словно ускользает что-то самое главное. И я малодушно отступала, досадуя на себя и чувствуя какую-то вину перед поэтом.

Но сейчас, когда довелось прочесть новый сборник Марии Аввакумовой, названный со свойственными ей, нынешней, прямотой и бесстрашием «Иду домой» (эта книга в 2012 году была отмечена Большой есенинской премией), твёрдо решила: напишу, не отступлюсь, попытаюсь преодолеть «сопротивление материала». Пусть неполно, пусть неточно, но хотя бы попытаюсь выразить то, что смогла понять и прочувствовать.

* * *

Первый поэтический сборник Марии Аввакумовой «Северные реки» вышел в свет в 1982 году, а «Иду домой», седьмая книга её стихотворений, появилась в 2011-м. Три десятилетия живут её стихи в русской поэзии, привнося в неё свою, отчётливо различимую ноту. И, смею думать, останутся в ней навсегда, покуда сама поэзия и те, кому она надобна, будут жить на свете.

В одном из интервью Мария Николаевна упоминала, что начала писать стихи в девятнадцать лет, но потом последовал большой перерыв, когда казалось: стихи «прошли». Так что, когда поэзия «вернулась», Аввакумова сразу пришла к читателю не наивной юношеской лирикой, а стихами немало пережившего и перечувствовавшего взрослого человека, чьё детство пришлось на военные и послевоенные годы, а юность – на пору «оттепельного» брожения умов и триумфального шествия по площадям и стадионам поэзии, позже названной «эстрадной». Наверное, нелегко было стартовать в то время и не испытать её влияния. Но начинали – и Николай Рубцов, и Юрий Кузнецов, и Мария Авакумова, каждый – на свой лад. И потом, спустя десятилетия, стало ясно, что вызревала в ту пору мощная русская поэзия, вскормленная такой плодоносной традицией, что сил и жизнестойкости ей не занимать.

«Я поздний трудный сорт», «Я – одинокий плод на оголенной ветке», – пишет Мария Авакумова, определяя свою судьбу, человеческую и поэтическую. В отличие от юной Марины Цветаевой, с задорным вызовом воскликнувшей: «Моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черед», Мария Аввакумова назвала себя поздним плодом обдуманно и спокойно, уже многое поняв и о себе, и о жизни. И очень точно назвала. Плод на ветви древа. В этом выразительном символическом образе есть не только горестный («одинокий плод»), но и победительный смысл, отчасти прямо выраженный в стихотворении («Придёт и мой черед… я засвечусь, как лампа на столе»), а отчасти – порождённый мифологическим смыслом образа древа, столь важного для Аввакумовой.

Поэтам, как правило, не нравится, когда их вписывают в какой-либо ряд, сравнивают с предшественниками и современниками. И это вполне понятно: и без того-то трудно, вплетая свои строки в плотный интертекст мировой поэзии, не затеряться в нём. Каждый человек ощущает, что его «я» уникально, неповторимо. А каждый большой поэт – единствен. «Не сравнивай – живущий несравним», – скажет Осип Мандельштам. Но это не мешало ему соглашаться с замечанием Николая Гумилёва: «Мы любим поэтов с длинной родословной». Гумилёв имел в виду, конечно, литературную «родословную», которую тот же Мандельштам считал истинной «биографией» поэта. Осознание принадлежности к могучему родословному поэтическому древу, как и знание человеком своих кровных предков, с одной стороны, даёт ощущение прочности, неслучайности своего существования, связи и переклички поколений, а с другой – порождает ответственность за собственную жизнь, за своё поэтическое слово, ибо они не только тебе принадлежат.

