На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Библиотека  

Версия для печати

У Троице-Сергия

Бродяжьи новеллы

Немало побродив по России, увидев множество ее самых разных краев – и примечательных, и захолустных Александр Иванович Куприн не раз поминал свои бродяжьи дни добрым словом, как чудесную школу познания жизни и людей. Вспоминая пройденные российские пути-дороги и встречи на них, он с особенным удовольствием говорил о маршрутах отроческой поры и о детских впечатлениях, какими бы малыми они ни казались. Цепкая память писателя хранила многое в неприкосновенности. Потому-то оживляя давние времена, ему нетрудно было к месту приладить тот или иной зрительный образ, звуки, запахи… И, разумеется, слова когда-то кем-то произнесенные рядом с ним рядом. А также собственные мысли, мелькнувшие в какой-то момент, и, вроде бы. ушедшие в дальние дали навсегда.

Кто из русских эмигрантов не знает о Троице-Сергиевой лавре, о Радонежской земле? Интерес к ним проявляли еще М.Ю. Лермонтов, Н.В. Гоголь, С. Т. Аксаков… Бывали там и писатели-современники Куприна, потом оказавшиеся за рубежом. Но в памяти Александра Ивановича Радонежье, мне думается, нашло отражение более разнообразное. Впервые он побывал здесь еще ребенком. В 1902-м гостил у старшей сестры сразу после ее свадьбы. В январе 1904 приезжал в Сергиев Посад, чтобы написать рассказ «Мирное житие», тут же дописывал повесть «Поединок». Напечатание купринского рассказа «У Троице-Сергия», конечно, в какой-то мере подтолкнуло писателя Ивана Шмелева к созданию в 1935 замечательной повести «Богомолье», описывающей путешествие семилетнего мальчика к Троице-Сергиевой лавре в компании взрослых.

 

У Троице-Сергия

 

Москва, как и Париж, любит сокращать наименования местностей. Ходынское поле у нас – Ходынка; Пресненская часть – Пресня, Трубная площадь – просто Труба. Также коренной москвич никогда не говорит: «Поеду в Троице-Сергиевскую лавру», а скажет коротко: «Поеду к Троице-Сергию». И ездит он поклоняться преподобному Сергию никак не менее раза в год; обыкновенно раза три, четыре и больше. Многие же, по данному обету, отправляются в Лавру по способу пешего хождения, благо он недалече от Москвы, около шестидесяти верст; это – рукой подать. Идут в день верст по пятнадцати – двадцати. Ночуют у крестьян, которые с этого живут: у них всегда наготове и сенники, и самовары, и водочка, и курочки, и яички, и густые щи. Кто победнее – несут с собой в узелке скудную провизию, а ночуют летом где-нибудь, в березовом леску, на травке; там и грибы можно собирать, и душистую земляничку. Благодать! И воздух какой: на что тебе и дача?

Купец московский Парфен Изотыч, железным ломом торгует он на Балчуге, – тот пешеходное паломничество совершает с легонькой хитрецой. Идет всей семьей, с услужающей девчонкой, а сзади ползет собственный экипаж, солидно нагруженный всякой домашней снедью, не считая винных изделий Петра Смирнова, и копченых рыбных продуктов от Ильи Калтанова, и бутылок с ланинской фруктовой водой, и всяких ковров, подушек, думок и перин. На ночлегах для них домохозяева особые комнаты отводят: так называемые «белые», или дворянские.

Так они путешествуют, со всеми удобствами, не торопясь, останавливаясь раз десять на переходе. Да еще, нет-нет, Парфен Изотыч, вспотев и весь промокнув, возьмет и присядет в коляску. А как осудишь его? В мужчине десять пудов с походцем. И, кроме того, враг рода человеческого, чем ближе к святым местам, тем он становится злобнее и придирчивее.

Удивительные бывают этому и поучительные примеры.

Соберется иногда небольшая купеческая компания, так человек в пять, шесть и все одни мужчины. С бабами, мол, возни и хлопот не оберешься, и тащатся они еле-еле, и в святых местах от них только суета, помеха и соблазн.

Идут. Конечно, не пропускают ни одной остановки и скромно подкармливаются кое-где на пути. И вот, совсем неизвестно почему, вдруг оказываются через пятнадцать дней в Москве, в трактире у Яра, а у Троицы и не бывали...Как это могло случиться? Несомненно, по наваждению нечистого.

