На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Библиотека  

Версия для печати

Два подарка

Из книги «Шипиловский тракт», изданной к 70-летию русского поэта Николая Шипилова и представленной на вечере памяти в Центральном доме литераторов в Москве

У меня есть два подарка: один – память об отце Николае Гурьянове, монетка императора, а второй – медальон, Колин дар; и вот вроде бы совершенно несопоставимые люди, абсолютно разные, на первый взгляд, но у меня в сердце место каждого из них на одном этаже, понимаете? Вот как-то удивительно так получилось.

Он всякий раз был рад моему приходу, а я относился к нашим встречам немного небрежно: думал, что всегда так будет, что можно заехать, поговорить, а когда Коли не стало, я вдруг понял, какого уровня человек был рядом с нами.

Мы его отпевали в храме, по очереди с одним нашим общим другом читали псалтырь, а под утро мне приснился совершенно удивительный сон. Будто мы с другом заходим в какой-то клуб, и Коля там; и вдруг я смотрю – собираются со всех сторон крутые ребята, одним словом, бандиты,– и явно намереваются нас и Колю убить. И в отличие от нас, Коля спокоен. И ситуация кажется безвыходной, потому что их множество... Но откуда ни возьмись, как из-под земли, начинают вырастать какие-то другие – и я понимаю, что к нам на защиту, – такие хорошие, крепкие люди, и те как бы испаряются, и всё...Я помню, какое сильнейшее впечатление этот сон на меня произвел ощущением какой-то сугубой реальности. Я не знаю даже, сон ли это был или состояние полудремоты.

Столько духовенства приехало, столько людей хороших пришло на его похороны, и совершенно уникальные были похороны: один из священников сказал: Христос Воскресе! Но об этих вещах очень сложно говорить...

Оценивая некоторых людей, Николай им характеристи­ку такую давал: «Я думаю, что он не такой человек, каким он хочет казаться». Он не любил масок и сам был очень открытым.

Внешне представлялось, что Коля такой вот «вояка» – ну взять хотя бы тот портрет знаменитый, в казачьей форме, где настолько хорошо передана его сущность – но! Одновременно он был смиреннейший человек. Как-то мы сидели за столом, и вместе с нами некие «благочестивые» люди, – я не хочу бросать камни в их огород – но очень уж благочестивые, порой до тошноты, которые лучше всех про всех знают, притом критерии очень простые – если ты в церковь ходишь, причащаешься, значит, правильный, «наш». Коля сразу понял, кто перед ним, но не подал виду, а потом он закурил, и они начали ему делать замечания, что курить грех, и всё прочее в том же духе... И меня просто потрясло смирение, с каким он это всё выслушал и сказал: «Да, всё правильно», – без всякой иронии сказал. Но это, в общем-то, вещи несопоставимые: я знаю, какая у Коли вера была, и знаю, как к нему подлинно духовные люди относились – они его любили очень.

Он был в высшей степени личностью независимой, – по-настоящему свободный человек. Нельзя было ни купить его, ничего. Политический очерк «Феномен Лукашенко» он написал по зову сердца, ему не заплатили за него ни копейки. И всякого рода условности над ним не довлели. Я обращал внимание, как в разной обстановке, вплоть до самых «официальных кругов», он всё равно вел себя спокойно, раскованно, как обычно. Внутренний стержень – и порази­тельная свобода от всех внешних обстоятельств, и это чув­ствовалось сразу. И я наблюдал, как даже люди, не совсем хорошо к нему относившиеся, чиновники высоких рангов, не имевшие никакого представления, кто перед ними, – проникались к нему уважением. У Коли был черный, «сталинского» покроя китель. Однажды он пришел в этом кителе в некое учреждение, где правят строжайшая субординация, дресскод, условности – ну не ходят туда без костюма и галстука, там настолько мир регламентированный – а он пришел, как всегда, – и немедленно обратил на себя внимание, и все спрашивали: кто таков. А он спокойно и свободно держался; и когда началась беседа – он был центром беседы.