Мария Аввакумова знает своих предков до начала ХVIII века. И очень ценит своё родословное древо (восстановить которое до седьмого колена, из-за его старообрядческих корней, ей было очень непросто), как ценит и «чудесное имя Мария», каким её нарекли в честь бабушки по матери (а для поэтессы важно и то, что мать протопопа Аввакума «звалась до иночества Марией»), и фамилию, укоренённую в русской истории и позволяющую вслед за Николаем Клюевым сказать: «гремел мой прадед Аввакум». О том, как пробивалась она «к истинно важному знанию – знанию своих корней» – её проза «На семи ветрах», опубликованная в журнале «Двина» (2012, № 1).

Конечно, литературное «родословное древо» не вырисовать с такой точностью, как семейное. Корни сплетаются, ветви срастаются, у этого древа вид может быть необычный и весьма причудливый. Но оно есть, это древо. И в случае с Марией Аввакумовой – живое и плодоносное.

Если сравнивать лирику Марии Аввакумовой не с плодом, а с ветвью, то можно сказать, что на мощном древе русской поэзии ветвь лирики Марии Аввакумовой – узловатая, крепкая и при этом очень красивая, скорее не благосеннолиственная, а оголённая, привлекающая не украшающими её цветами, а чётким, выразительным графическим силуэтом, неповторимым и незабываемым рисунком. От корней её питают глубинные, чистейшие воды живого русского слова – народного, как современного, так и древнего, и литературного, объединившихся ещё в писаниях протопопа Аввакума; близки ей – в силу этой общей чуткости к тайнам слова – Велимир Хлебников и Николай Заболоцкий; наследование мифопоэтических богатств русской крестьянской жизни роднит её с Николаем Клюевым, Николаем Тряпкиным (и отчество-то – Николаевна!) и Юрием Кузнецовым, экзистенциальный трагизм мироощущения и экспрессивный характер лирического высказывания – с Мариной Цветаевой. И эта напитавшая лирику Марии Аввакумовой богатая традиция помогает раскрыться её яркой индивидуальности.

* * *

Уже с первого сборника поэзия Марии Аввакумовой явила свою особую стать, но поначалу она проступала неявно, робко, словно побаивалась проявиться во всей своей оголённой сути. В ней удивительно сочеталось – и до сих пор ощутимо это – робость и отвага, сдержанность, закрытость и лирическая дерзость, потребность спрятаться, укрыться от мира и явить себя ему.

Но главное, наверное, отличающее её от многих, ощутимое уже с первого сборника, – свободное, вольное, не знающее узды русское слово. Этот первый сборник – «Северные реки» – получился ярким, заметным (сколь бы строго ни оценивала позднее поэтесса свои ранние книги). Предваряемый кратким напутственным словом поэта-фронтовика Фёдора Сухова (который тоже имел старообрядческие корни) о Китеж-граде и всполошном звоне неистового слова протопопа Аввакума, он знакомил читателя с поэзией современницы, ищущей себя в настоящем, прошлом и будущем и ещё где-то, вне времени и пространства, в таинственном «там», где «тишины хрустальный звон». Уже в самом первом, открывающем «Северные реки» стихотворении звучит голос, который впоследствии ещё окрепнет, напитается глубинной силой и красотой русского слова, голос, который словно принадлежит не только лирической героине Марии Аввакумовой, а самой русской судьбе:

– А что в реке течёт?

– Людей родимых лица

 

– А в поле что растёт?

– Быльё да небылица.

 

– А кто в лесу живёт?

– Бедняги да тихони.

 

– А кто тебя спасёт?

– Соломенные кони.

 

– А с чем останусь я?

– С обновою сосновой.

 

– А не в рубашке ль я родился?

– В ней. В суровой.

 

Стихотворения «Болотные песни», «Маме Поле», «Песенка для Оли», «Речь», «Путешествие», «Говорят, что красивой была…», опубликованные в первом сборнике Марии Аввакумовой, и сегодня остаются в числе лучших её стихотворений. Мне особенно дорога «Пристань Тихонь» с её народным речитативом, плясовым ритмом, свободой интонационного рисунка и словоупотребления, с очень выразительными, экспрессивными образами мчащихся по лесу деревенских старух – таких живых, таких узнаваемо родных.

