На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Критика  

Версия для печати

Хранитель нежности

Памяти И.А.Гончарова

 

Пошли, Господь, свою отраду

Тому, кто жизненной тропой

Как бедный нищий мимо саду

Бредет по знойной мостовой.

Ф.И.Тютчев.

Моя подлинная встреча с творчеством Ивана Александровича Гончарова произошла в зрелом возрасте, когда мне уже минуло тридцать пять лет. Я пытался читать его произведения и раньше, но каждый раз останавливался, не преодолев и двух десятков страниц. До тридцати пяти лет в моем внутреннем мире, несмотря на то, что я читал очень много самой разнообразной литературы, была абсолютная монархия Федора Михайловича Достоевского, и, естественно, образно говоря, никакого мирного и равноправного сосуществования Родиона Романовича Раскольникова и Ильи Ильича Обломова я допустить не мог. Много позже я понял, что если Достоевский может быть воспринят, в той или иной степени, уже в юном возрасте, то для Гончарова требуются зрелые лета. Не случайно ведь, что все главные герои Достоевского совсем молодые люди, от двадцати до двадцати семи-восьми лет, а большинству главных героев Гончарова за тридцать. И если в шестнадцать-семнадцать лет мне чрезвычайно интересен был Родион Романович, не на много перешедший двадцатилетний рубеж, то, конечно, понять и воспринять тридцатитрехлетнего Илью Ильича я был не в состоянии.

Когда кто-нибудь из моего ближайшего окружения пытался положительно высказываться о творчестве Гончарова, особенно о романе "Обломов", с моей стороны всегда следовал яростный отпор, типа: "Как можно серьезно говорить об этом лентяе, обжоре и алкоголике"?! Впервые моя железобетонная непоколебимость в отношении творчества И.А.Гончарова дала трещину на одном из ученых советов НИИ школ РСФСР, где я работал в лаборатории преподавания истории старшим научным сотрудником. То была начальная пора перестройки с характерным для нее резким и открытым размежеванием русской интеллигенции на патриотическую и либеральную части. В нашем НИИ тоже образовались соответствующие группировки. Либеральная была значительно больше и сплоченнее. Это неудивительно, потому что еще задолго до перестройки педагогическая нива была облюбована различными маргиналами. Само слово "патриотизм" рассматривалось тогда как синоним отсталости и застоя. Естественно, такие понятия как нравственность, традиция, духовность воспринимались нашей либеральной педагогической тусовкой с непрекрытым презрением и брезгливостью.

Моим постоянным оппонентом был один из сотрудников лаборатории МХК (мировая художественная культура), удивительно внешне похожий на Бориса Немцова. Как можно догадаться, обоюдных симпатий мы не испытывали, скорее наоборот – демонстрировали непрязнь. Например, однажды на юбилее директора мы оказались за столом, как нарочно, друг против друга. Он, по словам В.Высоцкого, "весь извертелся на пупе", изрекая всякие остроты, анекдоты и пошлости в адрес "темного русского народа", делая при этом вид, что не замечает моей персоны. Потом все-таки не выдержал, резко повернул голову в мою сторону и, глядя в упор, продекламировал: "Не люблю людей с близко посаженными глазами. Это признак вырождения". Я не захотел оставаться в долгу и немедленно парировал: "Терпеть не могу чернявых и кучерявых".

На том памятном ученом совете я делал доклад на тему "В.О.Ключевский о роли нравственного воспитания". После доклада началась дискуссия и, разумеется, двойник Бориса Немцова оказался, говоря футбольным языком, на острие атаки команды противника. Говорил он долго и яростно, мне казалось, что из его черной, блестящей шевелюры вот-вот посыпятся искры. Он громил традицию, заявлял, что его "коробит словосочетание – духовно-нравственные ценности" и т.п. Все это было для нашей патриотической группы уже привычно, так что мы даже начали скучать. И вдруг центрфорвард противоположной команды сделал финт, который сразу заставил меня очнуться. Он вдруг закричал, даже почти завизжал: "Терпеть не могу, ненавижу Обломова!" Я, естественно, задал ему вопрос, а причем здесь Обломов. Ответ человека, похожего на Немцова, меня буквально потряс, мяч попал в девятку наших ворот: "Да вы все такие", – сказал он. Я, честно говоря, растерялся. Меня, презирающего Обломова, вдруг назвали его именем и назвал не кто-нибудь, а мой идейный, непримиримый противник. Подобное никак не укладывалось в мою тогдашнюю жизненную схему. Сами понимаете, что, придя домой, я немедленно достал с полки "Обломова" и начал читать: "В Гороховой улице, в одном из больших домов... лежал утром в постели, на своей квартире, Илья Ильич Обломов. Это был человек лет тридцати двух-трех от роду, среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица... Во всем лице теплился ровный свет беспечности. С лица беспечность переходила в позы всего тела, даже в складки шлафрока".