Зимой 2005 года, за полгода до гибели, приезжал к Коле в гости губернатор Алтая Михаил Евдокимов. Мы собрались втроем; еще один был человек, не буду называть его имени – очень высокого ранга человек. Говорили о жизни... Коля пришел в том черном кителе, и у меня почему-то сжалось сердце. Как будто почувствовал, что что-то такое... надвигается. Как-то мы с ним эту тему не говорили, но я каким-то образом почувствовал, что и Коля это почувствовал. Что– то он такой грустный был... Выпили по-русски... А в день крещения Колиной дочери Маши пришло известие о гибели Евдокимова – на Коле лица не было. Мне кажется, он уже тогда, за полгода, что-то чувствовал. В этом кителе Колю потом и похоронили...

Вообще он был очень мистический человек, хотя он этого никому не показывал, никому не говорил, в отличие от других. Кто знает, откуда у него желтый портрет неожиданно возник, где полголовы заштриховано...

Меня поражает, как человек мог столько работать, – с утра до ночи работа, работа, работа... Сколько продолжался рабочий день, неизвестно. И для него это счастье, конечно, было – писать. Я помню, как он писал какой-то роман на компьютере. А потом этот роман пропал, и он мучился, конечно, столько работы пропало. Как он радовался, когда извлекли этот роман обратно, не мог поверить, что можно достать написанное практически из небытия. Какой-то символ видится в этой потере-обретении: я думаю, что его книги и песни будут обретаться в нашей сегодняшней и завтрашней реальности.

С ним было хорошо – душа отдыхала. Приедешь на пол­часика, времени-то не было, но никогда не получалось вовремя уехать. Всегда мы говорили долго, и дело даже не в той информации, которой мы обменивались. Опять сравню с отцом Николаем – у отца Николая посидишь вот так, часок... Я даже ему говорю: батюшка, мы Вас вампирим... А он говорил: да нет, я же тоже получаю...

При всей своей внешней чрезвычайной общительности Коля жил в каком-то внутреннем одиночестве – в этом не сомневаюсь ни на миг. Никого в свой мир не пускал. Он пускал только тех, кто переживал что-то аналогичное, кто мог понять. Я не знаю, какие там еще глубины таились.

Вообще-то мне кажется, Коля – это айсберг. Тут он был немножко виден сверху, а в глубине-то, мы не знаем, как там

до конца-то... И даже творчество его – оно его не выражало. Он мне рассказывал, как его пытались ломать, когда он написал первый роман и его предложили опубликовать с переделками, по мелочам как будто, он отказался, не стал потакать – а вы помните, что такое было быть опубликованным в то время, – но он отказался.

Мало говорили о литературе, когда встречались, а больше о других вещах. Стыдно даже – в шахматы играли, а творчество его представляю очень поверхностно. Но некоторые моменты я помню очень хорошо – в поэме «Прощайте, дворяне!» некоторые моменты... У меня тоже нечто подобное было в жизни. И я никогда не забуду этих строк...

Главное, что при всем этом он был, в общем-то, удиви­тельно простым человеком; я помню, как он рассказывал про парня из Конотопа, о котором писал на заказ книгу, – он в нем что-то такое увидел, чего, может быть, остальные не разглядели. Соглашался, что мошенник и всё такое, но в этом человеке есть еще и другие вещи. Риск – ему это всегда импонировало.

Он был резок порой, даже иногда, очень редко, мог вспылить. Вроде как плюнет на человека в сердцах, но потом всегда почему-то у меня просил прощения: ну как так, говорит, неудобно получилось, нехорошо получилось, завело меня, говорит; и это очень редко было, просто единичные случаи. Его все любили, я знаю это... да и сейчас. Я вот еду мимо могилы всегда, и я всегда обращаюсь к нему; и пусть надо мной смеются – но я чувствую какой-то ответ.

