На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Критика  

Версия для печати

Подавать знак своим

О псевдоучебнике по истории русской критики и о прочих "псевдо"

Передо мной – недавно вышедшая «История русской литературной критики» (М., «Высшая школа», 2002) с предуведомлением, что она допущена Министерством образования Российской Федерации в качестве «Учебника для студентов филологических, историко-культурных и журналистских направлений вузов, учителей средних школ и гуманитарных колледжей». Адресат обширный, есть где «направлять читательские интересы», говоря словами из «Предисловия». Здесь же, в «Предисловии» сказано: «Предлагаемый учебник – книга-ориентир, впервые последовательно освещающая историю русской литературной критики на всем ее протяжении от истоков до нашего времени». Истоков (XYIII век) я не буду касаться, да и не в них «соль» книги, а поговорю о периоде более мне близком, в котором я и сам замешан (и мельком отмечен в указанной книге) – поговорю о том, как преподносится здесь литературная критика 60-80-х годов минувшего столетия.

Авторы «Учебника» – сотрудники кафедры общего литературоведения и журналистики Саратовского государственного университета им. Н.Г. Чернышевского.

Та часть, которая касается истории русской, советской, современной критики написана Еленой Генриховной Елиной.

Какого же ориентира придерживается Елена Генриховна? Того ли самого, о котором заявлено в «учебнике»: «Вневременное, общечеловеческое – то, что составляет теперь подлинную, общечеловеческую сокровищницу литературных оценок, мнений…» Некие «общечеловеческие ценности» возникают и при пересказе автором россказней Троцкого о «новой культуре» после «мировой революции». Но мы-то теперь знаем цену «вневременному, общечеловеческому», знаем, что это за сокровищница «мнений», оценок, в том числе и литературных. И Елину интересует вовсе «не вневременное, общечеловеческое». Следует она, по ее собственным словам, «либерально-демократической ориентации» – с четкой границей, где свои и где нет. Так, она пишет об авторах «Нового мира» 60-х годов: «Литераторы «Нового мира» доверяли вкусу и интеллекту своего (подчеркнуто автором – М.Л.) читателя. Вот почему новомировцы искали и находили способы контакта с публикой, используя приемы аллегорий, реминисценций, подтекста, намека, иронического пересказа текста, саркастического цитирования. Рецензент с избыточным восторгом пересказывает откровенно слабый текст - в этом соединении несочетаемого крылся иронический подтекст, понять который мог воспитанный именно этим журналом новомировский читатель. Другой рецензент умилялся поступком героя в разбираемой книге. И чем глупее были поступки, тем радостнее делался тон критика. Прием «оглупления текста» великолепно срабатывал в литературных фельетонах, блестящим мастером которого была Наталия Иосифовна Ильина». «Иронический пересказ», «саркастическое цитирование», «иронический подтекст», прием «оглупления текста»...все это входит в «методологию» новомировской критики таким очень уж знакомым, определяющим специфическим свойством, как разъедающее хохмачество. На протяжении всего опуса «воспитанница» «Нового мира» восхваляет ироничность как признак высшего интеллектуализма своих героев - новомировских критиков. О, эта вечная, брезгливая, немощная ироничность, которую А.Блок (статья «Ирония») выводил из «провокаторской иронии Гейне». Тот говорил: «Я не могу понять, где оканчивается ирония и начинается небо». А эти вообще не знают, где у них кончается ирония. Что может быть более бесплодным, изнурительно-однообразным, пошлым, чем эта знаменитая ироничность.

А ведь сколько в ней сознания своего превосходства, презрения не к своим. К тем, кто и помыслить не может, что надо так хитроумно разгадывать какой-нибудь гаденький подтекст.

И это называется «литературной критикой»?! И почему этот междусобоичнк надо запускать в историю русской литературной критики?

Узнаем мы , что есть и такой «вид критики», как «тусовка», которую прямо-таки воспевает Елена Генриховна. «В литературной критике тусовка имеет немаловажное значение, поскольку объясняет во многом тяготение одних литераторов к другим, объединение их вокруг различных изданий и, естественно, определяет шкалу критических оценок. Заявляя себя в том или ином творческом качестве, писатель, как правило, хорошо знает, какая литературная «тусовка» его громко поддержит, а какая - иронически отвергнет. При этом определенная часть литературных критиков считает важным примкнуть к «тусовке» и практически в каждой свой публикации «подать знак своим»… и т.д. Да, только дитя современных «рыночных отношений» вытравляющих все творческое, индивидуальное в писателе, оставляющих в нем только голые расчеты, может с таким пониманием, участием рассуждать о торгашеской спайке литературных дельцов. Но опять-таки, почему нужно эти стаи загонять в «учебник», почти в трехвековую «историю русской литературной критики»?

Тусовка, оказывается, может быть и межконтинентальной, «подавать знак своим» можно и через океан. Вот как тусуется Елина со своими коллегами - бывшими советскими гражданами, ныне американцами Вайлем и Генисом – у нее, помните, «иронический подтекст», у этих - «эзопов язык»: «Мир, в котором эзопова словесность замещает обыкновенную, требует особого способа восприятия. Читатель становится не пассивным субъектом, а активным соавтором. Более того, читатель превращается в члена особой партии, вступает в общество понимающих, в заговор людей, овладевших тайным - эзоповым языком». А еще говорят, что не существует на свете никакого заговора.