Народ попроще и без затей едет к Троице-Сергию по железной дороге в третьем классе. Езды всего час с небольшим. Многие слезают в Хотькове, где покоятся родители преподобного. Оттуда направляются в Сергиев Посад либо пешком, либо в вагоне.

На станцию Сергиево поезд приходит зимою под вечер. Еще не темно, но уже начинает темнеть. На выходной площадке трудно протолкнуться, и вся она окружена санями: тут и простые одноконные извозчичьи сани, и пары впристяжку – «голубки», и широченные тройки, запряженные неправдоподобно громадными косматыми жеребцами. Лошади гогочут, от них идут клубы пара. Извозчики и ямщики орут, наперерыв зазывая седоков. И откуда только эти шустрые кучера узнают мгновенно и безошибочно общественное положение всех людей, теснящихся на платформе со своими чемоданами, узлами, баулами и корзинками:

– Ваше сиятельство, лихо прокачу на петушке!

– Купец, пожа-пожжалуйте!

– Мамаша! На него не садитесь. Этот мигом опрокинет. В полицию с ним попадете.

– Ваше превосходительство, со мной в прошлый раз целую неделю ездили!

-– Эй, Володька! Ты что такую уйму насажал? Обвяжи веревочкой, чтобы не рассыпалась!

– Барин! Ечкинская тройка! Доставьте удовольствие барыне-то.

-– Тетенька! Со мной недорого и спокойно!

– Ваше Преосвященство! За вами нарочно приехал. Придворный монастырский ямщик …Не угодно? Прите, прите, пешком-с…

– Купчиха! Садись! Отвезу почти задаром, за одну за красоту! Эй ты! Желтоглазый! Осади, сделай милость...

И все это совсем беззлобно, скорее даже ласково; так, от векового шутливого ерничества, от сытости, от здоровой игры в кровях.

 

* * *

Меня упрекнут, может быть, в том, что я все рассказываю в настоящем времени: говорю, что есть, а не было.

Да, я хорошо знаю, что в России ныне и следа не осталось от прежней ладной, свободной, уклюжей жизни. Но что же я могу с собой поделать, если прошлое живет во мне со всеми чувствами, звуками и песнями, криками, образами, запахами и вкусами, а теперешняя жизнь тянется передо мною, как ежедневная, никогда не переменяемая, надоевшая, истрепанная фильма. И не в прошедшем ли мы живем острее, но глубже, печальнее, но слаще, чем в настоящем?

Кто мне возвратит очаровательный вкус черного хлеба с крупной солью, когда прибежишь домой, изголодавшись от беготни в одиннадцать лет, или еще свежего огурца с сахаром, особенно если и огурец, и сахар наскоро украдены дома на кухне. Как они громко хрустели на зубах! А вдруг кто-нибудь услышит?

Я помню, как мальчишкой, лет девяти, я увидел на зеленом газоне скромные милые цветочки полевой маргаритки с нежно-розовыми лепестками, чуть-чуть окропленными росою. Это было так просто и так божественно прекрасно! Я старался не дышать, чтобы не спугнуть маргариток. Мне хотелось заплакать от радостной полноты сердца. Слов я не мог бы теперь найти для того, чтобы выразить эту красоту, хотя у детей, вероятно, находятся и такие чудесные слова… A вот полевая маргаритка и до сих пор мой любимый цветочек, а сердце уже не радуется. Однако легким усилием воображения я могу вызвать не теперешнюю, а ту, детскую маргаритку, какой я видел ее на расцвете жизни, и опять душа моя умиляется. Что же здесь настоящее? Та ли, дальняя, мечтаемая, но живая маргаритка или нынешняя, осязаемая пальцами, но бездушная для меня? Что вернее?

 

* * *

 

Весь посад состоит из множества маленьких деревянных домишек, похожих на скворечники, крашенные в коричневую краску, и почти в каждом доме может богомолец найти ночлег за очень небольшую плату. Сдают эти канареечные комнаты почему-то толстые румяные вдовы. «Аристократы посадского мещанства» балбешники (это те, кто вытачивает и вырезывает из липового дерева игрушки и куклы) комнат не сдают. Впрочем, извозчики все знают: и уютные квартирки, и развеселые места.

