На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Библиотека  

Версия для печати

Поэзия Дона

Юбилейное

Казалось бы, после Шолохова ничего но­вого уже нельзя написать о Доне.

Но вот однажды в станице Вешенской сам же Михаил Александрович, который страсть как не любит, когда его ослепляют вспышками фотокамер, вдруг тронул за локоть Анатолия Софронова и повернулся лицом к фотокорреспонденту:

– А теперь сними вместе двух певцов Дона.

За этими словами – не только щедрость великого мастера. Шолохов строг и непод­купен. Но не ему ли первому и увидеть не­поддельность донской синевы в строчках собрата по перу. Неподдельность любви к казачьему краю. И ему ли не знать, как он может одарить, этот мужественный и неж­ный край, если к нему прильнуть сыновьим сердцем. Как необъятно отзывчива встреч­ная его любовь.

А поэзия Анатолия Софронова вся от него, вспоена им и окрылена им же. Ее про­сто не было бы без Дона. И если ее крыльям дано теперь достигать Каира, Нью-Йорка или Дели, то это он и дает ей силу. Но как бы далеко они ни уносили ее, все та же за­вораживающая синева влечет ее к себе. На родину первой любви.

Власть этой синевы такова, что и не толь­ко того, кто сызмальства качался на ее вол­нах, она может приворожить к себе. Тем более, когда, сгустившись до вымысла, она с неотразимостью первозданности вспыхнет в строке поэта.

При свете вот такой вспышки откры­лась она однажды взору фотохудожника Алексея Маслова, хлынув на него впервые со страниц стихов и поэм Анатолия Софронова. И влюбив в донской край так, что тут же и захотелось увидеть его свои­ми глазами, почувствовать своим сердцем. Как бы вдруг воспламенив в крови «каза­чьи гены» прадеда, который, некогда пере­селяясь подальше от ока царевых слуг с Дона на Урал, поставил там первый сруб будущей – и поныне здравствующей – станицы Масловской.

Что ж, с тем посохом, которым снабдил на дорогу поэт, можно было отправляться на поиски родины своего далекого предка. И теперь уже Алексей Маслов не обронит этот посох. Стихи Анатолия Софронова бу­дут все глубже и глубже уводить его в мир ослепительной и обжигающей синевы.

Но, странное дело, они же, чудодействен­но преломляясь в линзе, помогут увидеть в новом волшебном блеске и этот первоцвет Дона, и перламутр его берегов, изумруд по­лей, серебро туманов, древний копотный след и зловещий ожог недавно отбушевав­шей жестокой битвы. Весь донской край с его славным прошлым и героическим на­стоящим предстанет взору в такой своей красоте, что вместе с восторгом, объявшим сердце, тут же и западет в него тревога, как бы не утратить ее.

Но это же и есть самый верный признак истинной любви.

И я рифмую эти строки...

...Еще вчера такой же густой тихий снег шел за окном в подмосковном бору среди сосен, а в комнате с диска проигрывателя звучала только что написанная Софроновым вместе с композитором Левитиным новая песня о Доне – и вот уже сквозь белизну этого снега едва проступают за окном и правобережные бугры, и лево­бережный яр гривой леса вдоль русла об­леденелого Дона, и вспыхивающий между вербами «Ах, краснотал мой, краснотал...», который всегда поет под ветром. Надо только прислушаться к нему, как в свое время прислушался поэт.

А еще раньше, в годы своей поэтической юности, услышал Анатолий Софронов в донской степи «Как у дуба старого, над лесной криницею, кони бьют копытами, гривой шелестя...». Как услышал потом в годы своей военной молодости шум Брян­ского леса.

Знали в начале тридцатых годов на Ростсельмаше, только что вступившем в строй первенце индустриальной пятилетки, русо­голового фрезеровщика, который во время пересмены собирал вокруг себя товарищей и читал им свои стихи. Это теперь вокруг Ростсельмаша вырос большой район Росто­ва, а тогда двери цеха, в котором раздавал­ся голос молодого поэта, выходили прямо в степь, к древним казачьим курганам. За ними – за станицей Аксайской – сверкал на зеленом займище Дон. Весной донская по­лая вода, затопив степь и луга, охватывала Ростов.

