На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Библиотека  

Версия для печати

Теплые письма

Глава из книги об Алексее Прасолове

Близким знакомым в последние годы жизни Алексей Тимофеевич говорил:

— Что у меня есть хорошее в Россоши, так это семья Лилии Ивановны Глазко.

Подарил ей фотографию, на обороте своего портрета размашисто написал:

Для Лилии Ивановны —

Такое бы случись! —

Переписал бы заново

Стихи свои и жизнь!..

Весной 1967 года вместе с воронеж­скими литераторами Прасолов выступал перед читателями на родине. Встреча прошла хорошо, стихи собравшиеся принимали доброжелательно. И в первую очередь — прасолов­ские. Вечер в железнодорожном клубе организовала работающая там Глазко. Сама она коренная местная жительница, родом из семьи Мордовцевых, известных в Россоши потомственных машинистов-железнодорожников. Учительница, из школы вначале нужда заставила перейти на клубную работу, присмотрелась — понравилось. Так и осталась здесь заниматься с детьми и подростками. Любит литературу, живопись, музыку. И работу свою посвящает тому, чтобы неравнодушными к искусству росли ее воспитанники.

В Лилии Ивановне почувствовал Прасолов близкого себе человека. С той первой встречи часто приходил к ней отвести душу в разговоре. Продолжались беседы и после его внезапных отъездов, в теплых письмах. Бумага хранит его сокровенное слово, его веру в то, что запечатленный на листе «мой мир в какой-то мере передастся другому» человеку, который «сохраняет себя, свое, дорожит каждой крупицей светлого и чистого в жизни».

«...Ночи я не видел... А вижу народившийся день и вношу я в него свою душу, уже настолько привыкшую к напряжению, что для нее, кажется, не существует понятий — усталость и бодрость: одно похоже на другое. Я даже сутки не воспринимаю как единицу времени, — есть свет за окном, и нет света, — это все, что в моих глазах. Господи, счастье ли это или мука моя — ничего я не разбираю отдельно и не хочу разбирать.

Пойду дальше сквозь все, что мне суждено, как оно — сквозь меня проходит насквозь. А может, и останется все целиком во мне — но все это уже не чувство, а рассуждения. А мне их меньше всего требуется».

«...я горел желанием в детстве хоть раз оторваться от земли на планере, на самолете, на воздушном шаре, переделал десятки моделей геликоптеров, планеров, самолетов разных типов — от ПЕ-3 до ястребка ЛА-5, от МЕ-109 до Ю-88 и 89 (этих мастерил для мишеней — «сбивал» из арбалета, из самопала, из трофейной немецкой винтовки боевым зарядом, в котором наполовину убавлял пороха). Все было, даже два случая, когда я еле уцелел от брошенной мною гранаты и от немецкой мины, расстрелянной мною на реке Черная Калитва. О, времена! Нас солдаты называли «второй фронт» и грозились отодрать за уши за все эти проделки.

А для нас это была настоящая, полная риска жизнь!»

«...Как летит время! Мы уже во сне не летаем. А я летал долго, лет до 36 во сне. (Из письма И. Ростовцевой: «Неужели я еще расту? Летел над полями, видел внизу сизую полынь, пашню, кусты и потом на дороге коснулся ногой теплой от солнца пыли...»). И так легко мне было просыпаться после парения над землей! Сегодня моя знакомая сказала: «А вообще ты когда идешь, когда сидишь, все, кажется, хочешь из чего-то вырваться и улететь. Не замечал за собой?». Видно, внутреннее выдается мной на глаза, когда эти глаза внимательны и понимающи.

Мы опять с тобою отлетели,

и не дивно даже,

что внизу остались только тени,

да и те не наши.

Сквозь кристаллы воздуха увидим

все, что нас томило,

но не будем счет вести обидам,

пролетая мимо.»

«...думаю: хорошо, что человек сохраняет себя, свое, дорожит каждой крупицей святого и чистого в жизни — и даже разговор на бумаге с ним очень нужен. А я как готовился к нему сегодня и вчера, когда получил ваше письмо. А готовиться — это прежде всего отойти от суеты, вымыть руку и душу от газеты, от всего, что так далеко от моего сущего. Перед тем, как встретиться со своим прерванным делом, решил поговорить наедине с листами бумаги, где тоже отразится мой мир и в какой-то мере передастся другому. Да будет так!»