Да какое же все это имеет отношение ко мне ("да вы все такие"), – думал я. И какой же контраст с моим любимым Федором Михайловичем и его, одержимым идеей и противоположным всякой беспечности, Родионом Романовичем Раскольниковым: "Проснулся он желчный, раздражительный, злой и с ненавистью посмотрел на свою каморку". У одного в глазах беспечность, у другого злоба и ненависть. Сегодня, спустя много лет с того памятного дня, я размышляю, почему же мой оппонент из НИИ не сказал тогда что-нибудь, вроде: "ненавижу Раскольникова, вы все раскольниковы". Ведь Родион Романович, казалось бы, гораздо опаснее. Да чего там сравнивать! Как может быть вообще опасен для сотрудника лаборатории МХК человек, у которого "душа так открыто и ясно светилась в глазах, в улыбке, в каждом движении головы, руки. И поверхностно наблюдательный, холодный человек, взглянув мимоходом на Обломова, сказал бы: "Добряк должен быть, простота!"

Что здесь могло обеспокоить человека, похожего на Бориса Немцова? Странно, не правда ли? Другое дело встретить на улице Родиона Романовича, в котором накопилось "столько злобного презрения"; "желчная злая улыбка змеилась по его губам"; "ему гадки были все встречные, – гадки были их лица, походка, движения". Очень интересно сравнить внешний облик и одежду того и другого. Гончаров: "Как шел домашний костюм Обломова к покойным чертам лица его и к изнеженному телу!" Достоевский: "Он был до того худо одет, что иной, даже и привычный человек посовестился бы днем выходить в таких лохмотьях на улицу..." Есть еще две детали в одежде сравниваемых пенсонажей, которые имеют, как мне кажется, символическое значение. У Обломова "был халат из персидской материи, настоящий восточный халат без малейшего намека на Европу, весьма поместительный, так что и Обломов мог дважды завернуться в него". А увидев Раскольникова, один пьяный "крикнул ему вдруг, проезжая: "Эй ты, немецкий шляпник!" – и заорал во все горло, указывая на него рукой... Шляпа эта была высокая, круглая, циммермановская, но вся уже изношенная, совсем рыжая, вся в дырах и в пятнах..."

Мягкий, бесформенный халат, послушно повторяющий все движения тела хозяина как бы олицетворяет собой безыдейность и отсутствие всякой целеустремленности у Обломова, его полную внутреннюю свободу, в то время, как циммермановская немецкая шляпа Раскольникова вполне сопрягается с его одержимостью западной идеей господства над "тварью дрожащей". Возможно, что ни Гончаров, ни Достоевский не думали о таком значении аксессуаров своих геров, но, будучи гениальными художниками, оказались удивительно точны даже в самых мелких деталях.

Об Обломове Штольц говорит: "Какой ты добрый, Илья!" А Раскольников, словно бешеный, "просто наплевал бы на кого-нибудь, укусил бы, кажется, если бы кто-нибудь с ним заговорил". Так почему же в глазах двойника бывшего нижегородского губернатора опасен человек, у которого "лежание... было нормальным состоянием"? Ведь совершенно нелогично ненавидеть и бояться расслабленного, неспособного ни к какому активному действию человека. Логично как раз бояться человека, который может плюнуть или укусить! Получается, что мой оппонент знал о русской жизни нечто такое, о чем я даже не подозревал. Неожиданно я поймал себя на мысли, что, окажись мы тогда один на один в пустой комнате, могли бы действительно друг друга оплевать и искусать. То есть по внутрнему душевному устроению, несмотря на полную идеологическую несовместимость, мы были очень схожи. И вот, пожалуй, первый урок Ильи Ильича: важнее любой идейной позиции – душевное устроение человека.