С той поры стихи и песни ростсельмашевца Анатолия Софронова давно перешагнули границы Дона. За плечами уже остались и дороги войны, и послевоенные дороги, часто обозначенные в его стихах не толь­ко адресами нашей страны, но и адресами других стран. Раздвинулась и география и тематика его творчества. Но все также на его стихах как бы лежит отблеск донского полынка.

Откуда Дон берет начало,

Где скрыта вечная струя,

Что вниз по руслу величаво

Уходит в дальние края?

И поэт сам же отвечал на этот вопрос в картинах и образах родной донской при­роды, казачьей народной жизни. Живые краски этой ни с чем не сравнимой приро­ды и жизни отпечатались в его памяти еще тогда, когда он и сам жил в станице Усть-Медведицкой, а потом в городе Новочеркас­ске среди казаков, как отпечаталась в земле та самая древняя виноградная лоза, слепок с которой он много позднее увидел вместе с археологами на месте раскопок Саркела. И как земля сберегла этот слепок для по­томков, так и сердце ревниво бережет лю­бовь к родной земле.

По затуманенным низинам

Гуляют цапли на песке,

И черноталовой лозиной

Их ноги кажутся в реке.

Кажется, ничего особенного, все это мож­но увидеть и где-нибудь в другом месте, но чернотал растет только у Дона, и поэт уве­рен, что тот, кто хоть раз увидел опушенные им берега, уже никогда их не забудет. И раз­ве можно увидеть еще где-нибудь:

У прибережья желтый чакан

Среди клекочущих ключей

Стоит, покрытый нежным лаком

Весенних солнечных лучей.

Однако совсем не безмятежна была жизнь издавна называемых казаками людей на этих окаймленных чаканом, красноталом и черно-талом берегах, в серебрящейся по­лынью и бессмертником степи, изрытой копытами донских коней. Трудная, славная и противоречивая история казачества ожи­вала в стихах поэта.

У того же табунщика лошади выгуливают­ся на жирном разнотравье лишь для того, чтобы их опять подседлали казаки, отправ­ляясь в новый поход. Вдруг может навеять это – одно из лучших – стихотворение А. Софронова «Табунщик» и воспоминание о тех днях Михаила Кошевого из «Тихого Дона», когда он вот так же пас в безмолвной степи табун. Но какой же, оказывается, силы взрыв назревал под покровом этого безмол­вия, если сразу так неузнаваемо изменилась и жизнь Михаила Кошевого, и жизнь других казаков, если она взметнулась такой бурной волной, что вышла из берегов тихого Дона.

Всплески волн, бушевавших на казачьей земле в те революционные годы, явственно слышатся в стихах поэта. Он вспоминает и напоминает, что в те годы на две сторо­ны – непримиримо враждующие силы –раскололась эта донская сторона. Конечно, Шолохов уже рассказал об этом с несрав­ненной силой на страницах «Тихого Дона», но у поэзии свой язык. И разве не «Тихий Дон» стал для поэта тем источником, напив­шись из которого, он и сам захотел отпра­виться в путь по родной степи. Утолившему жажду из такого источника, дано многое со­всем по-новому увидеть и открыть для себя даже в с детства знакомой степи. Увидеть и то, как пробирается сквозь заросли терна к изрубленному белоказачьими шашками красному партизану, прикладывает к его ранам «медвежье ухо» сынишка белого ка­зака, – и еще раз задуматься над силой той правды, за которую сражается этот красный партизан. Увидеть и то, с какой радостной яростью рвет со своего чекменя погоны ка­зак, возвращаясь домой с седлом на плече, –и снова навести читателя на размышления о судьбе Григория Мелехова и тысяч других казаков, жестоко обманутых генералами и атаманами, белоказачьей верхушкой. Как же после этого опять не потянуться на вешенский берег. Стихотворение «В станице Вешенской» было написано А. Софроновым в 1938 году, но из него выветрилась све­жесть первого чувства:

У берега поджарые быки

Лениво ждут неспешной переправы;

Разлился Дон и скрыл степные травы, –

Разливы в этом месте широки.