Деревенские старухи

собралися по грибы.

Думы думали – надумали

меня с собою взять.

Слушать вeньгалу устали

и решили-таки взять.

 

Деревенские старухи

быстро в тёмный бор бегут.

Бьют корзины по корявым

узловатым их ногам.

Мне, девчонке, не угнаться –

быстро так они бегут.

 

Вот рассыпались по лесу

Полька, Манька и Олёна.

Только крики оглашенных,

что на мху они сейчас.

Голоса как у девчонок,

и глаза как у девчонок.

Точно ведьмы пролетают,

только верески трещат.

 

Боровые посшибали.

Прогибаются корзины.

Возле нежно-жёлтой лужи

примостились на обед.

Дружно узелки умяли,

отряхнулись, покрестились;

и ещё версты четыре предстояло.

На погост.

Звуковые повторы помогают передать почти ритуальную отлаженность согласованного действа, выразительное народное звукоподражательное слово «веньгала» обогащает фонетический строй стиха, как и обилие ассонансов и аллитераций. Непосредственные, свойственные детской речи конструкции и обороты, подчёркнутый динамизм действия напоминают Николая Олейникова и обэриутов, роднят стихотворную речь Аввакумовой с «наивной» поэзией Николая Глазкова.

Но жанровая картинка, детское воспоминание, окрашенное фольклорно-сказочным колоритом, перерастает свои пространственно-временные границы, перетекает в иной план. И припавшие к родным могилкам старухи тихо-тихо уплывают в вечность:

На погосте, что над старой,

ох и тёмною водою

и деревней кривопятой

по фамильи Сухой Нос, –

и всего креста четыре,

серебристых и трухлявых.

Там, под этими крестами,

наши памяти лежат.

 

Тихо стонут сосны сверху.

Тоже старые творенья.

Тихо ветерок базарит.

Тихо дятел шебаршит.

Тихо земляника вянет

над опавшею могилой...

Тихо. Медленно. Степенно.

Торопиться ни к чему.

 

Деревенские старухи,

несдавучие старухи

Полька, Манька и Олёна

на могилки прилегли.

Тихо. Тихо.

...Пристань Тихонь.

 

В этом стихотворении особенно чувствуется та речевая свобода, то языковое богатство, унаследованные Марией Аввакумовой от многих и многих поколений русских людей, которые впоследствии позволят ей расширить рамки языка своей эпохи, дать «право голоса» этим поколениям, намолчавшимся, настрадавшимся, почти онемевшим от нескончаемых жизненных тягот и трагедий русской истории. Позже она осознает как свою человеческую и творческую задачу – оправдать надежды всех тех, «чей пожизненный подвиг» определил её человеческую и поэтическую судьбу:

Я вырасту так, чтобы видно

всем – вас, воздымаемых мной

из войн, из побоищ, из горя,

из крови, из боли, из ран, –

Прасковья, Олёна, Григорий,

Егорий, Василий, Степан…

Подлинная свобода существования в бескрайней стихии родного языка обреталась поэтессой исподволь, но уже в ранней лирике проявляла себя привольной, живой интонацией, прорвавшимися в стихи из родовой памяти словами; архаизмы порой становятся в её стихах семантическими неологизмами, корневые значения слов раскрывают свои смысловые оттенки: «заглядясь на небесную паву, / буду тихо душой ворковать» («пава» здесь вбирает в себя и птицу, и паволоку). Обретённая свобода жизни в мире родного языка – словно свобода любимого ребёнка в родной семье. Всё в этом языке родное: и книжное, и разговорное слово, и современное, и древнее, и самый строй речи – естественный, органичный, каждым оборотом и синтаксической конструкцией свой и при этом извечный, наследственный. Для неё естественно сказать «небес долонь» и «земля натрудилась, наробилась вдосталь», услышать, как ворона «рехает от скуки невпопад», заметить, что в мартовском лесу «кажинное дерево – струночка, кажинная веточка – звончата», как и слить в одной строфе слова разных эпох и стилистических рядов: «Омовейное нежное детство – / даже в голоде, вошках и струпьях, – пожалей меня словом жалейным…», назвать облепиху «возлюбленной подругой», «древой непорочной», о себе пропеть частушкой: Я мукалка, я пикалка: / пи-пи-муму-хаха. Зверушка-недотыкомка, / промашка петуха. / Я пикалка, я мекалка: / пипи-хаха-меме. / Такая моя песенка, / и я в своём уме. / В своём уме, не в вашенском…», а о мучениках-лучниках наших дней сказать древнерусским словом: «Плачеи отвоют души их на погостах древнерусскиих / так, как будто самолучшие отплывают в лодках узкиих».

Даже если бы Мария Аввакумова не выяснила свою родственную связь с мятежным протопопом Аввакумом, сыгравшим исключительную роль в становлении русского литературного языка, эта связь всё равно обнаружила бы себя, ибо лучшее доказательство этого родства – сама поэзия Аввакумовой, явно унаследовавшая то главное, о чём, характеризуя протопопа Аввакума, говорил Д.С. Лихачев: «Всё русское в жизни, в повседневном быту, в языке – вот что радует Аввакума, что его живит, что он любит и во имя чего борется. И речь Аввакума – его “ковыряние” и “вякание” – это русская речь; о её национальном характере Аввакум заботится со всею страстностью русского человека; её резкие национальные особенности перекрывают все её индивидуальные признаки».

Укоренённость поэзии Марии Авакумовой в родном языке – самая прочная связь, дарующая чувство родства со всем русским космосом. Наверное, не сразу это было осознано поэтессой, хотя интуитивно, всё через то же слово, вероятно, ощущалось с юности. Спустя десятилетия, на рубеже тысячелетий, на сломе эпох Аввакумова осознает спасительность сделанного ею выбора, определяющего высоту и жертвенность пути человека, не отрекающегося от своих национальных основ:

 Не бойся быть русским – не трусь, паренёк,

 Не бойся быть русским сегодня.

 За этим не заговор и не намёк,

 За этим – желанье Господне.

 

 Он нас породил.

 Он один и убьёт.

 А прочие все – самозванцы.

 Да их ли бояться! Не трусь, паренёк,

 На русский призыв отзываться.

 

 Прекрасное, ясное имя Иван.

 Чудесное имя Мария.

 Светите друг другу сквозь чёрный туман,

 В который попала Россия.

 

И в полной мере ощутит себя частью Руси-России, её трагической и высокой судьбы, её широты и бесприютности, прорывов и провалов, обретений и потерь. Шутовская, скоморошья бесшабашность сплавляется с молитвенным вздохом, и рождаются стихи безукоризненной честности, камертонной точности звучания:

 Мамке Волге поклонюсь.

 Батьке Дону улыбнусь.

 Помолюсь гряде свинцовой,

 Небо – это тоже Русь.

 

 Я – чудная, ты – чудак,

 Съехал с матицы чердак.

 Помолюсь звезде лиловой

 Под созвездьем странным – Рак.

 

 Где ни ступишь – бурелом,

 Надоело – напролом.

 Помолюсь судьбе бедовой,

 Чтоб не прыгала козлом.

 

 Мамке Волге, батьке Дону,

 Волку, белому батону,

 Вербе тихой помолюсь,

 К лику Божью прислонюсь:

 

 Поддержи мя, Вседержитель,

 Я немножко тоже Русь.

 

Но до этих стихов Мария Аввакумова прошла долгий и непростой путь.