«...удалось удрать на 21 день в никуда, там, среди зимнего леса, в виду наполовину — до середины — замерзшего Дона я вспомнил другой лес, другую реку Савалу, Саваль­ский лес, богатый березами, вспоминал живую душу, жегшую костер со мной и без меня на мартов­ском снегу, впрочем, Вы прочтете все в «Огнище» (Огнище — лес, выжженный для посева. А посев бывает разный...). И писалось же мне в те дни, в январе!»

«...удрал в Гремячье, где ночевал, а в 4 утра брал материал на ферме».

«...ночь выписывался до 3 часов утра — срочный материал на целую страницу. Сдал все до обеда. А теперь под бой курантов бегу через дорогу к ящику, как Ванька Жуков, и опускаю под полуночным небом письма. Да будут они для всех теплыми. А я уйду туда, где нет сновидений».

 

Раздумья-разговоры о близких «живых душах» продолжались, перемежались с работой над стихами. Об этом Прасолов скажет в письме другу — прозаику Василию Белокрылову:

«...Два письма — от тебя и от знакомой из Россоши. Это молодая женщина, мать двоих детей, умная жена, имеющая доброго, но ничего общего с ней не имеющего и не то­скующего об этом мужа, — ему ведь просто не доходит, каким миром она полна, чем дышит... очень чистая, непосредственная.

Вот послушай, она пишет:

«Недавно по радио передавали поэтиче­ский сборник «От января до января». Я так ясно представила пробуждение природы весной, что вдруг почувствовала, как... весна приветливо глядит на меня глазами ягод, а ветер ласкает мои руки и ноги — и комната наполнилась запахами весны — мяты, ромашки, земляники. О боже! Противный запах гари... Шипя и пенясь, молоко негодовало на нерадивую хозяйку, изо всех сил старалось напомнить мне обязанности жены и матери. Так прошел мой поэтиче­ский час...».

Апофеоз рус­ской женщины (да и только ли рус­ской) — ее украденный у судьбы на миг праздник, который принадлежит ей, женщине, но отнят «благополучием жизни», и ее, женщины, тихий и страшный вот этой безгласностью реквием. И вряд ли это относится только к женщине — мы с ней на равных условиях в наше время. Я с нею знаком давно, встречи определяются моим пребыванием в Россоши — эпизодиче­скими, но дай мне Бог немного, но побольше таких эпизодов.

Они — целая жизнь для сердца, которое с такими душами ищет отдыха — в действии. Я прихожу в ее всегда людный, но бестолково суетной мир, смотрю с нею с балкона фильм о зверях и птицах, слушаю запись их языка или вижу на сцене, внизу, танцовщицу (выступающую и за рубежом в ансамбле), вожусь с детьми, развешивая для них на ниточках то, что они должны срезать с завязанными глазами, — и с нею чувствую, как никогда — с женой, что такое для меня дети — эти самые мудрые природной мудростью существа, еще не обогащенные, а заодно и не испорченные нашей мудростью, и вдруг после всего этого встряхиваюсь и смотрю этой женщине в глаза, ожидая ответа на вопрос: кончилась игра? Нет, игры и не было — была та жизнь, которая дается нам малыми дозами, — как спасительное средство, ибо данная большей дозой, она теряет воздействие на нас — целительное воздействие, дальше следует заждавшаяся выхода человече­ская пошлость. Вот оно, брат, как в человеке, при всем его желании быть не таким.

Извини, что начал не с твоего письма, но, собственно говоря, это желание — «поделиться» с тобой хорошим человеком, тем более женщиной (а мы этим, ох, как не богаты!), и есть ответ на твое чувство, свойственное всем нам, — чувство то­ски по незаурядным, обжигающим душам, которых мы не нашли, чтобы иметь их всегда рядом. Может быть, находят их — пожизненно состоящих при других, — мы как раз и обжигаемся их огнем, а они — нашим. Ты верно заметил, что их огонь невыносим для нас, если он постоянен, равно как и наш для них при том же условии. Чувство «приобретенности» убивает любовь и чутье искателя. Одни принимают это как нормальное, конечное — и живут равно, другие, пронизанные ужасом этой нормальности, рвутся, рвут все, что тепло и уютно обняло их и сделало крылья ненужными, как у домашней птицы, и летят, чтобы сбить с себя даже запах той жизни. Им больно — они ведь оставили там часть себя — и часто невозвратимую, — но зато они обрели отношения очень многих людей — части человечества. И хотя судьбы таких драматичны, а порою трагичны — это результат горения. Совершенно бесплодным горение не бывает — при любом трагиче­ском исходе.

