На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Критика  

Версия для печати

«Путь широкий…»

О Кольцове – своими словами

Да, о Кольцове можно говорит только так – своими словами. Потому что говорить по-другому просто не имеет смысла. Все выверенно-ученое уже сказано, акценты расставлены, написаны горы книг. Я не критик, не литературовед, но стоит ли об этом жалеть? Ведь Алексей Кольцов принадлежит не только литературе. Это явление народной жизни, причем не усредненно-абстрактной европейской, а именно русской. С присущей ей необъяснимой для человека иной культуры неотстранённостью от всякого страдания, широтой натуры, прочной укоренённостью в земном – и неистребимым порывом к небесному. И всякий, кто осознает себя частью русского имени, не может не осознавать, не чувствовать сердцем своего кровного родства с поэтом.

Я родился полтора века спустя, но вырос в степи, в русской степи, на краю того же воронежского простора. Мое детство, так не похожее на детство Кольцова, впитало в себя извечные нехватки и прорехи крестьянского бытования, запах честного пота и знойную, июльскую пыль с колючей осотовой остью. Нас разделяло только время, но все остальное роднило: равнина, простор этот неоглядный, поля, овраги, синеющая вдалеке размытой утренней дымкой пойма. Да разве только это?

Черный ворон, тяжело вминающий крылья в серую вату предосеннего степного неба…

Долгая январская вьюга, перехватившая пуповину большака – затем лишь, чтобы вынести погодя село к просветленно-синему родительскому небу, как крепко спеленатого, пахнущего снежным молоком младенца…

Ползущая по утреннему, тугому, в крупных крапинах росы листу огородной щирицы божья коровка, – вестница неохватно-просторного, доброго, синеокого степного дня…

А саднящие вечерние мозоли на руках, которые хочется, утишая жжение, тронуть легонько языком?

А запах вынесенной только что из полутьмы конюшни сбруи, сыромятного ремня, крутого лошадиного пота?

Конечно, поэт – это стихи. Но только ли строки, длинные или короткие рядки букв-зернышек, дивно проступающих сквозь белую-белую, как намывной донской песок, ниву-пашенку? Или, быть может, и то, что там, за ними; и то, что вырастет из них? Зацветет, заколосится, вздрогнет-зашумит юными голосами, молодыми мечтами, горячей кровью самой?

Там, за буквами-зернышками Кольцова, судьба такая знакомая: душа ранимая, чуткая и горячая, рвущееся к горнему сердце – и серые, равнодушные дни, обстоятельства, тяжкой острожной городьбой заступающие не только даль, но и само солнце.

  И лишь порой – редкие солнечные лучи, пробившиеся случайно сквозь ту извечную городьбу: книжная лавка, чтение, друг Сребрянский (Серебрянский).

Первая любовь – зоренька-свет Дуняша, так скоро заслоненная черной тучей расчетливой человеческой подлости, пропавшая в донских степях, но не сгасшая, не забытая.

Станкевич, издание книги, при жизни первой и единственной, дружба с Белинским…

Но рядом с этими солнечными полосками еще нестерпимее горькая повседневность: дела торговые, трудное, безденежное строительство дома, кредиты, закладные, тяжбы.

Непонимание, а порой и предательство близких. Играющая с поэтом, как кошка с воробышком-перволётком, болезнь: то отпустит, даст надежду слабую, то снова перехватывает дыхание, лишая последних сил. В его письмах к Белинскому последних лет сквозит тоска и надежда, но явственнее звучит первая. Кольцов понимает, что из паучьих пут торговой своей повседневности-полунужды ему уже не вырваться.

И все же в лирическо-песенном выплеске его души так мало жалобы, печалования над собой. Почти вся лирика Алексея Кольцова – печаль и удаль, необоримая воля широкого, глубинно-русского национального чувства. Иначе откуда бы взялись эти строки, в которых личное лирического героя («Не плачь, Грунюшка») так мало значит перед общим, неизбывным, неоглядным:

«В края дальние

Пойдет молодец,

Что вниз по Дону,

По набережью,

Хороши стоят

Там слободушки!

Степь раздольная

Далеко вокруг,

Широко лежит

Ковылой-травой

Расстилается!

Ах ты, степь моя,

Степь привольная,

Широко ты, степь,

Пораскинулась,

К морю Черному

Понадвинулась».

Какой размах, какая сдержанная мощь, какая нежность неизреченная в этих напевных строках, «ковылой-травой» льнущих к Родине. Трудно поверить, что это не вершина поэтической речи, не сама поэтическая истина, а лишь приближение к ней. Кажется, что здесь можно если не поставить точку, то хотя бы помедлить, перевести дух, элегически обозревая «степь раздольную». Но не таков Кольцов (а может, то, что ведет его?). И вот уже летят – не слева-направо, перу подвластные, а справа-налево, блистающей полоске стали вслед – строки, коим суждено жить, покуда звучит на свете русская речь:

«Раззудись, плечо!

Размахнись, рука!

Ты пахни в лицо,

Ветер с полудня!

Освежи, взволнуй

Степь просторную!

Зажужжи, коса,

Как пчелиный рой!

Молоньей, коса,

Засверкай кругом!

Зашуми, трава,

Подкошонная;

Поклонись, цветы,

Головой земле!»

Скажите, можно ли полнее, точнее, яснее и глубже выразить смысл и волю русскости? Мне кажется, что нет.