Наскитавшейся ещё в детстве сначала по Русскому Северу, а потом и по всей огромной стране (Мария Николаевна родилась в деревне Пучуга Верхнетоемского района, в детстве жила в Верхней Тойме и Архангельске, точнее – его пригородах; окончив факультет журналистики Казанского университета, работала в газетах Татарии, Узбекистана и Калининской/Тверской области; потом был «адов труд» на камбузе сухогруза «Максим Амосов», ходившего по Северному морскому пути, геофизические экспедиции в Забайкалье, в пустыню Кызылкум, на Камчатку; сейчас живёт в Москве), ей словно самой судьбой было уготовано испытать и пути-дороги, которые пролагали многие её современники, и при этом – в ином времени и при ином строе – повторить скитальчество предков-старообрядцев. Не случайно Юрий Кузнецов назвал Марию Авакумову «странницей русской поэзии».

В стихотворении «Путешествие» с подзаголовком «Северные реки», как и в «Пристани Тихонь», бытовой план перерастает в бытийный, первое радостное путешествие ребёнка («Это я, пятилетнее чудо с глазами. / Это я разгулялась Христом над водами, / потому что под боком моим / мой хороший / пароход-скороход. Настоящий. Колёсный») оборачивается обречённостью на метафизические странствия, невозможностью причалить к берегу, закрепиться на его надёжной тверди:

 А на палубе ветрено очень и стыло.

 Пароход упирается в низкие тучи.

 А вода всё назад, всё назад уносилась,

 словно было там лучше…

 Я-то знала, что ехала в город Архангельск.

 Но проехали мимо него. Не причаля.

 О, напрасно над нами летала, как ангел,

 и о чём-то нам белая птица кричала.

 Понесла нас болтанка по северным рекам.

 А впадали те реки не в тёплое море.

 И носился за нами по северным рекам

 голос нашей сирены, белой от горя.

С одной стороны, это уникальная, неповторимая линия судьбы, с другой – слепок жизни поколения. «Судьба гнёт свою линию, нас не спрашивая, – сказала Мария Аввакумова в 1990 году интервью «Литературной газете», посетовав, что «навязчивые тяжести пережитого», идеологический гнёт тормозили её творческий путь, не давали раскрыть себя читателю во всей искренности и полноте, что её творческую молодость «продержали, как кота в мешке»: «Мои тоненькие книжечки проходили многослойные фильтры, издавались, абы как». Но всё же, говоря словами поэта Александра Роскова, Марию Авакумову «судьба на прямую вывезла по кривой», она сумела прийти и к себе – истинной, и к своему читателю.

Сегодня этот путь – действительно, «по кривой», впотьмах, на ощупь, с претыканиями и застреваниями (недолгими, впрочем) в тупиках вроде «Апреля» или теософии – видится как путь к истокам, корням, роду, России, общерусской судьбе, путь, который в конечном итоге ведёт и к земному отечеству, и к небесному. Всё её поэтическое восхождение – это поиск себя не только как уникальной личности, но и во взаимосвязи со всем сущим. Этот путь-поиск похож на кропотливый труд реставратора, слой за слоем снимающего позднейшие подновления в стремлении добраться до оригинала – не искажённого и не подновлённого облика-лика. Результат этого пути – сегодняшняя поэзия Авакумовой, в том числе и два приведённых выше прекрасных стихотворения.

* * *

То, как преодолевала она этот извилистый путь, воплощено в поэтическом слове, в эволюции её тем, мотивов, образа лирической героини. В уже цитировавшемся интервью 1990 года Мария Николаевна говорила о своём стремлении к «вертикальной поэзии», «поэзии прямого луча», которое возникло у неё не сразу, и называла свою раннюю поэзию «горизонтальной». Но всё же и её ранние стихи говорят о жившей в ней изначально потребности к выходу за пределы земного, материального, горизонтального мира, потребности учиться жить и петь «у той влюблённой в небо птахи / в дешёвой серенькой рубахе», об умении увидеть «над смрадом скотного двора – кристалл двойной звезды». В первых сборниках Авакумовой эта вертикаль прорисована зримо – обилием неба и птиц, пернатых посредников, связывающих землю с небесами, живых – с ушедшими, участвующих в акте творения мира и символически воплощающих собой человеческую душу в мифах многих народов. И в названии сборника – «Зимующие птицы», и во многих стихотворениях передано ощущение родства человека и птицы, земли и неба.

