На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Критика  

Версия для печати

Голос

И разве назовёшь его тихим?

Владимир Смык в современной русской поэзии – имя негромкое. Да и кто в ней сегодня громок? Если уж и Юрий Кузнецов покинул нас под зловещее, но по-своему весьма красноречивое молчании «литературной общественности», то это что-нибудь да значит.

Дело вовсе не в том, что поэзия в наши дни потеряла голос. Ближе к концу первого десятилетия нового века радостно обнаруживать раз от разу, что она, хотя и стала у себя на родине почти невидимой и неслышной, но, как и в иные времена, живёт своей напряжённо-плодоносной сокровенной жизнью. Настолько сокровенной, что, возьмись кто-нибудь за составление обзора или реестра её нынешних имён и событий, всё получилось бы с промахами, далеко от полноты. Будто само явление не испытывает надобности себя любыми способами обозначать, выставлять на обзор. И даже предпочитает жизнь смиренную, скрытническую. Что, естественно, в свой час вызывает беспокойство у тех, кто его, явление, прозевал по недостатку любознательности. Или по своей спеси.

– Хочет петь? Обойдётся, – небось, не Карузо, –

Подмигнул обвинитель суду.

Но судья был не строг и свидание с музой

Разрешил мне два раза в году.

 

Но за это и срок намотал мне по полной –

Вплоть до самого смертного дня…

Я с годами смирился, и труд подневольный

Тяготит уже мало меня.

 

И давно полюбил бы я мёртвую воду,

Сросся намертво с серой тюрьмой,

Если б славная дева один раз в полгода

Не вносила кувшин с ключевой.

Ну, что, спрашивается, поделать с таким вот смиренным поэтическим исихазмом? А он, между тем, живёт из века в век, переходит из эры в эру. Или совсем просто – от одного современника к другому. От автора – к неизвестному, но, несмотря ни на что, чаемому читателю.

Читатель мой... А впрочем, где Вы, мой

читатель? Состоится ль наша встреча?

Мой смутный путь, как вехами, отмечен

безвременьем, пропадом, немотой…

 

Хоть я позвал Вас не затем, чтоб вдруг

разжалобить, но все же... Вашей данью

поэту будет пусть не состраданье,

но понимание того, что всё вокруг –

 

счастливое, несчастное, грехом

терзаемое, праведное, тенью

мелькнувшее, сверкнувшее лучом,

нетленное, подверженное тленью –

 

одно. Мы все – одно. Хоть суета

житейских попечений отдаляет

нас друг от друга, то, что разделяет,

не всемогуще...

Впрочем, когда это написано – о «Карузо», о читателе? В каком времени живёт или даже жил автор? Тут ведь у него и дева-муза, и мёртвая вода, и кувшин с чудодейственной живой? И лишь по одному, двум оборотам, словам   определяешь: это совсем про нас –   «срок намотал мне по полной», «пропад»… И то, что старые, привычные, всегдашние слова вдруг являются в совершенно свежем, напряжённом синтаксическом закруте: «счастливое, несчастное, грехом терзаемое, праведное, тенью мелькнувшее, сверкнувшее лучом, нетленное, подверженное тленью – одно».

Владимир Смык не подвёрстывает события своего мира под сиюминутность. Он, как говорил Николай Гумилёв, «вежлив с жизнью современной». Но не более того. Потому что живёт во всегдашнем. В том, что было, бывало, есть и будет. Живёт так и не считает, что эту свою всегдашность нужно декларировать. Ведь   в с е г д а   и есть подлинное   местопребывание поэзии. Событие по имени «Выхожу один я на дорогу» было всегда, несмотря на то, что есть его твёрдая дата – 1841 год. «Древо, насажденное при исходищах вод» – это всегда было. И «я встретил вас, и всё былое» всегда происходило на свете. И «ты будешь доволен собой и женой, своей конституцией куцей» тоже, как ни покажется странно, случалось всегда. А «клён ты мой опавший, клён заледенелый» – разве это не всегдашнее?

Такое   в с е г д а   невозможно изобрести, под него нельзя подделаться. Оно или пульсирует или отсутствует. Где оно, там поэзия дышит, такой уж у неё объем лёгких. В любой «современности» (особенно в такой прагматичной, корыстолюбивой, как нынешняя российская) ей тесно, она начинает задыхаться и ищет спасения в родной среде всегдашнего, вечного.