Вообще вот эти два подарка, которые я ношу, – они слились каким-то образом. Несоединимые, казалось бы, совершенно разные люди. Один – старец всероссийский, тоже очень одинокий человек, а другой – вроде бы и не шибко православный... Зато храм построил. Кстати, и храмы у них одинаковые – во имя святителя Николая. Почему такие па­раллели – душа на глубине их как-то находит, не знаю, почему так... И почему-то там они, мне кажется, живут вместе, на одном этаже. Не наше это, конечно, дело, – расставлять людей, но лично для меня эти два человека для меня рядом. Это как будто бы само собой получилось, я не выбирал, – он взял и подарил медальон. Подарил, – и для меня это самый дорогой подарок, он до конца дней моих будет со мной, равно как и отца Николая.

Кстати, очень интересная вещь – когда крещу, скажем, некоторых «трудных» товарищей – металл на обоих медальонах начинает темнеть. А светло на душе – и они блестят. Может быть, организм реагирует, но это на самом деле так.

Я еще помню – для меня какая-то особая символика – рябину на опушке леса, рядом с открытой Колиной могилой: был день такого горя, но я запомнил на всю жизнь, как какой-то кусочек света, стояние наше в лесу. Для меня это был такой благодатный миг, который я ощущаю даже сейчас. Та рябина настолько сливалась с Колиным образом, ассоциировалась с ним, была как раз тем, что только и нужно было тогда, может быть, это вообще было нам в горе облегчение, от Бога посланное. Рядом с той рябиной как-то сразу я вспомнил строки, написанные одним поэтом, другом Рубцова. Давно-давно, в семидесятых годах, они меня поразили, и я не помню, кто именно написал о рябине на родине Коли Рубцова, но Шипиловская рябина с этими давними стихами связалась...

А вот еще удивительная вещь – я помню, как мы приехали к святой Валентине (а он же все письма ее расшифровал, все архивчики перебрал) – а у него ноги болели, он отстал, и я думаю, господи, ну вот, теперь долго будем ходить по кладбищу, искать могилу – там пройти метров триста, а это же была мука для него последние годы. И вдруг – крест на ее могиле засверкал, просто засиял. Какая-то непогода была, ненастье, а тут солнце выглянуло; но суть не в этом. В тот момент, когда я уже не знал, что делать, потому что ну надо же было как-то дойти – засверкал крест. Потом и песню написали они с Татьяной об этой святой.

Может, не стоит сравнивать, и я очень жалею, и еще один человек, иеромонах Роман, жалеет, что не успел с Колей по­знакомиться. Когда Коля умер, я сообщил о том отцу Роману, и он ответил, что накануне он вдруг открыл книгу с Колиными стихами и стал читать, и с такой грустью смотрел на фотографию... Он страшно жалел и переживал, что с Колей не повстречался... Я знаю лабораторию отца Романа – он подбирает каждое слово, со словарями сидит, у него стихи сделаны. У Коли такого не было. Когда вышел хороший обратный словарь, я его привез Коле, а он говорит: «Да зачем мне это надо, я этими вещами никогда не пользовался и не пользуюсь». Он мне рассказывал, как писалась поэма «Прощайте, дворяне!»: он ходил грибы собирал, без карандаша и бумаги. Автор и его позиция – это едино, нельзя быть одним в жизни, а другим в литературе. У Коли это нерасторжимо, он всегда был самим собой.

Иеромонах Роман несколько лет планировал встретиться с Николаем, но постоянно откладывал. Он потом очень сожалел, что их личное знакомство не состоялось. Всё говорил: потом, потом. Спрашивал меня: «Он курит?» «Ну, курит». «Ну, потом». Вот странная вещь. Коля, как никто, мучился курением, хотел от него избавиться. Да, в конце концов, и святитель Игнатий Брянчанинов курил, хотя об этом не принято вспоминать.

Он был какой-то такой особенной породы. О нем очень сложно рассказывать. Такие были непростые вещи в его жизни. Он не любил на эти темы говорить, но... Он мне рассказывал, что, когда он был в Белом Доме, у него было ощущение, что он выйдет оттуда. Поэты все из ясновидцев...

Стефан Косуха (Минск)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"