Настолько широки, что переполнили они и давно уже причаленное к этому берегу сердце. Как бы ни умудрили его зрелость и опыт, все равно с готовностью отдается оно во власть несбыточным надеждам! Хотелось бы немедля угадать: В бордовой кофте или в кофте синей Мелькнула за левадою Аксинья, И сколько лет ей можно дать? И все же в самом главном не так уже не­сбыточными   оказались   надежды,   если воочию убеждаешься, что страдания и борьба людей, населяющих этот край, не пропади бесследно. И мятущийся Григо­рий Мелехов, и тот, чем-то похожий на него, но другой казак, который сорвал со своих плеч белые погоны, и, наконец, са­мый зрячий из них – красный партизан – недаром изрыли копытами своих коней и полили кровью родную степь.

Вспоминая об этом, казаки могут по­зволить себе и раскупорить бочонок с за­ветным вином, как тот старик из стихотво­рения А. Софронова «Бочонок», которому осталось лишь сражаться со своей стару­хой, с хорошей усмешкой исполнена эта юмореска из нового казачьего быта. И во­обще хорошо, когда юмор то и дело вплета­ется в поэтическую речь, даже там, где поэт переходит в стихах к событиям грозным. Незадолго до войны писал он о тех по ется в поэтическую речь, даже там, где поэт переходит в стихах к событиям грозным.

Незадолго до войны писал он о тех по­роховых погребах в донской степи, кото­рые давно уже стали винными погребами. Только старое название и сохранилось за ними. Но по неписанному обычаю моло­дой казак, отправляясь на службу, непре­менно обязан был принять из этих погре­бов чарку с вином.

Допить до дна, не проливая,

Почуять порох на губах,

Чтоб сила, хватка боевая

Была в мужающих руках.

С этим казаком поэт встретится потом в дни войны в донском кавалерийском кор­пусе генерала Селиванова. И тогда отблеск полынка упадет уже на строчки его фрон­товых стихов.

Вообще, где бы поэт ни был, о чем бы ни писал, отныне уже навсегда донской синевой окрашены будут его строчки. Той самой, которая обступала его еще и тогда, когда станок его стоял в цехе Ростсель­маша, только что воздвигнутого посре­дине донской степи. И еще раньше, когда жил он в древней казачьей станице Усть-Медведицкой, и в бывшей донской столи­це, Новочеркасске.

Там, где все дышало славной и драма­тичнейшей историей этого легендарно­го края с его «Пороховыми погребами», отбитыми буденновцами у красновцев, и со свинцового цвета бессмертниками, не вянущими «над Доном-рекой» на ста­рых курганах и новых братских могилах. С тем особым укладом степной жизни, которая врывалась в строку вместе с не­повторимым складом и юмором живого казачьего говора. Сообщая и стихотвор­ной речи поэта этот разговорный склад, непринужденность размеров и ритмов. С самого начала творческих поисков вво­дя его в берега той песенности, которая всегда была свойственна краю казачества. Недаром же в стремлении к сочетанию разговорности с песенностью выявится еще одна – драматургическая – струна таланта Софронова.

Я уже не помню, в какое время года летал Анатолий Софронов к партизанам Брянщины, но теперь для меня несомненно, что и тогда, когда его сердце внимало шуму Брян­ского леса, падал вот такой же густой снег. Только чуткому сердцу и дано было услы­шать сквозь этот суровый шум и белую ти­шину «Как шли тропою партизаны».