К Облмову приходит журналист Пенкин "очень худощавый, черненький господин, заросший весь бакенбардами, усами и эспаньолкой". Он предлагает Илье Ильичу прочесть статью, разоблачающую пороки общественной жизни. Обломов наотрез отказывается. Пенкин настаивает, говорит о том, что все в обществе чрезвычайно заинтересованы этой статьей. Илья Ильич отвечает на это: "Да пускай их! Некоторым ведь больше нечего и делать, как только говорить. Есть такое призвание... Зачем это они пишут, только себя тешат". После ухода Пенкина Обломов жалеет его: "...кипеть, гореть, не зная покоя, и все куда-то двигаться... Когда же остановиться и отдохнуть? Несчастный!" Таких диалогов русская литература до Гончарова не знала. У других русских писателей, и больших и малых, мы обнаруживаем жесткое сплетение и противоборство мнений и воль. У Достоевского, например, все герои, как показал М.М.Бахтин, находятся в постоянном диалоге между собой, проявляют активность в нем. Этот диалог отличается огненностью, страстностью. Обломов же как бы выключен из всякого диалогического общения. Контакты Ильи Ильича с другими происходят без какой-либо инициативы с его стороны Его возмущает даже само слово "другой". Когда слуга Захар пытается мотивировать необходимость переезда Ильи Ильича на новое место жительства тем, что другие, дескать, тоже переезжают, это чрезвычайно расстраивает и возмущает Обломова: "Я совсем другой – а? Погоди, ты посмотри, что ты говоришь!.." Итак, другие приходят к Облмову сами и он вынужден с ними общаться.

Если рассматривать Обломова, исходя из концепции Бахтина, то получается, что Илья Ильич завершенный, т.е. не способный к развитию тип, поскольку развитие, движение возможны только в активном диалоге с другим. А здесь другой полностью исключается. Но вдруг неожиданно открывается: да, Обломов завершен и, казалось бы, никакого интереса вызывать не должен. Но в том-то весь и секрет, Обломов вроде бы завершен и в то же время неисчерпаем. Здесь мы имеем дело с какой-то иной завершенностью, а не с завершенностью посредственности. Чего бояться обычного обжору, любителя выпить и поспать? Так в чем же, уже в который раз спрашиваем, опасность Ильи Ильича? Да вот в этом ответе Пенкину на предложение почитать статью: "Чего я там не видал" и нежелании "кипеть, гореть, не зная покоя", а также в сочуственном возгласе, адресованном пенкиным и немцовым всех времен: "Несчастный".

Действительно, что можно сделать с таким человеком? Нельзя победить того, кто не борется. Написав последнюю фразу, я вспомнил, что где-то уже читал что-то очень похожее. Ну, конечно же, это китайский мудрец Лао-цзы (VI в. до Р.Х.). И хотя сам Гончаров весьма критично пишет о Китае в своих восточных зарисовках, резко отрицательно относится к учению Конфуция, тем не менее связь мировоззрения Обломова с восточным миропониманием (помните персидский халат!) вообще и с учением Лао-цзы в частности, на мой взгляд, несомненна. Все-таки не надо забывать, что мы Евразия и в произведении гениального художника это не может так или иначе не отразиться.

Интересно, что Лао-цзы, считающийся учителем Конфуция, очень заметно отличался от последнего. Например, если Конфуций утверждал, что добро надо делать только тем, кто добр по отношению к тебе, то Лао-цзы учит, что надо делать добро и тем, кто причиняет тебе зло. Конфуций остался в пределах китайского варианта ветхозаветного сознания, создав своеобразную законническую церемониальную систему, в то время как его учитель вплотную подошел к принятию Новозаветной истины. В Лао-цзы нет ничего законнического, он свободный человек, по духу напоминающий греческого мудреца Сократа. Да простит меня взыскательный и строгий читатель, но иногда мне кажется, что, родись Лао-цзы в ХIХ веке, он непременно был бы православным и походил на нашего Илью Ильича. Китайский мыслитель несомненно стоит в ряду тех великих языческих мудрецов, которые вместе с библейскими пророками промыслительно готовили обветшавший мир к приходу Сына Божьего, Господа нашего Иисуса Христа.