Есть в посаде две лаврские гостиницы: старая и новая, обе каменные, двухэтажные, снаружи – белые, а внутри крашенные по стенам той спокойной, серьезной зеленой краской, в которую красились все духовные благотворительные и иные заведения.

Я помню только большую. Там с самых ранних моих лет останавливались мы с матерью, когда она привозила меня к Сергию; там же я стаивал и позднее, когда дорос до самостоятельности. Не забыть мне никогда этих сурово зеленых стен, запаха воска, ладана, кваса, деревянного масла, мятного курения, этой тишины, нарушаемой важным тиканьем огромных старинных часов и мягкими шагами гостиничных послушников. Храню бережно в памяти Соборную площадь – кусок Москвы XVI столетия. Тысячи голубей. Ковровые широченные сани, огромные серые в яблоках лошади, лотки с грудами красных, пунцовых, малиновых и оранжевых яблок, ларьки с деревянными игрушками: тут и медведь с кузнецом, и раздвижные солдаты, и щелкунчик, который дробит орехи, и еще много таких же прелестей. Помню даже запах рыхлого желто-зеленого снега, и конского навоза, и голубиного помета, и постного масла и блинов…

В детстве моем приезжали мы не одни, а всегда с Еленой Александровной, близкой подругой матушки. Они дружили еще с Пензы, где вместе учились и вместе, почти девчонками, выезжали на балы в Благородное собрание. Кавалером же их в танцах бывал студент Вадковский, впоследствии митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Антоний.(11 )

Была эта Елена Александровна душа общества, хохотунья, проказница, выдумщица, веселая болтунья, бой-баба. Такой же жизнерадостной она осталась и до последних своих дней. Уже будучи взрослым, я увиделся с нею – с глубокой старухой. Судьба была немилостиво жестока к ней в последние годы ее жизни. От любимой внучки Елены, Елочки, она заразилась дифтеритом, и у нее вытек глаз, а спустя год, когда одноглазая бабушка вязала чулок, а девочка возилась у нее на коленях, то неловким движением Елочка толкнула вязальную спицу и проколола ей второй глаз. И однако слепая, старая, почти обнищавшая женщина умела внутренними глазами глядеть по-прежнему радостно на жизнь, любить острое слово и искренно смеяться на шутку. Потом я узнал ее жизнь. Эта вертунья, егоза, пересмешница, кокетка провела безукоризненно чистую, святую жизнь.

Убравшись в гостиничном номере, мы шли приложиться к раке преподобного, так часов в семь – половине восьмого. В церкви уже тушили паникадила, горели желтоватыми огнями восковые свечи. Жутковато, но и доверчиво было прикоснуться губами к жесткой холодной парче, таинственно и сладко пахнувшей миррой. Воображение рисовало седого согбенного старичка. Идет он, согнувшись, в беленьких одеждах по лесу, а рядом с ним большущий медведь. И думалось: вот я – и упрям, и зол, и непослушен, и утянул чужую свинчатку и матери грублю, но ты, дедушка, попроси кого-нибудь, чтобы мне Там простили. А я больше никогда не буду.

Вечером уже к нам в гостиницу приходил монах отец Леонид, тоже старый знакомый и тоже пензенский. Он был ужасно высок и ужасно черен. Его синяя борода лежала широко на его крепкой груди, и он все время ее важно поглаживал. Но странно – когда он обращал ко мне свои маленькие черные блестящие глаза, мне все казалось, что вот-вот он сейчас подмигнет мне бровью и шепнет:

– А что, брат? Хорошо бы теперь поиграть в бабки, или в перышки или хоть в чехарду.

Он пил очень много чаю с вареньем, с удовольствием ел севрюжку и семгу и не отказывался от рюмочки дреймадеры, по поглощении которой мотал головою и вздыхал:

– Грехи наши!