Но и до этого ему уже дано было изме­рить всю грозную глубину этой тишины, когда он, поэт и военный корреспондент армейской редакции 19-й армии Конева, жил в лесу под Вязьмой в палатках вместе со своими товарищами, писателями с бе­регов Дона. Анатолий Софронов принад­лежит к числу тех советских писателей, которые при первых же раскатах войны, не ожидая повесток из райвоенкоматов, явились на призывные пункты. Из добро­вольно ушедшей на фронт большой груп­пы ростовских писателей составилась редакция нескольких армейских газет. А. Софронов начинал свой фронтовой путь в редакции 19-й армии, оборонявшей даль­ние подступы к Москве на Смоленском направлении. Тогда это было главное на­правление войны; враг рвался к столице. И в первые же месяцы боев в 19-й армии погибли многие из ростовских товарищей А. Софронова. Был среди них и тот самый Александр Бусыгин, друг Шолохова и Фа­деева, пулеметчик с бронепоезда времен гражданской войны, который и теперь, в минуту опасности, первым бросился к пу­лемету, да так и погиб за его щитком, рас­стреляв до конца ленту. Это не о нем ли потом вспомнит поэт в словах той самой своей новой песни: «Мы тихого Дона, ро­димого Дона, и в жизни и в смерти сыны», которую, помню, привез он из военного госпиталя в 5-й казачий кавкорпус.

После, приезжая из Москвы на фронт в донской кавкорпус уже в качестве военного корреспондента «Известий», он еще не раз будет и привозить туда, и увозить оттуда но­вые песни и стихи.

Помню, как не раз на колхозной ферме ли, только что отбитой у врага и превра­щенной в командный пункт корпуса, на степном да хуторе вокруг которого погро­мыхивал бой, казачьи генералы и офице­ры Селиванов, Горшков, Стрепухов, Белошниченко, Григорович, Привалов слушали его, читающего им новые стихи. Так же, как некогда слушали его товарищи в цехе Ростсельмаша. И помню, как выступающий из освобожденного от врагов селения на за­пад кавэскадрон уносил с собой только что написанную Софроновым песню Донского Кавкорпуса:

Над терской степью шли туманы,

В долине Терек рокотал.

Нас вел товарищ Селиванов,

Казачий славный генерал.

Все зримее представлялся поэту образ родной страны, терпящей неслыханные страдания и обретающей в страданиях гневную силу:

День был и страшным и трудным,

В зное, в пыли деревенской;

За день сгоревшая Рудня –

Семьдесят верст от Смоленска.

Пламень метался багровый

С крыш на сухие деревья...

Перед закатом корова

С поля вернулась в деревню,

Пахло травою дурманной

Тяжко набухшее вымя...

Было ей дико и странно

Видеть проулки пустыми.

Мы подоили корову-

Трое – гремя котелками,

Трое – в огнище багровом,

Трое – мужскими руками.

Нет, не кажется чужеродным проникшее в эти смоленские стихи донское слово «про­улок». Все, все связано: прошлое с настоя­щим, а синева донского впадает в синеву подмосковного неба. И в разлуке любовь к родному краю еще острее. Это она, донская синева, просвечивает и в потемневших от боли глазах России. Не от этой ли, ревниво сохраняемой в памяти синевы, начинается и любовь ко всей большой родине.

Но вот оно и возвращение домой, правда, еще не на Дон, а на Терек и Кубань. Из госпи­таля поэт приезжает туда с удостоверением военного корреспондента «Известий» в дни, когда началось наше зимнее наступление 1942 года. Но Дон еще не освобожден, он впереди. В те дни были написаны и строки о всаднике, проезжающем по знакомой и все же неузнаваемой улице («нет ни забо­ров, ни ворот»), и стихотворение «Казаки за бугром», в котором явственно слышится гром возмездия, нависающего над головами врагов. Из кубанских плавней возвращают­ся жители в испепеленный хутор, носящий бессмертное имя Русский. И наконец-то поэт вправе произнести вслух давно уже томившие его слова: «Здравствуй, Дон!»

Из каски, пробитой пулей, выбежал ручей, а на старом винограднике уже появились молодые побеги. Так почему бы теперь влю­бленному казаку и не намекнуть подруге, укутывая ее полой простреленной бурки:

Если дует, то сквозняк –

След немецкого осколка –

Не могу никак зашить:

То для бурки нет иголки,

То тонка для бурки нить.