Лао-цзы проповедовал идею недеяния (неделания), невмешательства в ход быстротекущей и постоянно меняющейся жизни. Но это не было проповедью равнодушия и бездействия, как например в буддизме или у йогов. В неделании Лао-цзы предполагает колоссальную, но незаметную внешнему глазу особую внутреннюю активность. И уж, конечно, внешняя бездвижность, которую отстаивал древний философ, ничего общего не имеет с ленью, как кому-то может показаться. Это совершенно иной тип воли, непонятный западному сознанию, которое во главу угла ставит внешнее волевое действие, внешнюю активность. Но русскому сознанию весьма близко по духу учение великого китайца и здесь нет никакого противоречия с Православием.

Например, Лао-цзы считал, что мудрый не должен покидать место своего жительства, потому что гоняющийся за внешними впечатлениями на самом деле только теряет способность понимать жизнь и самого себя. Разве не близко это русскому человеку и в частности нашему Илье Ильичу? Вспомним, как его напугало и взволновало предложение слуги Захара переехать на новое место. В этой связи нельзя не обратить внимание на удивительную по глубине характеристику Обломова, данную автором романа: "Лежанье у Ильи Ильича не было ни необходимостью, как у больного или как у человека, который хочет спать, ни случайностью, как у того, кто устал, ни наслаждением, как у лентяя: это было его "нормальным состоянием". Мне решительно непонятно, почему большинство литературных критиков отождествляют Обломова с понятием лень.

Конечно, читатель вправе спросить, что это вы все про Обломова, а где же про самого Гончарова? Во-первых, дорогой читатель, о самом Гончарове уже столько написано, что вряд ли я могу добавить что-то новое, а во-вторых, без "Обломова" Гончаров не стал бы, на мой взгляд, тем Гончаровым, каким знает его мир. Без "Обломова" Иван Александрович никогда не вошел бы в ряд самых великих писателей не только русской, но и мировой литературы. Гончаров без "Обломова", как Сервантес без "Дон Кихота". Поэтому и понять мир Гончарова можно прежде всего через Илью Ильича. Для меня Гончаров и Обломов – это практически один и тот же персонаж, чего не скажешь о Достоевском и любом из его героев. Кто-то из филологов, вероятно, не согласится с таким подходом, но данная статья и не является литературоведческим исследованием, это прежде всего личное впечатление и ассоциация на тему творчества Гончарова. Моим любимым писателем по-прежнему остается Достоевский, но моим любимым литературным героем, не скрою, стал незабвенный Илья Ильич – и спасибо за это моему идейному противнику из лаборатории МХК. Я перчитываю этот роман каждое лето и с годами он становится мне все ближе. Если Достоевский вошел в мое сердце ошеломляюще стремительно, словно кто-то резко открыл дверь, отделяющую сумрачную комнату от яркого дневного света, то Гончаров с Обломовым входили тихо, медленно, почти незаметно.

Достоевский – это ярчайший поток света, который неожиданно и мгновенно озаряет все вокруг и прогоняет кромешную тьму. Гончаров – нежное, трепетное свечение, которое не сразу и заметишь, но, заметив, уже не можешь от него оторваться. Творчество Гончарова нужно душе, как почти неслышно журчащий и прозрачный ручей, текущий в лесах русской глубинки, как детский незамутненно-доверчивый взгляд, как нежная целомудренная девичья улыбка, как все то, что составляет для нас понятие "тихая моя Родина". Так вот чего так боялся человек из лаборатории МХК! Так вот в чем заключен подлинная сила! И Иван Александрович Гончаров оставил нам Илью Ильича Обломова, как стража у русских ворот, как воина. Да, да, Обломов – воин, он хранитель и рыцарь нежности. Как здесь не вспомнить Лао-цзы, суть учения которого было в том, что "мягкое побеждает твердое".

В критике уже обращали внимание на имя и отчество Обломова, на то, что няня читала маленькому Илюшечке сказание про величайшего русского богатыря Илью Муромца. Конечно же, здесь не случайное совпадение.