Не случайно, как поняла потом Аввакумова, и то, что её, «как пустынный чертополох, носило» не где-нибудь, «не по черноморскому побережью», а по святым местам, по монастырям – по их руинам: «по Соловкам, Псковам, Новгородам земли Русской». А её лирическая героиня пробивалась сквозь «нескончаемые душевные травмы и отягощения», «в глухоте бездорожий», куда вёл её путь поэта, потому что было жизненно необходимо

…По закоулкам Поэта, по тупикам Поэта,

меж разных подобий света

                                              искать настоящего света!

И раньше – не умирать!

Сборник «Неосёдланные кони» Мария Аввакумова открывает стихотворением «Доля», обозначающим направление движения к себе, к своей родовой сути. Эпиграфом к стихотворению стали строки Николая Тряпкина «Я был всегда и есть крестьянин / и не исправлюсь до конца». И согласие с этим утверждением, вызревшее в душе лирической героини, становится для неё спасением от блужданий в тумане, освобождением от замкнутого на себе поиска собственной сути («гонялась годы за собою, / как собачонка за хвостом»).

Выходом из бесконечного кружения вокруг своего «я» для лирической героини Марии Авакумовой становятся люди – самые родные, кровные – мама Поля с её секретом белоснежных простынок, молчаливый отец, бабки, тётушки, «малютка Оленька, белая олень», а потом и уставшие работницы швейной фабрики, кочегар в Комарово, и «прекрасная бабка Ирина» с её болотными песнями. Никакой идеализации, никакого приукрашивания; жёстко, предельно правдиво и при этом – с любовью и болью, истинным состраданием и преклонением пишет она «ударниц труда» – женщин с мужскими лицами, «трёх родных старух», у которых «и тело не смердит, и дух сияет!», и бабку – «тишком выпивоху». Портреты-судьбы – такие стихотворения, как «Солдатка»:

Не валко и не шатко,

и всюду налегке.

Держись! Держись, солдатка,

с сосулькою в руке.

 

От «Беломорканала»

на пальцах рыжина.

Но нет в глазах оскала

И людям не должна.

 

На шлёпанцах заплатка,

Пальтишко поползло…

Держись! Держись, солдатка,

стяжателям назло.

 

Таким, как ты, награда

уж то – что стол, кровать…

Таких учить не надо,

как жить и умирать.

 

Мария Аввакумова не просто видит других, но начинает чувствовать их боль и радость и обретает ощущение своей вины перед всеми и каждым – то чувство, которое знают чистые душой люди и какое совсем непонятно и неведомо эгоцентрикам:

Может, я кого-нибудь убила,

может, погубила между делом?

Неужели же такое было:

и убила – и не разглядела?

 

Потому хожу не кверху носом,

Потому хожу я носом книзу,

Что пускай я меньше вижу солнце,

Но земного брата лучше вижу.

 

Лирика Марии Аввакумовой очень разнообразна – и тематически, и стилистически, и мелодически. Она объемлет жизнь во всех её проявлениях и пульсациях. Прошлое и современность, люди и природа, искусство, поэзия и быт – она умеет сказать по-своему, по-аввакумовски, о многом. В сборнике «Зимующие птицы», как ни в одной другой её поэтической книге, явлена поэзия природы, «скопище красок и игрище света», чистая лирика «врачевания» страдающей души («Поправляйся, тётя Маша!»). Лирическая героиня Аввакумовой наделена умением лечиться бессмертным, вечным и вечно изменчивым миром природы – мартовским сияющим снегом, «простодушным тмином», юным туманцем, рядном овсяной жнивы, могучим снегопадом. Среди стихотворений Аввакумовой пейзажные – наиболее радостные. Мир природы – мир чудес, способный и с человеком сотворить чудо:

О чудо, чудо – середина мая,

когда, кипеньем крышку подымая,

сирень выплёскивается за края…

<…>

тогда о чём, о чём ещё тужить!

