На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Библиотека  

Версия для печати

Последний вечер в Красненьком

Документальный рассказ

Гроза в последние вечера июля находила несколько раз. То с юга, со стороны села, то с юго-запада – прямо на Калиновский лес. Тучи, темные до черноты, с бездонными просветами на заходящее солнце, будто огромные валуны, ворочались, толкались вдали и, наконец, яростно сшибались. И тогда яркие золотые зарницы вспыхивали и освещали землю, притихшую, чутко прислушивающуюся к высокому рокоту каждым своим стебельком.

Большой двухэтажный дом, лесной дворец Раевских, казалось, тоже беспокоился. В печных трубах тонко, монотонно попискивало. Ласточки откуда-то снизу, из-под балкона, выскакивали и прятались в гнездах, прилепившихся над резными наличниками окон и дверей и под резным, вокруг всего деревянного дома, карнизом. Прятались ласточки, выжидали, но потом снова нетерпеливо бросались вниз, к ромашковой поляне, в сад, по тополевой аллее парка – к Хопру. А там, на берегу, “темный дуб склонялся и шумел”. Это Ленивый дуб. Раскидистый, густой и по-стариковски скрипучий.

Сергею говорили, что берег – излюбленное место Раевских. В тени опрятного шестисотлетнего дерева размещалось их семейство и многочисленные гости. А ныне в гостях он, Сергей. Только в гостях у Юлия Ивановича Крейцера, управляющего имением, и его дочери Елены, Лели, московской ученицы Сергея. Ему отвели одну из ста комнат, уютнейший уголок на втором этаже. В этом, 1901 году, он приехал в мае, когда в открытые окна залетали и падали на пол, на рояль, в плетеное кресло лепестки вишен и яблонь. И вот – июль, отцвела липа. “И мне уже двадцать восемь”.

Сергей вспоминает, что о своем возрасте стал думать с тех пор, как ему подарили в Москве Левко, черного ушастого леонберга. Еще совсем недавно глаза у щенка были безнадежно глуповаты и забавны. А теперь Левко серьезный, мудрый пес. “Стало быть, возраст иной, а с ним... и все остальное”.

И еще Сергей вспоминает: впервые в Красненькое он приехал в позапрошлом году, то есть – аж в девятнадцатом веке. Тогда у него не было выбора. Вернее, выбор был, он мог поехать в Ивановку, что в Тамбовской губернии, и его звали туда, но “мне кажется, что родные... меня не любят (кроме отца, который там не живет). Звали для приличия”. Впрочем, это мимолетный наговор, из-за неровного характера и часто меняющегося настроения. Просто ему надо было уединиться, “потеряться” и подождать: “А станет ли она искать?”.

Так он оказался в Воронежской губернии, в Новохоперском уезде, в имении, дотоле ему неведомом.

Она – не стала его искать.

Она – Верочка Скалон. Он узнал ее, когда ей исполнилось пятнадцать лет, а ему шел восемнадцатый. За необыкновенную впечатлительность сестры дразнили Верочку “Психопатушкой”, в то время новомодным словечком. А Сергей всех трех сестер стал величать “генеральшами”: их отец, Дмитрий Антоныч Скалон, был генералом. Скалоны часто гостили у родственников в местечке Пады, что в двадцати верстах от Ивановки, имения родителей Сергея. С первого же дня знакомства вольно или невольно он стал следить за ней. Сообразительная, смешливая и в то же время застенчивая и наивная, она ему нравилась все больше и больше. Ему хотелось постоянно быть рядом с ней. И все же приходилось часто исчезать: он вынашивал свой первый концерт для фортепиано с оркестром. А музыку подсказывали шум деревьев, птичьи трели и... одиночество.

А когда часть за частью будущий концерт выливался на бумагу, когда в такие моменты он почти ничего не замечал вокруг, через окошко протягивалась к нему тонкая рука с пригоршней крупной садовой земляники или в полутьме раскрывались перед его лицом маленькие ладошки с фосфорически светящимися огоньками светлячков. Он все бросал и уходил с ней. И теплые, доверчивые руки Верочки лежали на его больших ладонях.