Россия живет сейчас, по словам Л.Н.Гумилева, в период надлома, который характеризуется прежде всего духовно-нравственным упадком, ярким выражением которого является современное искусство, особенно кино. Складывается такое впечатление, что все силы ада брошены на то, чтобы задавить в человеке все трепетно-нежное, доброе и высокое. Посмотрите, какой "идеал" мужчины и женщины предлагает современная киноиндустрия. Мужчина – это сильный, наглый и грубый самец, независимо от того, "хороший" он или "плохой", полицейский или бандит. Женщина отличается теми же качествами. Речь у нынешних киногероев пестрит бранью, нецензурщиной, словно лают, а не разговаривают. Все действие, как правило, разворачивается вокруг огромного кейса с долларами. А мы, как всегда, "впереди планеты всей" и "творчески" развиваем эту линию. Недавно у нас появились телешоу под названием "Алчность", "Слабое звено", суть которых сводится к тому, чтобы задавить ближнего, алчно, ненавидя другого, урвать свой кусок, предать товарища. Я не удивлюсь, если в ближайшее время у нас появится какое-нибудь токшоу под названием "Вожделение" или что-нибудь в этом роде. Людей заставляют признать, что смертный грех – это норма жизни.

Но откроем "Обломова", то место, где автор пишет о мыслях Ольги: "Ведь это судьба, назначение любить Обломова? Любовь эта оправдывается его кротостью, чистой верой в добро, а пуще всего нежностью, нежностью, какой она никогда не видала в глазах мужчины". Да разве может быть таким настоящий мужчина по нынешним меркам? Где же твердость, бесстыдная наглость, воля и все такое прочее?

А это разве мужское поведение? "Я посягал на поцелуй с ужасом – думал он (Обломов – А.Ш.), – ведь это уголовное преступление в кодексе нравственности, и не первое, не маловажное! Еще до него есть много степеней: пожатие руки, признание, письмо..." "Но в душе у него теплилась вера в дружбу, в любовь, в людскую честь, и сколько ни ошибался он в людях, сколько бы ни ошибся еще, страдало его сердце, но ни разу не пошатнулось основание добра и вера в него. Он в тайне поклонялся чистоте женщины, признавал ее власть и права и приносил ей жертвы".

Читая эти и другие строки романа, чувствуешь, будто со "знойной мостовой" попал в прохладный, наполненный свежим ароматным воздухом сад, недвижно лежишь на мягкой изумрудной траве, и мысль тихо-тихо замирает в неохватной синеве над головой. Невольно вспоминаются строки Ф.И.Тютчева, вынесенные в эпиграф. Да, творчество Гончарова дарит нам отраду (удивительное русское слово!), столь дефицитную в наше страстно-знойное время.

Не всем, даже самым великим писателям удается создать образы, которые вызывали бы мгновенные ассоциации у большинства людей, в том числе и мало приобщенных к культуре. К числу таких образов относятся гоголевский Хлестаков, лесковский Левша, пушкинская Татьяна и, конечно же, наш Илья Ильич. Я затрудняюсь назвать кого-нибудь еще. Л.Н.Толстой и Ф.М.Достоевский сами стали такими образами, породив понятия "толстовство" и "достоевщина". Но все-таки самыми "ходовыми" словами-понятиями в нашей повседневной жизни являются несомненно "хлестаковщина" и "обломовщина". Внутренние недруги русского народа придумали фразу, ставшую крылатой: "Два Ильича погубили Россию, Ленин и Обломов". С первым Ильичем все понятно, комментариев не требуется, но причем же здесь второй? Губить может только тот, кто стремится к активному действию, к установлению справедливости в том виде, как он ее себе представляет. Внешне активный человек всегда в той или иной степени вторгается в ход жизни и нередко привносит в нее катастрофический диссонанс. Поэтому-то Церковь устами преп. Амвросия Оптинского учит нас: "Гляди на себя и довольно с тебя", т.е. занимайся не внешним переустройством мира, а прежде всего своей душой. В романе мы нигде не видим осуждающего и обличающего Обломова, а жалеющего, сочувствующего видим постоянно. Если он и обличает и как бы осуждает, то не конкретных людей, а сами пороки. В этом смысле, как это ни покажется кому-то странным, Обломов дает нам пример православного отношения к окружающим. Преп. Амвросий Оптинский говорил: "Никого не осуждай, никому не досаждай и всем мое почтение". Разве Илья Ильич не следует этому принципу?