Тогда и я хочу три жизни жить!

 

Подобно Николаю Клюеву и Николаю Рубцову поэтесса видит северный непритязательный пейзаж в его священной, сакральной красоте, просветлённым и одухотворённым:

 Хвойный и ольховый,

 свежий, сквозняковый

 лес какой-то лисий,

 просветлённый весь.

 Это дивный мастер,

 это Дионисий

 красками святыми

 поработал здесь.

 

 Яблонька сухая

 на холме плечистом.

 Жизнь бесповоротна.

 Но витает дух!

 Всадник одинокий

 скачет в поле чистом...

 Конник ли небесный?

 Колька ли пастух?

 

Природа могущественна, прекрасна и бессмертна, но порой и она страдает, и тогда единство с ней обретается в сострадании, в осознании единосущности человека и дерева, птицы, леса, луга:

– Опадаю, опадаю, пропадаю…–

дерево прохожим говорит.

Но не слышат. Но не понимают.

Не о дереве душа у них болит.

 

Я и слышу, я и понимаю,

только чем тебе я помогу,

если и сама-то опадаю

и остановиться не могу.

 

Мощную стихию природной жизни Мария Аввакумова ощущает и как собственную сущность, а свой поэтический голос – как голос не только людских поколений, но и самой жизни в её природном естестве и грозном величии:

Может, я не божья дудка,

может, я не с неба глас,

и любая незабудка

благородней во сто раз.

 

Может, я – с болота крики,

жизни жуткий черновик,

голос всей природы дикий.

Он и страшен, и велик.

 

Зачеркни его попробуй.

Он припомнит, отомстит…

Лучше ты его не трогай.

Пусть он стонет… Пусть вопит.

 

Любовная лирика Марии Аввакумовой (а она занимает значительное место, прежде всего, в сборнике 1990 года «Трамвай мечтаний») – по преимуществу лирика страдающей женской души, страдающей так, что эту боль ощущаешь почти физически. Для лирической героини Аввакумовой любовь-счастье – лишь краткий миг, а любовь-боль долга и мучительна. Она осознаёт эту боль как свою горькую долю, порой яростно протестуя, чаще – принимая:

Я чёрный сухарь

средь твоих запасов,

где много белого хлеба.

<…>

Я – чёрный сухарь,

я мечтаю

когда-то кому-то сгодиться,

кто истинно изголодал…

 

Но я – средь твоих запасов,

где много белого хлеба,

лежу, превращаюсь в камень,

и бедствую и – люблю.

 

Самое лиричное из стихотворений Марии Аввакумовой о любви – «Фотография, где мы рядом», достойно любой, с самым строгим отбором, антологии любовной лирики:

 Одари меня бережным взглядом,

 отголоском хорошей песни,

 с фотографии – где мы рядом,

 с фотографии – где мы вместе.

 

 Жизнь как жизнь: без поправок и лести.

 Даже это большая награда –

 фотография – где мы вместе,

 фотография – где мы рядом.

 

 Словно птица над вымершим садом,

 словно птица с осеннею вестью,

 фотография – где ещё рядом,

 фотография – где ещё вместе.

 

Одно из самых беспощадных по своей предельной обнажённости, самых страшных стихотворений Аввакумовой – «Плач неродящей матери»:

 Маленький, родненький мой! –

 ты не со мной, не со мной.

 Нет тебя, не было вовсе.

 Ты не пришёл сюда в гости.

 

 Я без тебя где-то здесь...