Вообще, литературному Брайтон-Бичу повезло в «истории русской критики», «Продолжает оставаться заметным творчество П. Вайля и А.Гениса, писателей и критиков, анализирующих историю и современность сквозь призму гражданской истории». То есть, при помощи «приема оглупления», призму пресловутой «совковости» в их книге: «60-е: Мир советского человека». «В 1990-е годы зазвучал голос публициста и критика Б.Парамонова… Эта критика дразнящая, эпатирующая, заставляющая взглянуть на известные литературные факты новыми глазами! Парамонова слушают по радио, читают в книгах и журналах, знакомятся с интернет-версиями его статей». В своих известных мемуарах Ст.Куняев рассказывает, как во время его поездки в США к нему в гостиницу пришел работающий в «Голосе Америки» Б.Парамонов с просьбой дать ему интервью, на что Станислав Юрьевич отвечал, что с клеветником и подлецом он не желает иметь никакого дела. И правильно поступил, иначе и нельзя разговаривать с этим отъявленным русофобом, извращенцем, который свою патологическую извращенность переносит на исторических героев России. Не в этом ли видится Елиной привлекательность этого «дразнящего, эпатирующего» борзописца? Есть одно признание его, на котором, пожалуй, стоит остановиться для уяснения одного немаловажного вопроса. В свое время в журнале «Звезда» (1991,№1) Б.Парамонов опубликовал статью «Портрет еврея. Эренбург». Смысл ее сводится к такому заключению: «Сфера еврейства - это гений, а не культура. Можно заметить игровое, ироническое отношение евреев к их собственной культурной деятельности». Это и доказывается на примере Ильи Эренбурга, поучительность пути которого видится не в литературной деятельности, бывшей для него игрой, а в том, что он, несмотря ни на что, остался евреем!

И не такова ли роль многочисленного племени иронистов и в нашей литературе, иронистов не только по «жанру», по складу мышления, но и по отношению к своей «литературной деятельности». И вот герои Елиной - все эти ловкачи по части «иронического подтекста», «саркастического цитирования», «эзопова языка», «тусовок», «приемов оглупления» текста и т.д. - сами принимают свое «творчество» за игру, а их поклонница силком тащит озорников в «историю русской критики».

Впрочем, Елена Генриховна, столь неравнодушная к «запретному творчеству» перебравшихся в Америку генисов-вайлев-парамоновых и прочих, могла бы поинтересоваться творчеством самих американских писателей, которые пополнили бы и обогатили коллекцию любимых ею иронистов. Правда, с обратным, чем у нее, знаком. Так, в романе Томаса Вулфа «Домой возврата нет» сатирически выведен некий Свинтус Лоуган, создатель цирка проволочных кукол, бездарные, нелепые представления которого объявлены прессой величайшим открытием: «Никогда еще со времен Чаплина искусство трагического юмора не достигало в пантомиме столь несравненных высот». Есть одна любопытная черта фабрикации этого очередного гения, о котором в романе Томаса Вулфа говорится так: «И так же, как для них (Пикассо, Бранкузи, Утрилло, Гертруды Стайн – М.Л.), для мистера Лоугена и его искусства требовался особый словарь; чтобы рассуждать о них со знанием дела, нужно было владеть особым языком, в котором тончайшие оттенки становились день ото дня недоступней для непосвященных, по мере того, как критики старались перещеголять друг друга в постижении глубин и головокружительных сложностей, бесконечных нюансов и ассоциаций, порожденных Свинтусом Лоугеном и его кукольным театром».

О, этот «особый словарь», «особый язык», недоступные для «непосвященных». Стихотворец Ю.Кублановский, говоря о «простоватой, прямой, местами нравоучительной поэзии» Твардовского, добавляет, что он вряд ли задумывался над секретом «с двойным и тройным дном лирической речи». Что для самого Кублановского означает секрет «лирического дна», видно из таких его виршей: «Я тогда пред Богом выступлю, попрошусь к нему на дно». Зато стихотворцев советского периода этот знаток «дна» глумливо помещает в «советский поэтический зоопарк» (журнал «Новый мир»,2002, №7). Отправной точкой для этого «зоопарка» послужил приводимый Кублановским рассказ Д.Галковского о книгах советских авторов, «связанных с отцовской жизнью, такой же, в общем, никчемной и всем мешавшей». Отец Галковского собирал библиотеку советской поэзии, после его смерти сын, перебирая сотни сборников, стал «вырывать для смеха наиболее понравившееся». Кипа вырванных листков» составила антологию, названную Потрошителем «уткоречь» То есть говорить так, как крякает утка», «без включения мозга». Это «кряканье» Кублановский называет «продукцией Иванов бездомных».