А потом – все в путь. Сестры Скалон уехали в Петербург, где они жили с родителями в одном из корпусов конногвардейских казарм, а Сергей вернулся в Московскую консерваторию. Теперь уже десятилетней давности его письмо, он знал об этом, хранилось у Верочки. Он писал сестрам: “Давно порываюсь написать вам, хорошие, дорогие генеральши... Почему-то мне кажется, что вы стали ко мне гораздо холоднее, что ваши петербургские бароны начинают вытеснять из вашей памяти воспоминания о бедном странствующем музыканте...”.

Он всегда обращался сразу ко всем трем сестрам, но между строчками умела читать одна Верочка, да он и хотел бы обращаться только к ней. Но это было невозможно. Еще при первой встрече со Скалонами Сергей часто слышал имя – Сергей Толбузин. Молодой и преуспевающий нижегородский помещик, этот Сергей Толбузин был другом детства барышень Скалон, и уже тогда родители Верочки это имя произносили при “странствующем музыканте” с важной и многозначительной улыбкой.

С годами подозрения Сергея подтвердились. И где бы он ни встречал Верочку, всюду сталкивался с гвардейским офицером Толбузиным, с белокурым господином в визитке, весьма учтивым, но малоразговорчивым. И всегда не одна, Верочка смотрела теперь на Сергея с доброй, грустной и немного виноватой улыбкой.

Но он еще надеялся и чего-то ждал. Особенно в Красненьком. В последнем послании он зачеркнул почти все, оставив: “Очередь твоя. Найди меня, или...”.

Она – не стала его искать.

Был лишь один человек, которому он мог не высказать что-то прямо, но кто его сразу бы понял. Это Наташа Сатина, двоюродная сестра Верочки, очень любившая музыку и только что окончившая Московскую консерваторию по классу фортепиано. В 1899-м Наташа неожиданно по пути заехала в Красненькое и сама вручила ему свое неотправленное письмо. И в этой же комнате он прочел: “Верочка Скалон вышла замуж...”.

“Ну, вот и молодец! – вдруг явилась мысль. – По крайней мере -предельная ясность: решительный шаг, и все прошлое к чертям. Не как некоторые – “любят меня только потому, что я музыкант, а не будь я музыкантом, они бы на меня и внимания не обратили”.

И эту незваную мысль он долго пытался удержать на поводу, словно коня-спасителя. Так долго, что ему хватило сил казаться веселым за ужином. Он даже над чем-то смеялся, по обыкновению обхватив руками затылок.

Да и хозяева: степенный, рассудительный, но не лишенный чувства юмора Юлий Иванович Крейцер; брат Лели, балагур и весельчак, обладатель весьма приятного тенора Макс Юльевич; помощник управляющего, сразу и крепко привязавшийся к Левко, Ананий Григорьевич Сидоров; и, конечно же, Леля, его единственная ученица, это юное, милое существо, готовое на все смотреть его глазами, обо всем судить его суждениями, уже сейчас видящее в нем великого композитора и любую слабость его расценивающее как признак истинной гениальности... – все старались создать ему обстановку безмятежную, творческую, домашнюю. Они ни о чем не догадывались.

Одной Леле любящее сердце ее подсказывало: он страдает, он одинок, он кем-то отвержен. Ибо зачем его преследует и преследует тема судьбы из Пятой симфонии Бетховена! И никогда прежде она не представляла, что еще т а к можно “читать” Бетховена, и не слышала т а к о г о исполнения. А когда она случайно подслушала целиком уже здесь написанный им (на стихи Апухтина) романс “Судьба”, она поняла: сердце ее не обманывает. И Сергей не знал, какими горькими девичьими слезами оплакано рождение его новой вещи.

После ужина он поднялся к себе. И снова и снова не перечитывал, а всматривался в строчки Наташи: “Верочка Скалон вышла замуж...”. Он и прежде замечал за собой: волнует его не факт, не событие, не следствие чего-то непоправимого, а какая-нибудь незначащая деталь. И это надолго. Так случилось и тут: “А письма? Что она сделала с моими письмами? Где они?”.