Вот почему есть своя логика в том, что в книгу «избранного» Владимир Смык наряду с циклами лирики вечных тем включает громадную по объёму поэму-мистерию «Путешествие в библиотеке». Её герой, попав однажды в заглавное книгохранилище страны, волей-неволей отправляется в необычайное везионерское странничество по векам и странам, гостит в неохватном для ума кругу литературных героев, мировых идей, мифологических персонажей, но ближе к концу событий лица и реалии этого   в с е г д а   начинают заметно оттесняться персонажами супер-современными. Среди них – Эксперт, Технолог, Юрист, Экономист, Политтехнолог. О том, насколько актуальны темы этих собеседников, говорит хотя бы монолог Юриста:

Жить, не предав хотя бы раз, нельзя:

Союзника, жену, коллегу, друга…

Предательство – великая стезя!

Кто, кто, скажите, большую заслугу

 

Имеет перед обществом, чем тот,

Кто, не боясь судов и пересудов,

Презрев любви постыдный предрассудок,

Расчетливо и ловко предает?

 

Кто так велик, как он, Искариот?

В тимпанах доброгласных, гласе трубном

Хвалите все его слюнявый рот,

Во тьме кромешной отыскавшей губы

 

Учителя. Хвалите без конца

В органах и кимвалах восклицанья,

Хвалите в лицах – вы для подражанья

Достойней не найдете образца.

Как видим, даже и такого пошиба злободневность вынуждена за аргументом обращаться в кладовую мировой поэзии, в том числе евангельской, пародируя, извращая её великие смыслы на свой циничный лад.

Автор признаётся, что работал над этим мистерийным действом не одно десятилетие. А читатель, дочитав до конца, вправе предположить: события поэмы и ещё могут быть продолжены – за счёт ближайшего будущего, с его новыми ликами и личинами. Разве такая вероятность противоречит канону поэтического   в с е г д а?

Верный этому столбовому канону, Владимир Смык в своей лирике снова и снова возвращается к старым и, вроде бы, совершенно немодным сегодня темам русской поэтической традиции: природные стихии, деревья, птицы, звёзды. Так и в названиях: «Тополь», «Роза и гром» «Соловей», (он же «Император»)…

Каркнули было вороны, но, черствая, сразу

Буря их крик отшвырнула, и не было с ней

Сладу, казалось, нигде. Вдруг пригоршню алмазов

Бросил в меня из своей купины соловей.

 

В мире, что и пожелай – не придумаешь жестче,

Где не теряет дорогу один лишь из ста,

Пел соловей - билось сердце горячее рощи.

Голос сиял ослепительно, не опаляя куста.

В этой одической старомодности тяжеловесных дактилей, безусловно, есть подспудный вызов и упрёк. Он адресован тем, для кого вечные темы, образы и ритмы – давно изжитый хлам. Нет же, не спешите, оглянитесь, та красота и мощь, те природные дары – разве они все исчерпаны? – будто предупреждает поэт. – Они и нас переживут. Как переживёт всех нас старинная дорога, просёлок, привольной лентой своей подсказывающая, что земля по-прежнему не плоска, но выпукла, и что мы – на планете. Что каждый древний путь, шлях – это память, длящееся и для нас предание:

                       … Телега

в село свернула. О, село

малороссийское, везло

тебе на лихолетья: следом

 

шли разоренье, мор, война;

иной вдовы убогой хата

такими былями богата,

каких седая старина

 

не помнит; здесь душа иная

идет по мукам столько вёрст,

что хватит ей дойти до звёзд,

а может, и дойдёт – кто знает?

С широким, свободным дыханием, свойственным здесь чувству, мысли и самому речевому строю Владимира Смыка, мы встретимся ещё на многих других страницах его книги. Может быть, осязаемей всего оно слышно в стихотворениях, обращённых к Чёрному или, как сам автор уточняет напоследок, «К Русскому морю».

Ветер кинулся прямо на грудь и лицо облизал,

Встрепенувшись, подняли акации радостный шум.

Взволновалось и море – и двинуло вспененный вал.

И, вздохнув полной грудью, ему я навстречу шагнул.

 

Принимай мой глубокий поклон, осиянная зыбь,

Как ты здравствуешь, сила без меры и ширь без преград?

Всем я сердцем люблю твой могучий свободный язык,

Потому что он нашему русскому – брат.

 

Донесли ведь не зря твое русское имя века.

Чем и волны твои не седые в степях ковыли?

Облака проплывают. Плывут и плывут облака

Над твоею равниной, что русской равнине сродни.

Здесь, образ, дополняясь, как почти всегда у поэта, обертонами   (море – степь – равнина – язык), вырастает до уровня высокого символа. И разве назовёшь такой голос тихим? Да, он прошёл долговременное испытание тишиной. Но прошёл не напрасно. Рано или поздно подобные события нашей поэзии просто обязаны быть расслышаны и по достоинству оценены русским слухом.

Юрий Лощиц


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"