Мне вспоминается разговор с Вадимом Кожиновым о вышеупомянутом Потрошителе. В январе 1993 года в группе московских литераторов мы были с ним в Вологде, и вот, сидя в ресторане за одним столом, я спросил у него, читал ли он, как распоясался его протеже (т.е. Галковский), требуя высечь Белова, других «деревенщиков», как крепостных. «Вот его-то и надо высечь, смердяковца!» – возмущался я. Вадим Валерианович написал что-то хвалебное об этом авторе и ему, конечно, неприятны были мои слова, но он в ответ как-то смущенно улыбался, ничего не говоря (я не раз замечал в нем эту трогательную для меня внутреннюю деликатность в «горячем» споре). Такие, как Галковский, говорят и пишут, конечно, «с включением мозга», более того, под их черепной коробкой не просто извилины, а сплошная мозговая опухоль, без единого, впрочем, живого, духовного участка, дающего жизнь мысли, чувству (к тому же этим мозговикам даже не ведомо, что средоточие духовности, высшего сознания – не их надменный мозг, а нечто иное, им не совсем понятное – сердце). Но все это не мешает им кичиться своим мозгом, и считать «Иванов бездомных» безмозглыми дураками.

И достается даже нашим гениям. Вот как разглагольствует о Сергее Есенине тот же Кублановский: «У Есенина непозволительно много неряшливого и необязательного. Есенин дал «код» легиону стихотворцев, особенно провинциальных.» (Интервью в газете «День литературы», 2003, №6). Что тут можно сказать? Когда человек понимает, любит поэзию, обладает культурой, он благоговеет перед тем, что в поэзии от Бога, так Пастернак, сам большой поэт, писал: «Есенин был живым, бьющимся комком той артистичности, которую мы зовем высшим моцартовским началом, моцартовской стихией». Пастернак сознавал недостижимость для себя этого «моцартовского начала», к которому он так стремился со второй половины своей творческой жизни. Есенин с его пронзительной искренностью затрагивает самые заветные струны русской души, выводит нас в стихию русской жизни с ее светлыми и трагическими сторонами, своим интуитивным прозрением подводит нас к тайнам бытия. Есенин стал проявителем в нас генов русскости, по степени любви к нему народа он может быть сравним только с Пушкиным.

И кто же тот «ряшливый», который так чванливо обвиняет великого русского поэта в «неряшливости»? Прочитав большой сборник Кублановского, я вспомнил такую строчку из «рождественских стихов» его друга Бродского: «Таков механизм Рождества». И то же самое здесь – о чем бы ни писал «ряшливый» – о «лирическом» ли, историческом, политическом и т.д. – все расчетливо «сделано», «подогнано», рассмотрено со всех сторон, нет ли прорех, приглажено и – механизм готов. Где же пресловутое «двойное, тройное дно лирической речи» в таких, к примеру, типичных для него стихах:

Уже светает, припозднился:

листва осыпалась дотоле.

Когда-то ведь и я родился

при Джугашвили на престоле.

И это – из «лучших стихов», опубликованных в «Антологии русского лиризма» (т.2, 2002 г.)

Двойное дно, конечно, есть: вроде бы не чужд интереса к истории России, но тотчас же ощетинивается против «державных амбиций, которые для него связаны с «параноиком Сталиным».

Наградив недавно Кублановского своей гулаговской премией, Солженицын расхвалил его «упругость стиха, смелость метафор, живейшее ощущение русского языка». Думается, что так может сказать только человек, сам отвыкший после американской жизни писать по-русски, угощающий ныне здешних читателей языковыми мутациями (о чем я подробно писал в свое время) Более объективными, пожалуй, здесь показались бы слова Бабеля в его рассказике «Ги де Мопассан»: «Бендерская писала утомительно правильно, безжизненно и развязно – так, как писали раньше евреи на русском языке». И не только «раньше». И не всегда «правильно».

В теперешнем своем положении «победителей» кублановские готовы загнать в «поэтический зоопарк» и нашего великого поэта Сергея Есенина, всерьез полагая, что им, самозванцам, пришло время царствовать не только в экономике, но и в русской классике. а что уж говорить о какой-то критике…

Но зададимся вопросом: что такое учебник? Объективное изложение материала по соответствующему предмету, в данном случае - той же истории русской литературной критики, того же периода 60-80-х годов. Например, о журнале «Молодая Гвардия», ее литературной критике существует огромная литература, как у нас, внутри страны, так и за рубежом. Обстоятельнейшее исследование «молодогвардейской критики» содержится в частности, в вышедшей в Германии, а затем в 1997 году в переводе на русский язык в Москве книге немецкого историка Дирка Кречмара «Политика и культура при Брежневе, Андропове и Черненко.(1970-1985 гг.)» выходят другие серьезные работы, пишутся диссертации о «Молодой Гвардии», ее критике. И это не случайно, ибо в течение всей второй половины 60-х годов и позднее в центре общественного внимания, идеологической борьбы была именно «Молодая Гвардия», ее патриотическое направление, вызывавшее беспрерывные нападки, преследования со стороны космополитической, официозной прессы, русофобов из ЦК партии, вроде А.Яковлева. Тот же восхваляемый Елиной «либерально-демократический» «Новый мир» тем и прославился в 60-е годы, что злобно травил «Молодую Гвардию». В «Новом мире» (1969, №4) была опубликована доносительная статья А.Дементьева, где авторы «Молодой Гвардии» (в их числе и я за статью «Просвещенное мещанства») обвинялись в «ревизионистских и догматических извращениях марксизма-ленинизма», проповеди идеологии, которая «несовместима с пролетарским интернационализмом». И за всей этой марксистской, официозно-партийной фразеологией скрывалась главная начинка статьи - ее антирусскость, обвинение молодогвардейцев в «русском шовинизме», «национальной ограниченности и исключительности», в вину «Молодой Гвардии» ставился интерес к «реакционным славянофилам», которые именовались мыслителями в кавычках. Эти же обвинения в адрес «реакционной, шовинистической» «Молодой Гвардии» повторялись в письме «От редакции», опубликованном тогда же в «Новом мире».