Есть замечательное русское слово "доброжелательность", его этимология проста – желание добра. Мы зачастую можем посочувствовать человеку, даже пойти на определенную жертву ради него или на серьезный риск. Но вот часто ли мы бываем просто доброжелательными – не больше и не меньше? Не гораздо ли чаще пребываем мы в желчно-раздраженном зложелательном состоянии? Как нелегко нам подчас просто и открыто улыбнуться человеку, сказать ему лишь ласковое, нежное слово. А Илья Ильич имел этот дар в таком избытке, что просто поражаешься. Интересно в этой связи вспомнить, как Обломов в разговоре со Штольцем представляет себе свою будущую семейную жизнь: "А тут то записка к жене от какой-нибудь Марьи Петровны, с книгой, с нотами, то прислали ананас в подарок или у самого в парнике созрел чудовищный арбуз – пошлешь доброму приятелю к завтрашнему обеду и сам туда отправишься..." Да что же здесь особенного, скажет кто-нибудь из читателей, подумаешь – послать арбуз к другу, а потом его с этим же другом еще и съесть. Это что подвиг, жертва? Да в том-то и дело, что нет тут ничего особенного, дорогой читатель, но вот в этой неособенности вся суть. Попробуйте, проживите в таком доброжелательном, благодушном (еще одно прекрасное русское слово) внутреннем расположении хотя бы один день, да что там день, хотя бы один час, и вы поймете, что быть всегда доброжелательным есть подвиг и жертва. Посчитайте, сколько раз в день вам хочется если не укусить или плюнуть в ближнего, то сказать: "какая же он все-таки скотина". А наш Илья Ильич не желает терять благодушия, доброжелательности и безмятежности (опять напрашивается сравнение с Раскольниковым, который одержим мятежом). Поэтому так трудно заманить Обломова на какое-нибудь светское рандеву. Обломов говорит Штольцу: "Не нравится мне эта ваша петербургская жизнь!.. вечная беготня в запуски, вечная игра дрянных страстишек, особенно жадности, перебивания друг у друга дороги, сплетни, пересуды, щелчки друг другу..." Не так ли и в нашей сегодняшней жизни и, чего греха таить, зачастую и между православными людьми?

Теперь возникает вопрос, в состоянии ли слабый, безвольный человек не участвовать в суетной светской жизни, не разделять ее глупой веселости и пустой болтовни. Для меня очевидно, что только человек с сильным характером, с несгибаемым нравственным стержнем способен к такому неучастию (недеянию). Давно известно из опыта православной аскетики, что на воздержание от какого-то внешнего действия или поступка требуется гораздо больше внутренних сил, чем на его совершение. Более того, воздержание с православной точки зрения и есть подлинный поступок. Говоря языком Лао-цзы, недеяние требует значительно большей силы воли, чем деяние. Не случайно, например, в народе говорят: "Слово серебро, молчание золото". Персидский поэт Омар-Хайям пишет: "Язык мне дан один, а уха два, чтоб больше слушать и беречь слова".

Помните, Обломов говорит болтуну Пенкину: "Некоторым ведь больше нечего и делать, как только говорить". У Лао-цзы читаем: "знающий молчит", т.е. воздерживается. Но, конечно, самые удивительные слова в этом отношении мы находим у апостола Иакова: "И язык – огонь, прикраса неправды, язык в таком положении находится между членами нашими, что оскверняет все тело и воспаляет круг жизни, будучи сам воспаляем от геенны" (Иак. 3,6). Последние слова "воспаляет круг жизни" поразительны. То есть от невоздержания в слове, от праздного, пустого слова воспаляется окружающая жизнь. Обломов же не желает бросаться словами, мы нигде в романе не видим его празднословящим. Если же Илья Ильич говорит, то это всегда точно, по делу, исполнено глубокого смысла или мягкого юмора. Нигде мы не обнаруживаем Илью Ильича, занимающегося и саморекламой, что было так свойственно людям его круга. "Самоистуканство", говоря святоотеческим языком, абсолютно чуждо Обломову. Вот еще один урок Ильи Ильича. Нельзя не отметить и такую черту характера Обломова, как естественность. Илья Ильич всегда остается самим собой, никогда не актерствует, не пытается кем-то казаться.