Крейцеры по-деревенски рано ложатся спать. И дом быстро затихает. Как только такой момент наступил, Сергей – осторожно, чтобы не греметь сапогами, нащупывая ступеньки – одну, другую, третью... – в потемках спустился по витой лестнице, бесшумно прошел по коридорчику, вот и дверь. Откинул крючок, и звездная августовская ночь пахнула в лицо, а расстегнул ворот рубашки – и лесная прохлада, покалывая, побежала по всему телу. Ему нравится его неизменное летнее одеяние – сапоги, рубашка навыпуск, просторные брюки, шелковый поясок с кисточками и белая чесучовая фуражка. А страсть – об эту пору полежать да поразмышлять на охапке свежего сена!

Тогда он ушел через парк, по спуску, выложенному булыжником, добрался до мостика, что перекинут над ручьем, вытекающим из Шилова озера, слева, и впадающим в Хопер. В этом недальнем пути на мостике он выкурил, наверно, десятую папиросу. На берегу сразу же нашел чудесную копешку. Но так и не улегся, а все ходил и ходил, то и дело зажигая спички и прикуривая. А на почтительном расстоянии следовал за ним его верный Левко.

“Не странное ли совпадение: Пушкин и Лермонтов тщательнейшим образом нарисовали дуэли, и оба убиты на дуэлях. Я написал “Алеко”. И вот сам как мой Алеко. А Шаляпин был в Петербурге неповторим. Вся опера будто специально для него писана... Что же она сделала с письмами?”.

После он узнал – она их сожгла.

И об этом Сергей узнал все здесь же, в Красненьком, куда приехал и в 1900-м. Непонятная и необъяснимая сила влекла его сюда. Здесь хорошо писалось. Не сразу поддававшиеся или только начатые вещи находили быстрое и точное решение или удачно завершались. И происходило это скорее всего потому, что в имении Раевских он был желанным гостем, близким и высоко чтимым человеком. Над Хопром легко дышалось и светло думалось и при таких обстоятельствах, при которых в другом краю даже срединной России ему все представлялось бы в темном цвете и казалось безвыходным.

А еще – здесь была Леля Крейцер. И была она почти в возрасте Верочки Скалон, в том самом возрасте, когда Сергей впервые увидел Верочку и так долго не может забыть. Вольно или невольно он теперь ищет ее черты в чертах Лели. И находит их. Понимает, что обманывает себя. Но и обман ему отраден и утешителен.

Сегодня Леля составила для него длинный вопросник, отвечать попросила экспромтом и ничего не утаивая. Он согласился.

– Ваш любимый поэт?

– Лермонтов.

– Композитор?

– Чайковский.

– Писатель?

– Чехов.

– Художник?

– Левитан.

– Если бы Вы были писателем или художником, о чем бы Вам больше всего хотелось рассказать?

– О русской природе.

– Ваш самый горький час?

– У Толстого, когда он сказал, что Бетховен – вздор...

– Ваше любимое занятие?

– Сейчас – делать петухов из бумаги.

– Желанный дом для Вас в Москве?

– Третьяковская галерея.

– Чего Вы боитесь?

– Озерной воды. От нее моя лихорадка. Это Наташа внушила.

– Ваша оценка Вашего Второго концерта для фортепиано с оркестром и Второй сюиты для двух фортепиано?

– Вообще, Елена Юльевна, все у меня пока просто дрянь.

– Неправда, Сергей Васильевич! – Леля даже заикаться начала от волнения. – Сюита – вступление, вальс, тарантелла, романс – это звучит удивительно! Так и Наташа считает. И что же, по-вашему, я переписывала не сюиту, а... Я не нахожу слов...

– Сдаюсь. Помня о ваших трудах и мучениях, говорю: тут что-то сносное, кажется, есть. И ничего не таю: есть только потому, что и вы причастны к сюите.

– Пошли дальше.

– С удовольствием.

– Куда бы Вам очень-очень хотелось поехать?

– На Цейлон.

– Это голубая мечта?