Статья А.Дементьева в «Новом мире» станет сценарием для другой известной статьи - А.Яковлева «Против антиисторизма», которая появится спустя два с половиной года в «Литературной газете» (15 ноября 1972 года) и повторит с еще большей оголтелостью «кредо» русофобов. Первым обратил на это внимание Ст.Куняев («Московский литератор», 12 января 1990 г.). Да и сам А.Яковлев в своей недавно вышедшей книге «Омут памяти» (М., «Вагриус»,2000)признаёт: «Моя статья, как и статья А.Дементьева, была выдержана в стиле марксистской идеологии. Я обильно ссылался на Маркса и Ленина, и все ради одной цели - в острой форме предупреждал общество о нарастающей опасности великодержавного шовинизма, местного национализма и антисемитизма. Критиковал Лобанова, Чалмаева, Семанова и других апологетов охотнорядчества». А.Яковлев навешивает ярлыки, не приводя ни одного примера, ни одной цитаты, которые бы оправдывали употребление этих ярлыков.

Годы «перестройки», «демократических реформ» обнажили подлинную суть «Нового мира», которая в 60-х годах камуфлировалась «гуманистической» демагогией. Либеральное прошлое журнала (при Твардовском) получило дальнейшее развитие в нынешнем откровенном, бесстыдном служении разбойничьим «реформам», криминальному капиталу, экспансионистскому американизму – неслучайно главным «спонсором» «Нового мира» стал Сорос.

Таковы факты. Но до них нет никакого дела упомянутой Елене Генриховне. Как нет никакого дела ей до истинной роли журнала «Молодая гвардия, ее критики – о ней даже не упоминает «новомировская воспитанница». Но отчего же до сих пор дают о себе знать отзвуки той патриотической критики? Ведь до сих пор не дает она покоя главарям «перестройки», «демократам-оборотням», судя по нынешней злобной реакции на «молодогвардейские» статьи почти сороколетней давности?

Занятая «подаванием знаков своим», Елина совершенно не касается этапных моментов в развитии литературной критики 60-80-х годов (теперь уже прошлого века). Не упоминается дискуссия о славянофильстве в 1968 году на страницах журнала «Вопросы литературы» в связи с явным симптомом новых явлений в литературе и критике 60-х годов. Ни словом не говорится о вышедших в 70-х годах в серии «Ж.З.Л.» книгах о Гончарове, Островском, Достоевском, вызвавших в печати резкие нападки на их авторов «за внеклассовость», «за отход от позиции революционных демократов». Долгое время эти книги были предметом идеологических обвинений, дискуссий (от статьи «А было ли «темное царство»?» в «Литературной газете» в марте 1980 года, «круглого стола» в «Вопросах литературы» (1980,№9) до множества других публикаций в газетах и журналах). Ни слова не говорит Елина и об истории статьи «Освобождение» в журнале «Волга» (1982,№10) по поводу романа М.Алексеева «Драчуны» – о голоде в Поволжье в 1932 году. Как известно, эта статья по инициативе тогдашнего Генсека ЦК КПСС Ю.Андропова была осуждена в специальном решении ЦК партии, как «ошибочная», и это решение стало для всех идеологических служб страны, литературных учреждений и органов, высших учебных заведений “руководством к действию”. Автор статьи подвергся обструкции (статья в “Литературной газете” в начале января 1983 года “Освобождение”... от чего?”, секретариат Союза писателей России в феврале 1983 года и т.д.). Кстати, Ю. Андропов дал указание партийному руководству Саратова (где издавался журнал “Волга”) “разобраться на месте и принять меры”. Те, уж, конечно, постарались разобраться. Местные писатели громили не только меня, как автора статьи. Но и главного редактора журнала “Волга” Н.Е. Палькина, который был снят с работы. Не могли по правилам того времени остаться в стороне от битья лежачего и преподаватели Саратовского университета. Кто из вас отличился тогда, “создатели учебника по истории русской литературной критики”?