Некоторые современные ревнители благочестия могут возразить: "Да, Обломов без сомнения добрый, воздерживается от общения с дурными людьми, но ведь он же, мягко говоря, большой любитель поесть и попить. Вспомните описание его трапез. Разве похож он на воздержника"? Ответить хочу рассказом из древнего "Патерика". В одном из монастырей был монах, который спал на мягкой постели. Один из братии спросил авву (старца) этого монастыря, почему они спят на жестких подстилках, а этот на мягкой. Старец ответил, что остальные насельники монастыря выходцы из простого народа и привыкли к бытовым трудностям, в то время как этот монах – бывший вельможа, из родовитой и богатой семьи и он никогда не спал на жестком. Святитель Игнатий Брянчанинов говорил, что Бог зрит на обстоятельства, место и время, в которых пребывает и спасается человек. И мы, естественно, оценивая того или иного человека, должны учитывать это в первую очередь, иначе обязательно впадем в законничество, не имеющее никакого отношения к реальной жизни. Так в каких же обстоятельствах, времени и месте протекала жизнь Ильи Ильича? Он был дворянином, барином и по его собственному признанию "ни разу не натянул себе чулок на ноги". Тем удивительнее его доброта и неразвращенность. Многие ли из его среды и воспитанные так же сохранили в себе благородство и честь? Обломов жил в дореформенное время, до отмены крепостного права. Вспомните, что творили в то время многие баре со своими крепостными и вообще с людьми "низкого звания". А Илья Ильич этот порядок вещей по сути отвергает. Он по своей природе не может презирать другого человека. И, наконец, место, где проживал Обломов, Петербург, никак не способствовал воспитанию благочестия. Поэтому в положении Ильи Ильича вряд ли можно было достичь большего. Давайте спросим самих себя, что стало бы с нами, окажись мы в сходных условиях жизни. Да, Обломов любил поесть и попить, но людей он никогда "не ел"! Так что же важнее?! А у нас, православных, не бывает ли иногда наоборот?

Кстати, скажу совсем неожиданное, у Обломова можно, как ни странно, поучиться умению есть и пить. Все это Илья Ильич делает удивительно эстетично, никогда, обратите внимание, не доходя до свинского состояния и, выпивая, остается в том же доброжелательном и незлобливом состоянии души. Попробуйте так!

Конечно, в романе мы находим иногда Обломова в раздраженном, ворчливом настроении, но никогда это раздражение не переходит у него в злобу или расчетливую жестокость. Все это периферийно, не сущностно. И в конечном счете в нашей памяти остаются удивительные слова Андрея Штольца, посвященные Обломову. Кстати, слова эти убедительно доказывают, что никакой противоположности, внушаемой нам со школьной скамьи, между друзьями Андреем и Ильей нет. Более того, сказанное Штольцем характеризует его как удивительного русского человека. "Новый русский" того времени, каковым изображают Штольца большинство критиков, такого сказать не смог бы: "...что в нем (Обломове – А.Ш.) дороже всякого ума: честное, верное сердце! Это его природное золото... Ни одной фальшивой ноты не издало его сердце, не пристало к нему грязи.., пусть волнуется около него целый океан дряни, зла, пусть весь мир отравится ядом и пойдет навыворот – никогда Обломов не поклонится идолу лжи. Его сердце не подкупишь ничем, на него всюду и везде можно положиться. Многих людей я знал с высокими качествами, но никогда не встречал "сердца чище, светлее, проще..."

Как здесь не вспомнить опять преп. Амвросия Оптинского: "Где просто, там ангелов со сто, а где мудрено, там ни одного".

Никогда человек из лаборатории МХК не простит Штольцу этих слов и никогда Андрей Иванович не подаст руки Борису Ефимовичу. И сегодня, когда весь мир, как пророчески сказал Штольц, "отравился ядом" и пошел навыворот, когда большинство человечества уже поклонилось идолу лжи, не поучиться ли нам стойкости духа и подлинному мужеству у Ильи Ильича?!