Спасибо, что «Огнище» ты естественно воспринял — не как стихи, чтиво, произведение и проч., а как что-то свое. Когда я писал, я только чутьем нащупывал тропу, по которой Она меня не вела, а притягательно манила. Среди слов я мог ее потерять, но она оказалась сильней литературных наших дебрей — образов, техники, ритмики — всего хозяйства, которое у нас в активе при писании. И когда я брал разгон — только отлетали на бумаге лишние слова, причем без тупиковых поисков нужных, угадываемых тобой на ходу средств выражения. И теперь я, остыв, думаю, что недаром дал слово ей, а не себе. Ведь я ее чувствовал, как сам себя в ее шкуре. А кто из нас сам не был в ней!»

 

А в письмах в Россошь продолжались беседы со столь дорогим Алексею Прасолову человеком — Лилией Ивановной Глазко.

«...перебирал книги — сколько непрочитанного! Мне к тому же трудно быть исправным читателем: то есть тем, кто в темпе поглощает уйму книг, да и не всегда требуется много хороших, приятных тебе авторов по пальцам перечтешь. Современных берешь, чтобы знать как информацию.

Прав Солоухин в своих письмах из Рус­ского музея, приводя слова Экзюпери о том, что возьми песню XV века и поймешь, насколько мы одичали».

«...Послушал несколько пластинок: «Хор охотников», 1-ю и 14-ю сонату Бетховена и захотелось написать письмо».

 

— Музыку классиче­скую он очень любил, — вспоминает Лилия Ивановна. — Поставит пластинку, присядет в кресло, смотришь — тут он и нет его, весь захвачен музыкой, дети могут только так слушать.

Для меня он и был большим ребенком. Не забуду: оставила его в парке с детьми, сама пока управлялась в клубе. Возвращаюсь и что вижу: из красивых осенних листьев смастерили по кораблику, самозабвенно дуют в паруса да еще спорят — чья шхуна быстроходней.

Была в Волгограде. Удалось купить ему в записи «Сильву» Кальмана и томик стихов Александра Твардов­ского. Книгу сразу выслала, а пластинкой хотела при встрече порадовать.

Я с сыном и дочкой собрала целый сундук репродукций картин. Журнал «Огонек» раньше радовал классикой. Алексей Тимофеевич разложит картины прямо на полу. Спросит с улыбкой: «Сегодня в Эрмитаж на экскурсию? С кем желаете встретиться?». О картинах мог говорить часами, разглядит такие подробности на знакомом тебе полотне, что просто диву даешься, как сам раньше этого не видел. Алексей Тимофеевич пристрастен был к рус­ским передвижникам. Крам­ской — земляк. Репродукции картин Николая Александровича Ярошенко подолгу любил смотреть, рассказывал о нем много и интересно.

Тянуло его глянуть на море. Мечтал шутливо: уладится жизнь, построю избушку на пустынном мор­ском берегу и буду отшельником.

Из цветов — полевая ромашка ему больше была по душе. Радостно встречал пору, когда зацветала сосна. Доказывал: неправду о дереве говорят, что сосна зимой и летом одним цветом. Зеленая, но разная. Светлая в пору цветения — на грани весны и лета. Запах хвои уже вовсе не новогодний.

Лилии Ивановне в одном из последних писем Алексей Тимофеевич рассказывал:

«Я не один. За другим столом сидит человек по имени Рая Андреева и читает Шиллера — скоро летняя сессия, а она — заочница Воронеж­ского государственного университета. Работает в нашей газете; в апреле мы скрепили свой семейный союз.

...Перед окном отцветшие подснежники, которые мы с Раей посадили в холода, в самом начале весны. Зато сирень зазеленела дружно и скоро затенит палисадник».

Петр Чалый (Россошь Воронежской области)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"