Критики, чем-то похожие на средневековых алхимиков, неустанно пытаются разглядеть, выделить таинственное «вещество поэзии». Они растирают поэтические строки в пыль, взвешивают, смешивают, выпаривают. Как всякое научное знание, это занятие благое, нужное: ведь должны же мы, наконец, объяснить, почему иногда (очень редко!) обычные, даже порой не совсем «правильные» слова («молонья», «подкошонная»), сойдясь вместе, становятся вдруг музыкой, тайной. Но в то же время – возможно ли истолковать эти строки, если они давно уже сами стали степью и небом, и звоном, и шелестом, и русской судьбой?

Если они встретили меня в детстве, взяли за руку и повели – к родной земле, к людям, живущим на ней, к себе самому – притихшему, переполненному восторгом и мукой, непослушными губами пытающемуся подобрать мелодию еще не рожденного слова.

  Если мне, человеку давно уже немолодому, все еще веет в лицо «ветер с полудня» – свежий, хранящий от жара и остуд, влекущий к труду и преодолению ветер поэзии…

Прочел недавно в одной из воронежских газет нечто вроде этого: «Кольцов – это наш всероссийски известный бренд, и мы должны научиться его в полной мере использовать». Да, рачительно мыслят люди. По-хозяйски. Разве это плохо? И все же словцо это – «бренд», ставшее нынче вполне обычным, разговорным – в таком контексте показалось мне не только чужим, но и чуждым, обидным.

Разве Алексей Васильевич Кольцов – всего лишь торговая марка, под которой нам легко будет выдать за сокровища пустеющие эти, бурьяном обметанные земли, замусоренные поймы и мелеющие реки, все нравственные вывихи наши? Разве можем мы так поступить? Да и выдать – перед кем? Перед чужими? Перед ловчилой и вором, ищущими очередное «поле чудес», чтобы поскорее зарыть в землю свои неправедные денежки – да не просто зарыть, а непременно с прибылью! Полно, да знаем ли мы слово Кольцова, помним ли?

«У чужих людей

Горек белый хлеб,

Брага хмельная –

Неразымчива!

Речи вольные –

Все как связаны;

Чувства жаркие

Мрут без отзыва…»

Нынче на смену боли и страсти, заключенным в поэтической строке, все чаще приходит слоган – примитивный, прилизанный хлыщ в стильном прикиде. Он – фантом, у него нет души, но многих ли это смущает?

«Жажда – все…», «Голосуй, а то проиграешь», и так далее, и тому подобное. Примитивные штампы, клише, ежедневно, ежечасно вбиваемые в голову. Не наше, чужое, но цепляется за память, как прибрежная череда за рукав: попробуй потом выбери. Откуда это пошло, кем придумано?

И вспоминается мне почему-то строка известного современного стихотворца, гулкая и вроде бы значительная, тысячи раз цитировавшаяся, бездумно разобранная пишущим людом на заголовки в сотнях вариаций. Повторяем, даже не пытаясь вдуматься: поэт – больше, чем поэт… да возможно ли? Ведь поэт – настоящий, Божьей милостью – это Вселенная; разве может быть она больше или меньше чего-то, тем паче – самой себя? А выше, «больше» неё только Творец. Уж не Ему ли пытается уподобить себя ( именно себя, чего уж тут лукавить) тот стихотворец – да, одаренный, но уж слишком заласканный властью, привыкший постоянно тереться о ее штанину носитель «гордого духа гражданства»? А мы и обрадовались: ну как точно сказано. На самом деле сказано не точно, а всего лишь броско. Вполне в духе жанра, который условно можно назвать эстрадно- шумовым. Не из него ли вышли все эти сегодняшние пустоватые реалти-шоу, вырос этот навязчивый слоган, пытающийся вытеснить живую человеческую речь?

А вот Кольцову никаких словесных подпорок, обоснования собственного поэтического величия никогда не было нужно. «Раззудись, плечо», – и идет он, Косарь, затравевшим степным угором: ноженьки мочит в росе земной, лбом горячим небесный ветер трогает. И свершается, будто само собой, дело вечное: ложатся под косой выспевшие травы, ложатся светло: не пропадая – земле кланяясь. И занимается дух – то ли от сбитой косой цветочной пыльцы, то ли от идущего навстречу широкого света, то ли от тихого касания милосердного того ветра небесного, незнакомого и – родного до щемящего горева в груди, до просветленных слез. И сквозь слезы те светлые проступает, как в зыбучем июльском мареве, теснится, наплывает что-то почти неразличимое, но верное, доброе, ждущее и зовущее нас.

Вот она, поэзия – истинная, врачующая сердце и возвышающая душу. Разве ей взмыслится требовать себе чего-то большего – власти ли, славы, признания собственной исключительности?

В стихотворении Кольцова с неслучайным названием «Путь» лирический герой, добрый молодец, у которого «много дум в голове//, много в сердце огня», с горечью говорит:

«Путь широкий давно

Предо мною лежит;

Да нельзя мне по нем

Ни летать, ни ходить».

Но почему же? Да все потому, что « на путь – по душе -// крепкой воли мне нет». Попросту говоря, страшно ему, добру молодцу, на путь тот ступить. А вот автор, неприметный в ряду других воронежских мещан, презренным ремеслом занятый прасол Кольцов, казалось бы, навсегда был лишен такого пути. Не было у него «много слуг и казны», да что там – не было ничего, кроме таланта, веры тихой и любви к горькой своей Родине. И ведь решился он без всякого раздумья «на погибель идти – // песни петь соловьем». И – ценою жизни – нашел «путь широкий» – свой, единственный, русский путь. Впрочем, почему свой, разве только свой? – наш путь.

Низкий поклон тебе, путеводный Поэт…

Александр Нестругин


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"