Пусть теперь мадам Елина назовет в качестве вех какую-нибудь статью журнала “Новый мир” 60-80-х гг., о которой бы вспомнили ныне. “Попробуйте перечитать известных либералов той поры (60-х гг.), например, покойного уже В. Лакшина, – пишет критик в газете “День литературы” (июнь, 2003, № 6). – Ведь ныне его многословное прославление “идей XX съезда” невозможно читать. И не нужно”. Но с каким придыханием пишет о покойном либерале его поклонница: “Ни один из оппонентов Лакшина не мог дотянуться до заданной высоты, и отзывы звучали словно из другой эпохи, эпохи Ивана Бездомного...” Ну куда уж Иванам до “интеллектуального высотника”! В чем же “недосягаемость” этого критика? “Он любил обстоятельный, аналитический пересказ художественного текста”. Дальше этого он и не шел, разбавляя пересказ риторической тягомотиной в духе “демократических идей” XX партсъезда. В конце учебника помещен “задачник” – даны “развивающие задания” по “текстам разных авторов и разных эпох” – “от Ломоносова до наших дней”. Наиболее “важные” задания помечены “звездочками”, всего их двадцать из семидесяти и отличаются они от прочих заданий тем, что “способны пробудить самостоятельный поисковый интерес читателя и оказаться началом увлекательного исследовательского маршрута, связанного с различными направлениями в истории и теории литературной критики”. Не удостоились “звездочек” ни Пушкин, ни Белинский, ни другие русские классики, значит, “не способны пробудить самостоятельный поисковый интерес читателя” и т.д. А вот задание по Лакшину – под “звездочкой”. Чем же он “способнее” классиков? А вот чем. Приводится отрывок из его водянистой статьи-пересказа “Иван Денисович, его друзья и недруги” – о повести Солженицына. Цитируются довольно стилизованные под “народность” слова героя повести Шухова о бригаде зэков, как “семье большой”. И далее идет такое рассуждение критика: “Конечно, важную роль играет тут материальная сторона дела: при общей оплате за труд возрастает и взаимозависимость. Но возникающее в бригаде чувство трудового товарищества не сводится только к этому... Шухов принимает как закон жизни эту трудовую солидарность и – пусть это выглядит еще одним парадоксом – стихийно рождающееся чувство коллективизма. В отношении людей точно сами собой возникают черты и свойства, характерные для свободного социалистического общества...” Вот вся “мудрость” этого “развивающегося задания” под “звездочкой”. Что это, пародия на критику или головокружение от зрелища банальной “высоты”? Не говоря уже о том, как фальшивы слова о “свободном социалистическом обществе” в отношении повести Солженицына, ярого ненавистника социализма.

Вадим Кожинов назвал как-то печатно Лакшина не критиком, а телевизионным комментатором, экскурсоводом по литературе, по писателям, и это справедливо. И ничего обидного в этом нет: у человека – свое дарование, популярно-просветительское. И напрасно Владимир Яковлевич сильно тогда обиделся и навел напраслину также печатно на Вадима Валериановича (и заодно с ним на меня), как на врагов “перестройки”. В литературе, критике не должно быть места обиде, надо выбирать что-то одно: быть или модным популяризатором или немодным литературным критиком. Или витийство на телеэкране или творчество.

По такому же рецепту фабрикуются Елиной и другие критические “гении”. Приводятся слова упомянутых выше Вайля и Гениса о некоем А. Белинкове: “В Белинкове увидели еще один вариант “Нового мира”. Белинков насытил повествование множеством иронических приемов. Для создания иронического поля он применял особую поэтику, сноски, знаки препинания, скобки, многословие, буквализм, тавтологию, педантические дефиниции, абзац”. Только паразитированием на подобного рода “приемах” и может “блеснуть” в критике эта публика, вызывающая тошноту своим “иронизмом”.

Можно понять “либерал-демократку” Елену Генриховну, чем милы ей избранники ее пера, которым она отводит “персональные” лавочки в своем театре кукол (наподобие цирка проволочных кукол Свинтуса). Вот, И. Дедков, хрущевец, чокнутый на всю жизнь “демократией” кукурузника. Здесь бы и привести его “текст” на сей предмет, видно бы было, на что способны, какие “перлы гражданской поэзии” могут выдать певцы “свободы” (любимое словцо этого критика). Но дается другое: “Дедков открыто выступал против внедрения в массовое сознание понятия “русофобия”. Он говорил, что такое слово русскому мужику неизвестно. Что оно родилось в воображении литераторов, стремившихся всю сложность и противоречивость российской действительности объяснить влиянием чужеродных элементов”. Для подтверждения “мастерства” критика можно и не найти примера, другое дело – “намек”, “подтекст”, “подать сигнал своим” – как в данном случае с “русофобией”. Этим и мил критик, за это его и сажают на “персональную лавочку”.

В этой “персоналии” числятся и С. Рассадин с его “всевозможными ироническими пассажами в адрес откровенной пошлости”; и “сторонник либерально-демократических ценностей” Б. Сарнов; и В. Кардин, который “иронически строг без оглядки на авторитеты”; и Л. Аннинский с его “ядром ореха” и “парадоксами”, с его “философской антитезой” еврейской активности, энергичности и русской пассивности, вялости – в ленинской традиции “умников” и “дураков”; и И. Виноградов, который “придерживается религиозного миросозерцания”. Какого? Ведь в своем журнале “Континент” этот агитатор “разгосударствления” выступает и за “расправославливание”, считая, что традиционное православие устарело и нуждается в “прогрессивном” развитии. Удивительно, что этого “прогрессиста” поддерживал, финансируя его журнал, руководитель известного (лопнувшего после “дефолта” 1998 года) Инкомбанка Виноградов – с репутацией “православного”. Вот вам и надежда на “предпринимателей-патриотов”, не очень зрячих в вопросе, кого следует поддерживать.