Тревожная тень этой бурки еще долго бу­дет скользить по страницам поэта, драма­турга и публициста Софронова. Даже тогда, когда он будет обращаться в своем творче­стве к самым, казалось бы, мирным темам. С полей Кубани, Украины, Дона, с заводов и фабрик Урала, Москвы, с боевых кораблей флота привозит он новые стихи и поэмы и приводит с собой на театральные под­мостки героев самых разнообразных про­фессий, ищущих, счастливых и несчастных, объединенных чувством причастности к творческому созиданию на родной земле, ответственности за судьбу социалистиче­ской родины. А из-за рубежа, из поездок на разные континенты привозит стихи и пье­сы, посвященные проблемам современной международной жизни, борьбе за мир.

Невозможно перечислить все те страны, где он побывал после войны, по путевкам Комитета солидарности стран Азии и Аф­рики, Советского комитета защиты мира и других общественных организаций, как представитель советской культуры и ак­тивный участник движения за укрепление дружбы между народами. Легче, пожалуй, назвать те страны, где он еще не был. Мож­но только подивиться этой мобильности, подвижности в его годы. Но он и сам уже не может без встреч со своими друзьями в Египте, в Индии, в Австралии, в Амери­ке, в Германии, в Японии, на Филиппинах, во многих других странах. Не может без того, чтобы вернуться из новой поездки за рубеж с живыми горячими впечатлениями от встречи с новым другом нашей страны. И, конечно, без того, чтобы «привезти» с со­бой оттуда героев новой поэмы или пьесы.

Вот, казалось бы, и между пьесами были написаны за эти годы Софроновым циклы его новых лирических стихов, а точнее, между аэродромами – Москвой и Каиром, Ростовом и Дели, Ташкентом и Нью-Йорком, но на этих-то трассах и крыльях и развора­чивается его талант, поднимаясь до больших обобщений. И вот уже тревожная и радост­ная разведка в лирическом цикле «Все на­чинается с тебя» увенчивается трагедийной «Поэмой прощания», открывающей читате­лям страну большой любви. И.той самой, которую лирический герой поэмы увозит в своем сердце по маршрутам, меридианам и параллелям, соединяющим друзей в Мо­скве, Каире, Ханое, Рио-де-Жанейро. И той, что неизменно ожидает его возвращения на аэродромах Родины. Неотделимой от его всепоглощающей любви к Родине. В «Поэме времени» Анатолий Софронов раздвигает берега этой темы неотторжимости судьбы человека от судьбы народа, обращаясь и к своей молодости, и к недавнему героиче­скому прошлому своей страны с тревожной думой «о времени и о себе».

Но ведь наряду с поэтом и драматургом есть еще и публицист Софронов, автор книг путевых очерков и литературно-критических статей по прозе Шолохова, о драматургии Островского и Погодина, о кинофильме «Война и мир» Бондарчука, многочисленных очерков из жизни нашей страны и зарубежных стран. И все это в со­четании с повседневным, многолетним ре­дактированием «Огонька». Воистину: «Лед зеленеет по весне, а мы седеем – и во сне...» Но коль так, то да позволит мне читатель и еще раз позвать сегодня автора этих слов все туда же, на родной ему берег Дона, теми строчками из дружеского письма, которые когда-то совсем не были предназначены для печати:

Тобой назначенные сроки

Уже прошли, как месяц май,

И я рифмую эти строки,

Чтобы напомнить: приезжай.

У нас сейчас такие грозы,

Что ночью день на берегу,

Поедем в новые совхозы.

Поедем в старые колхозы

И, коль захочешь, на уху.

Казачий корпус помянем

Мы от души среди курганов

И песню ту опять споем

Твою, гвардейскую, о нем,

Что признавал и Селиванов.

Смотри, пройдет июнь короткий,

Как май, к Азову по реке,

Не забывай, что наши сроки

Уже совсем накоротке.

И, так и быть, тебе, как другу,

Но только издали, чтоб знал,

Я покажу одну стряпуху,

Какой ты прежде не видал.

Пусть, правда, и не июнь теперь за окном, и все заткал собой этот густой снег. Только и слышно сквозь белую немоту, как вдруг зацепится за струны краснотала на яру крылом ветра.

Анатолий Калинин


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"