Потом он уходил с долгими поклонами. Ни матушка, ни Елена Александровна никогда не целовали руку духовенства: отпечаток вольнодумства шестидесятых годов…

 

***

 

 

 Утром служили обедню. Темнота бывала в соборе непроходимая. Слышал я издали слабый, тонкий голос архиерея. Два иподиякона, оба с длинными плоскими волосами, оба худые, но жилистые, как крючники, одновременно рычали страшными голосами и одновременно бряцали кадилами, взвивая их выше головы. Помню, я стоял около клироса, где железными голосами в нос однообразно пели долговязые черные монахи, и отлично помню, как один из них толкнул другого локтем в бок и произнес густым шепотом, упирая по-владимирски на «о».

– Погляди, какова кормилка те, одно слово – королева.

 После обедни, на паперти, нас уже ожидал отец Леонид с подношением – освященной просвирки. Он нас водил по Лавре, показывал все ее достопримечательности. Мы стояли у гробницы Годунова, пили из ковша воду целебного источника, взбирались на крепостные лаврские стены, выдержавшие когда-то жестокую бомбардировку ляхов. Стена эта так широка, что внутри ее свободно разминутся две и три тройки; местами она расширяется до широты ой залы, и в одной из этих зал отец Леонид показывал нам ее замечательную акустику. Нужно было стать по обоим концам диагонали – это выходило шагах в тридцати друг от друга, и тогда слово, сказанное самым тихим шепотом в одном конце, так необычайно ясно отдавалось в другом, что без подготовки делалось страшно. Стоящий же посередине ничего не слышал.

Ходили мы также с отцом Леонидом в лаврскую ризницу. Там было много замечательного. Панагии, посохи, митры и кресты из чистого золота, осыпанные бриллиантами ризы, вышитые руками русских государынь, медные мерки, доверху насыпанные жемчугом, редкий громадный опал, в мутной средине которого – редкая игра природы – слабо виднелась фигура креста. Вся эта церковная роскошь меня совсем не забавляла. Но когда я видел в витрине под стеклом деревянную потемневшую липовую чашу и ветхое, полуистлевшее дырявое холщовое веретье; и когда отец Леонид тихо и благоговейно произносил: «В сию некрашеную ризу облачался в годины бедствия преподобный учитель и отец наш Сергий, и из потира (12) сего приобщал он паству», – то глубокое умиление перед простым тихим подвигом волновало мою душу.

А потом мы прощались с нашим монахом. Нам еще надо было по древнему обычаю забежать в блинный ряд, куда отцу Леониду входа не полагалось. Что-то, на прощанье, в руку ему совала Елена Александровна. И он бормотал:

– Что вы, что вы, матушка моя. Да разве затем? Я ведь любя и уважая вас. Спасибо, спасибо... На свечи и на маслице...

А она говорила ему ласково:

– А вы бы повоздержались, отец, от этого маслица-то. Возьмите себя покрепче в руки. Чудный ты человек, а все твоя несчастная слабость...

  •  

***

Помню я и последнюю мою встречу с добрым монахом.

Мы, тоже как-то по обыкновению, поехали в Лавру, но, хотя и предупрежденный о нашем приезде отец Леонид вечером не посетил нас. Не встретил он нас и на другой день после обедни, на клиросе. Разыскивая его, зашли мы в маленький зеленый скверик, что разбит у подножия высокой крепостной стены, которая кончается каким-то казенным трехэтажным домом, и вдруг мы услышали сверху дикий вопль:

– Оленушка! Сестрица моя!

Мы подняли головы кверху. Это кричал из третьего этажа, из окна, забранного решеткой, наш злополучный инок. Черная борода его высунулась наружу и трепалась от ветра. Он кричал жалобно:

– Оленушка! Разноздрили нас с тобою, сестрица!

А проходивший мимо нас служка сказал с презрительным сожалением:

– Через свою слабость пропадает человек.

 

1930

 

 

 П Р И М Е Ч А Н И Я

11. Митрополит Антоний (в миру Александр Васильевич Вадковский, 1846-1912). В 1870 г. окончил Казанскую дух. Академию. Митрополит Санкт – Петербургский и Ладожский с1898 г. Представлял Св. Синод в 1897 г. на торжествах по случаю 60-летнего (бриллиантового) юбилея королевы Виктории. Доктор богословия и права Оксфордского и Кембриджского ун-тов.

12.Потир (от др.-греч.) -чаша, кубок. Сосуд, применяемый при освящении и принятии св. причастия.

Публикацию подготовил кандидат исторических наук Николай Митрофанов

Александр Куприн


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"