Наследниками этого старшего поколения “иронистов” и “прогрессистов” представлены у Елиной их внуки – целая армада молодых “интеллектуалов” 90-х гг., дождавшихся, по ее словам “невиданной свободы”. Напрасно вы хотели бы увидеть здесь хотя бы некоторые знакомые имена даровитых русских критиков нового поколения, например, Сергея Куняева, Илью Кириллова, других. Им нет места в этой шарашке “постмодернистов”, с их “стебовым”, “клевым” жаргоном, пошлыми “интеллектуальными” вывертами. Недавно по телевидению (где-то в августе сего года) я случайно наткнулся на передачу о “вундеркиндах”. В кресле сидел, развалясь, похожий на старичка еврейский мальчик и не по детски улыбаясь, отвечал ведущему, что да! Он считает себя вундеркиндом. А рядом сидевшая мать его, с каким-то плотоядным умилением любуясь своим отпрыском, говорила, что сын ее – очень, очень талантлив, но это не мешает ему быть ребенком. Тут же “вундеркинд” спел слабеньким голоском песенку на итальянском языке, не вызвав никакого восторга присутствующих, но зато возбудив новый прилив умиления на физиономии матери. Вот с таким же плотоядным умилением говорит о своих великовозрастных критических детках Елина, выдавая за таланта посредственность. Как восторгается она фокусами своих подопечных, вроде такого: “В сборнике “У парадного подъезда” (1991) А. Архангельский аллюзивно соотносит заголовки своих статей с известными цитатами: “Чего нам не дано” (отклик на перестроечный публицистический сборник “Иного не дано”), “Только и этого мало” (сборник Арсения Тарковского “Только этого мало”), “Размышление у парадного подъезда”, “Пародии связующая нить”, “О символе бедном замолвите слово” и, наконец, перефраза печально известного заголовка статьи в “Правде”, громившей оперу Шостаковича “Музыка вместо сумбура”. Такие ориентиры на клише и цитаты недавно прошедшей эпохи, включенные в тексты литературно-критических статей, создают особенный, узнаваемый стиль девяностых”.

И эти серийные игроки именуются как “очень яркие критические индивидуальности. Эти авторы оказываются исключительно притягательными своей эрудицией, чувством юмора, игровой легкостью письма”, своим “текстом”. Кстати, слово текст повторяется у Елиной бесконечное число раз, буквально не сходит со страниц – в применении ко всем и ко всему: все одинаково “текст” – русский ли классик, художественное ли произведение или же это изобретатели “Закона инсталляции” (“когда текст состоит из суммы цитат, клише, фраз из анекдотов, высокопарных стихов из стихотворений советских времен”). Здесь и речи нет о критериях, о каких-то традиционных духовных ценностях, ни в чем нет различия и все покрывается неким “текстом”, долженствующим все смешать и устранить серьезное, осмысленное отношение к слову.

Если судить по кругу интересов “постмодернистов” (и названной поклонницы их), то в литературе нет ничего, кроме словесной игры, “тусовок”, обсуждений порнографических изделий и т.д.; что “русская классическая литература сошла со сцены”, реализм “умер”, социальность – это атавизм в литературе. Умники, видно, хорошо знают недавно принятый, подписанный Путиным Закон об экстремизме, по которому как преступление квалифицируется “разжигание социальной розни”, “вражды в отношении какой-либо социальной группы” – то есть ворья сверху до низу, ограбившего народ, его убийцы в проводимой политике. Практики геноцида – такой неприкосновенности “социальной группы”, бандитов не было и нет в законах ни одной из стран мира. И, конечно же, нынешнему режиму очень на руку, чтобы в литературе не было и помину о социальности, о настоящем положении дел в стране, об угнетенном народе, об “униженных и оскорбленных”. И “новой, демократической литературе” это явно по душе. Для той же Елиной не существует никакой социальности, раз только упоминает она это слово, иронизируя над “социальным заказом”. А вот даже такой поэт, как Блок, с его безграничным “духом музыки” призывал писателей не забывать о “социальном неравенстве” (подчеркнуто им – М.Л.). Знание о социальном неравенстве есть знание высокое, холодное и гневное” (Блок. Собр. соч. в 8 томах. М., т.6,1962г.,с.59). Тем более в наше время. Ныне как никогда современны слова Белинского “Социальность или смерть!” Тем более, что страна, народ приговорены к смерти, беспощадно уничтожаются сатанинскими силами. И может ли писатель, если он неравнодушен к России, быть не социальным?

Несмотря на “демократическую” вакханалию, затопившую страну беспредельным злом, насилием, мраком беззакония, в молодой русской литературе живы здоровые силы. Сорок лет работаю я в Литературном институте им. А.М. Горького в качестве руководителя двух творческих семинаров прозы, мне есть что вспомнить из прошлых выпусков и есть что сравнить в области творчества молодых авторов разных поколений. И я должен сказать, что у них не утрачивается, пожалуй, главное – традиции тысячелетней русской литературы, не отделимой от этики, духовности, как основы слова. Конечно, среди наших семинаристов всегда были и есть авторы разных стилистических почерков, эстетических пристрастий – от “реалистов” до “модернистов” (был “даже Пелевин”). И не было за сорок лет случая, чтобы кто-то из наших переходил в другой семинар, потому что достигалось взаимопонимание на уровне каких-то здравых, жизненных вещей, хотя, конечно, у каждого потом по-своему складывалась литературная судьба.