– Голубой цвет терпеть не могу. А Цейлон – да, моя постоянная мечта.

– Когда Вы были близ Генуи, какое место в России Вам вспоминалось?

– Красненькое.

– Это правда?!

– Истинная правда. Я там чуть не задохнулся. От безветрия и одиночества. И вспоминал Красненькое, беговые дрожки и вас...

Лелин вопросник порадовал Сергея. Порадовал, потому что он видел, как искренне счастлива была целый день его ученица. Сам он – грубоватый внешне и от природы замкнутый (увы, эта замкнутость его же раздражала больше всего!), – сам он не умел выразить ей, как приятна ему ее, может быть, первая увлеченность. Но он, предмет ее увлеченности, понимал: если он сейчас неосторожно поддастся охватывающему и его чувству, будет поздно.

Рядом с ней не столь острой показалась ему боль от потери Верочки. Он простил Верочку Скалон, даже пожалел Верочку, ибо представил на ее месте себя, а на своем – Лелю Крейцер, влюбленную так же безоглядно и так же безнадежно.

“Видимо, верна поговорка: что бог ни делает, все к лучшему. А точно ли так, поживем – увидим”.

И опять же – здесь, в Красненьком, еще прошлым летом он понял, внезапно и отчетливо осознал, что не прожить им друг без друга – ему и Наташе Сатиной. И зимним воскресным днем, когда они вышли из Третьяковской галереи, он сказал ей об этом.

Но об этом пока никто не знает.

...Гроза в Красненьком и в последний вечер июля не состоялась, хотя тучи – тяжелые, готовые вот-вот обрушиться шумными веселыми струями – по-прежнему чувствовались где-то близко. Изредка погромыхивало, и зарницы нет-нет да и блеснут из-за сумрачных дубов Калиновского леса. И духота всюду, даже у воды, у Шилова озера и на берегу Хопра. Сам воздух, густо настоянный на лесной мяте и еще не везде отцветшей липе, казалось, того и гляди вспыхнет от папиросы, лишь стоит сделать затяжку посильней...

“Ну, и за каким же дьяволом ты приехал сюда?! Побыть рядом, убедиться еще раз, что любим? Убедился? А каково им – обеим? Здесь Леле, а Наташе – в Ивановке. Вероятно, теперь она уже приехала туда. Да и липа твоя отцвела, дружище! Да, твоя липа отцвела.

А вообще – хорошо, что приехал сюда. Необходимо было приехать. Стало быть, в третий раз пытаю судьбу под этим небом. А бог любит троицу. На том аминь”.

Решение пришло быстро, и Сергей уже не захотел его изменить. Вернулся к дому, тихонько поднялся в свою комнату и, светя спичкой, написал на листе нотной бумаги несколько слов Леле. Потом снова спустился вниз и чуть слышно постучал в окошко Ананию Григорьевичу. Помощник управляющего тут же предстал перед ним, открыв дверь и выдохнув:

– Что случилось, Сергей Васильевич?

– Ради бога, не беспокойтесь и простите, что тревожу. Со мной всегда что-нибудь случается. Вот, надумал: надо срочно ехать в Ивановку.

– Сейчас? И как же, без доклада Юлию Ивановичу?

– Так надо, милый вы, Ананий Григорьевич. Там ждет меня Зилоти.

– Александр Ильич? Тоже музыкант?

– Точно. Пианист и дирижер. Концерт мой напечатали. И нам с Зилоти надо сыграться. Вместе в Москву ехать. Но вы же знаете: Юлий Иваныч скоро не отпустит. Я ему потом все объясню. А вас прошу, снарядите в дорогу. И чтоб как мышь – ни звука...

– Да что с вами, чудаками, делать. Надо ж, ни свет ни заря.

 

...Утром Леля Крейцер прочла записку, оставленную им на письменном столе: “Очень мной уважаемая Елена Юльевна! Позвольте Вас от всей души поблагодарить за Ваше внимание...

Сергей Рахманинов”.

 

* «Роман-журнал XXI век», №2/2012

Виктор Белов


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"