 Ты без меня где-то там...

 Страшную эту месть

 не пожелаю врагам.

 

 Жалкая меж матерей,

 нищая – всех я нищей.

 Кто растолкует мне смысл

 тщетных моих мощей?

 

 Но – приготовил век

 радость и для меня:

 ты не умрёшь вовек,

 ты избежишь огня,

 ты не уйдёшь в Афган,

 ты никого не убьёшь,

 ты ни в один капкан,

 мальчик, не попадёшь...

 

 Жалкая меж матерей,

 вот я! – счастливей всех!

 Слушай же, небо-зверь,

 мой сатанинский смех.

 

Александр Михайлов, также приводя в своей рецензии это стихотворение целиком (поскольку, как он справедливо замечает, «цитировать частично его невозможно»), пишет, что боль автора здесь так велика, что «даже и вообразить себе невозможно, как она преодолеет гнёт беспросветного томления духа». Это уже не страдания любящей женщины, это непереносимая и невыразимая боль матери. А Мария Аввакумова сумела – не дай Бог никому узнать, чего ей это стоило, – и выразить, и перенести. Такие стихотворения, как это, и раскрывают её истинные масштабы – человеческие и поэтические.

 

Трагизм поэзии Авакумовой с годами не ослабевает, скорее, усиливается. Иначе, видимо, и быть не могло: изначально свойственное ей ощущение собственной бесприютности, обречённости на одиночество, утраты и боль («Сколько помню себя – столько больно») жизнью не было сглажено, только обострено («Сто лет без друга – / это, знаешь, как?! / Полюбишь крыс, / не то чтобы собак»). Этот трагизм, как и сам поэтический голос Марии Аввакумовой, превышает её индивидуальное мирочувствование и аккумулирует в себе скорби русской жизни на разных, но всегда нелёгких её путях. Осознание себя как изгоя («Я – черная ворона / средь белоснежных вас») дополняется страданиями и болью за других, за предков, современников и потомков («Наши матери знали Сталина, / Наши дочери – сатану»), за всю страдающую Родину.

Боль осознаётся как неизбежность, как синоним земной жизни, потому что её отсутствие означает отсутствие души, совести, способности к состраданию:

Сердцу стыдно, когда не болит.

Сердцу стыдно

за тленную эту деревню,

за нелепых, за всех,

на Руси испускающих дух.

Но боль Марии Аввакумовой не безысходна. Сквозь боль она стремится пробиться к свету, как бы ни было это трудно: «Уж солнечной и светлой не прослыть. / Но оцени, Господь, мои попытки / луч света спеть, изобразить и свить. / Но под рукою чёрные всё нитки».

Сквозь «чернягу испытаний», «сквозь пласт заглушенного воя», порой беспощадно осуждая себя («за родины потерю, / чей затухает клич. / За то, что я – тетеря, / глухонемая дичь») и не приемля «этот блуд – начало века» («Человека рядом нет. / И нигде нет человека. / Убивает, яды пьёт, / Колется, живое губит, / Непотребное несёт, / Слово родины не любит…»), Мария Аввакумова всё же видит и даёт увидеть нам, что «Где Север – там ещё, как инок на столбах, / стоит какой-то свет, хоть всё вокруг погасло».

И верит, что непременно «взойдёт из печали» Рождественская звезда,

золотая! – овечья и козья –

и обнимет, как мамка, лучами.

 

Это глория! Это свеченье!

Это слёз перекушенных струйки…

Вихре-конь… столбовое верченье…

 

И мороза звенящие сбруйки.

 

С благодарностью за пережитые страдания и катарсис, просветляющую и очищающую высокую боль, за высоту и красоту русского слова и русского духа повторю вслед за Юрием Кузнецовым, воскликнувшим на исходе ХХ века: «Привет тебе, Мария Аввакумова! Слава Богу, жива еще русская поэзия!»

Елена Галимова (Архангельск)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"