Здесь я коротко скажу о вышедших только за последние два года книгах моих нынешних литинститутских студентов. Но сначала о нечто текущем. Лютый русофоб Чубайс объявил вдруг себя ценителем “русских талантов”, во всеуслышание изрек, что “русская земля богата талантами менеджеров”. Они-то и приведут к процветанию Россию. Помня все прошлые злодеяния, изречения этого молодчика (“нравственностью следует пренебречь, когда речь идет о рынке” и т.д.), мы и здесь не ждем ничего нового. Оказывается, России нужны не сильная армия, не развитая промышленность, не наука, не культура, нужны ей не рабочие и крестьяне, вообще не творческие работники, а эти самые менеджеры, что попросту значит – приказчики. Этот менеджер навязывается нам уже не просто как специалист-работник, а как некий тип личности, так сказать образец для подражания, ведь от него-то и зависит наша судьба. И вот об этом менеджере рассказ студента нашего семинара Владимира Гугнина “Западня” (в его книге “Куличики”). “По утрам особнячок заглатывал своей черной пастью суточную дозу шустрых и энергичных менеджеров. Вечером выплевывал их, измученных и пережеванных, обратно на улицу”. В “Альфе Трейд” сотрудники менялись очень быстро, долгожителем был Андрей Снов, “квалифицированный специалист в области недвижимости”, трудившийся здесь уже три года. Но настал момент, когда из-за недоразумений в расчетах он вызвал недовольство начальника и утратил часть своей “железной уверенности”. “Но, что значит потерять часть уверенности? Это ни что иное, как признак волевого распада и начало утраты профессиональной пригодности И чем меньше уверенности в коммерческом сотруднике, тем меньше заинтересованность в таком сотруднике у коммерческого предприятия”.

Потеряв уверенность, герой чувствует “сбой в своем организме”, замечает в себе расстройство сознания, его преследует двойник, с ним происходят курьезные истории, и эта фантасмогоричность только заостряет психологическую подлинность состояния героя, сознающего, что значит, когда “человека спихнут на обочину и растопчут”. Этот рассказ Володи Гугнина напомнил мне на недавних похоронах поэта Виктора Кочеткова слова священника о том, как часто приходится ему отпевать банкиров, предпринимателей, все в возрасте около сорока, чуть больше – кто погиб от руки киллера, кто от “невероятной нагрузки”.

В другом рассказе В. Гугнина (“Помеха”) его героя – “дельца” преследует некий голос в мобильнике. Распад великого государства, криминальная революция, “реформы” отозвались распадом социальных, нравственных связей, помрачением массового сознания, деградацией личности. И здесь вступает в силу тот реализм, о котором говорил Достоевский, когда все, что кажется нереальным, фантастическим, иррациональным – и есть подлинно реальное, есть настоящий реализм, ибо только он и способен передать существенность явления. Голос в мобильнике не оставляет в покое его владельца – “дельца”, угрожает ему. Не голос ли это одной из жертв нынешнего криминального режима, которая вопиет к справедливости, требует возмездия? Или это голос из прошлого с остатками сознания?

Один из нынешних “модернистов”, кажется, Пьецух сочинил байку, как на кладбище тотчас же после похорон новый мертвец пускается в балагурскую перекличку с соседними могилами. Веселитесь, любители плоского “черного юмора”! И вот рассказ В. Гугнина “Чай”. К рассказчику приходят его друзья, с одним он играет блюз (“как на том, последнем концерте”), другой из “авторитетных хулиганов” вызывает его на драку, не имея уже от губительных уколов прежних сил. Пожилой сосед, похвалив хозяина за вкусный чай, с достоинством бывшего сварщика рассказывает, почему инопланетяне посылают к земле летающие тарелки, а не гигантские корабли. Так за разговором проходит время, и только по неожиданным отдельным фразам мы догадываемся, узнаем, что этих людей уже нет в живых. Как бы исчезает черта между реальным и призрачным и то щемящее чувство, которое испытывает рассказчик при этой странной встрече с ушедшими из этого мира, из “нашей хищной жизни” передается и читателю.

Назову книги других моих литинститутских студентов, дающие возможность судить о каких-то характерных чертах нашей действительности. Автор повести “Фиктивный брак” Александр Егазаров пошел на уступки коммерческому издательству, потребовавшему от него “остренькой” завязки (рынок книжный в ходу!), но главное осталось – судьба выбитого из жизненной колеи человека, ставшего жертвой нынешнего беззакония, сохранившего в себе, несмотря ни на что, моральное здоровье. Молодой прозаик Алексей Серов живет в Ярославле. Работает там на заводе, пишет о молодых рабочих, трудовой молодежи в сборнике повестей и рассказов “Семь стрел”. Представьте, трудовая молодежь еще не совсем исчезла из нашей жизни (еще не убитое наследие трудовых советских времен!), хотя о ней вроде бы и забыла нынешняя литература. А молодые герои Алексея Серова – не просто “работяги”, а люди мыслящие, вбирающие в себя полноту бытия, чуткие и к тайнам его. Как один из них мучится вопросом: почему люди забывает страдания – не только чужие, но даже и свои. С автором повести “Человек числа четыре” Анной Зверевой я не во всем согласен, не со всеми “духовными формулами”. Но здесь подкупает поиск героем своего места в современном мире, нравственное самоопределение человека. Творчески одаренный герой-литератор, мечтающий о славе, проходит через мытарства, соблазны “нового времени”, попадает в сети банкира, хотящего сделать его своим слугой, орудием зла. Но оказывается, денежный сатанизм не всегда может срабатывать. Дает явную осечку, когда имеет дело не с рабами, а с людьми, для которых жизнь есть что-то повыше, чем идолопоклонничество перед золотым тельцом, так не разменивает герой этой книги веру своих предков на доллары банкира. И не зависит ли судьба России, ее будущее от того, сумеем ли сохранить души живыми в этом наступившем у нас мертвом царстве всеобщей купли-продажи?