Я, кстати, никогда не видел, чтобы православные пастыри и педагоги обращались в своей воспитательной деятельности к творчеству Гончарова. Полагаю, что это большое упущение, ибо роман "Обломов" – одна из самых христианских книг в мире. Вообще значение хорошей художественной литературы в деле христианского воспитания у нас недооценивается. Между тем всем известный подвижник благочестия Нового Света иеромонах Серафим Роуз, будучи предельно строгим аскетом, в ряде случаев предлагал новообращенным американцам перечитать "Пиквикский клуб" Ч.Диккенса. Мотивировал он это тем, что сначала следует попытаться стать такими же простыми и добрыми людьми, как мистер Пиквик и его друзья, а потом уже браться за святоотеческую литературу. Надо заметить, что проза Диккенса по духу и нравственной ясности весьма напоминает прозу Гончарова. И еще об одном свойстве "золотого сердца" Ильи Ильича говорит Андрей Иванович – о "голубиной нежности", т.е. о кроткой, тихой нежности. Впрочем, какой же еще она может быть? Ведь нежность – одно из выражений евангельской любви, без которой тщетна наша вера. Ты можешь поститься по самому строгому монастырскому уставу, бить по тысяче поклонов в день, носить пудовые вериги, но если не будет в твоем сердце "голубиной нежности", все напрасно!

На мой взгляд, Обломов самый русский образ в отечественной литературе. Я понимаю всю спорность подобного утверждения. В данном случае под русскостью Обломова я имею в виду полное отсутствие в нем европеизма. Характерно, что Илья Ильич нигде в романе не говорит по-французски, хотя прекрасно знает этот язык.

Народность Обломова, как мне кажется, ярко проявилась в его семейной жизни. Есть в романе удивительный женский образ – Агафья Матвеевна Пшеницына, ставшая матерью сына Ильи Ильича – Андрея. Это простая женщина из народа, полюбившая Обломова так, как умеют любить только русские женщины, до полного самопожертвования. Ее образ находится как бы на периферии книги, но сколько в нем света, нежности, умилительности! И, конечно, встреча Ильи Ильича с Агафьей Матвеевной не случайна, как было показалось Штольцу, на недоумение которого – "эта женщина, что она тебе" – Обломов твердо, по-мужски отвечает: "Жена!" Подобное тянется к подобному... После смерти незабвенного Ильи Ильича Агафья Матвеевна "проторила тропинку к могиле мужа и выплакала все глаза... Она никому не жаловалась. Никто не знал, каково у ней на душе". Каждую неделю безутешная вдова приходила в кладбищенскую церковь "молиться и плакать" о любимом муже. Какое счастье для мужчины, когда у него есть такая супруга! И как понятно, что именно Обломов удостоился этого счастья...

Илья Ильич – мощный волнорез, о который раскалываются русофобские волны. Этот волнорез не сдвинешь, не взорвешь, не растворишь. Он будет стоять, точнее, лежать до самого конца и никакие алхимики из лаборатории МХК, сколько бы ни трудились, ничего поделать с ним не смогут. В свое время тибетские колдуны из третьего рейха не разглядели в Илье Обломове Илью Муромца, не догадались, что мягкое и нежное в конечном счете всегда одерживает победу над твердым и грубым. Как тут не вспомнить Блока: "Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет в тяжелых, нежных наших лапах"! Верю, что так будет и впредь.

У каждого из великих русских писателей есть своя ключевая особенность. Если попытаться охарактеризовать ее одним словом, то я сказал бы так: Ф.М.Достоевский – глубина, Л.Н.Толстой – широта, Н.В.Гоголь – тайна, Н.С.Лесков – язык, И.А.Гончаров – нежность. Низкий поклон Ивану Александровичу за этот драгоценный подарок.

"Обломов, увидев давно умершую мать, и во сне затрепетал от радости, от жаркой любви к ней: у него, у сонного, медленно выплыли из-под ресниц и стали неподвижно две теплые слезы".

Священник Александр Шумский


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"