В своей повести “Жребий” Людмила Коссовская показывает, какой самопожертвенной, жертвенной может быть женская любовь даже и в наше растленное время. Героиня повести молодая учительница едет на Север, к осужденному мужу и там, поступив на работу в здравпункт, начинает новую жизнь, радуясь и мучась редкими свиданиями с мужем, своим терпением надеясь дождаться лучших времен. Удивительно, что Людмила Коссовская, автор повести, сама отправилась на Север, в те места заключения, куда приехала ее героиня – отправилась туда, чтобы воочию увидеть подлинную обстановку лагерной местности. Вот почему такое правдивое впечатление производит описание увиденного и переживаемого героиней.

И совсем иной опыт жизни, другая область наблюдений – в книге Марины Анашкевич – о журналистке, пришедшей к трезвому взгляду на суть нынешней прессы. Недавно выпускник моего семинара известный прозаик Евгений Богданов подарил мне свой только что вышедший сборник повестей и рассказов “Облава”. В одноименном рассказе встречаются на толкучке профессор и когда-то слушавшая его лекции бывшая студентка, вынужденные с “перестройкой” что-то продавать, чтобы выжить: вместе со всеми они подвергаются облаве, разгоняются как преступники, “нарушители порядка”. И невольно в обобщающем смысле воспринимается название рассказа: это облава, направленная на всех честных людей, на весь народ. В послесловии своего сборника автор пишет: “Пройдут годы и те, кто выживет, будут вспоминать нынешнее лихолетье, как бредовый сон. Оглянувшись, они не поверят воспоминаниям: да полно, да разве было такое с нами? Изыди, прошлое! А мы, живущие в нем, отзовемся из-под могильных плит: привет, счастливцы! Здравствуйте, в радости!”

Удивительная все-таки штука, русская литература! Сам Патриарх говорит, что ныне идет организованная, спланированная война, направленная на уничтожение русского народа, Русской православной церкви. И мы можем спросить: не прямое ли дело пишущей братии – разжигать святую ненависть к нашим лютым врагам? Вот и здесь: “нынешнее лихолетье, как бредовый сон”. И тут же: “Здравствуйте в радости!” Ну да пусть “в радости”. Не скажешь же, что не живет это. Может быть, это и тоже способ сопротивления – всем тем, чем душа жива. Вот опубликованные в самое последнее время в журнале “Наш современник” рассказы моих студенток: “Крыжовник” Натальи Хапковой; “В приходской библиотеке” Светланы Рыбаковой; повесть “Федосеев и Фидель” Ольги Шевченко. Сколько здесь живой восприимчивости к тому хорошему, что было в жизни их отцов и дедов; к свету верующих душ; к оригинальному в народном характере, хотя та же Ольга Шевченко в другом рассказе описывает жестокость опустошенной морально сегодняшней молодежи. Сильное впечатление производит рассказ Евгении Гюнтер о смерти матери, о том, что значила она в ее жизни.

Из поступивших в этом году студентов хочется особо сказать о Константине Алексееве. Его рассказ “Расплата” – о наших офицерах и солдатах, воюющих в Чечне. Как живые стоят в глазах комбат Корчагин и его друг командир роты Горячев, верность воинскому долгу трагически сталкивается в них с пониманием предательства “долбанных правителей”. Рассказ проникнут тревожной атмосферой непредсказуемости ситуации, поведения не только боевиков, но и “своих” чеченцев, жертвой коварства которых и становится комбат. Автор рассказа успел побывать только на двух наших семинарах, придя после этого на кафедру творчества, он сказал мне, что послезавтра отправляется на три месяца в Чечню. В Грозном не так все спокойно, как сообщают в прессе, там он будет в группе по зачистке, придется участвовать и в других операциях. Смотрю на него уже не как на молодого писателя, а как на лейтенанта, который уже далек от нас. Сам я гораздо более молодым (в семнадцать с половиной лет) отправлялся на фронт, на передовую, но ведь для него это другая война, не то, что для нас была Великая Отечественная. Бывают моменты, когда не до праздных слов, больше говорит молчание. Стряхнув с глаз задумчивость, Костя быстро достает из сумки книгу – в знакомой мне обложке, просит подписать ее. Как неуместна в эту минуту моя какая-то книга, рука не поднимается, но чувствуя его ожидание, я открываю обложку моей книги “В сражении и любви” и подписываю: “Дорогому Косте Алексееву, с верою в твоё литературное будущее и в твою благополучную судьбу”.

Вот где она, жизнь, и где омерзительна всякая игра в литературу.

Михаил Лобанов


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"