На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Библиотека  

Версия для печати

В родном гнезде

Из книги очерков «Знаменитые и не очень»

В своей жизни мне доводилось встречаться и общаться с людьми известными, даже знаменитыми, которые оставили в памяти яркий след и оказали заметное влияние на формиро­вание моей жизненной позиции. Однако память сохранила и встречи с людьми, как говорится, обыкновенными, ничем не выделяющимися, но повлиявшими на моё миросозерцание с необычайной силой. Хочу рассказать и о тех, и о других.   И сначала — о «других», то есть о самых обыкновенных, извест­ность которых не простиралась дальше их родных и знако­мых.

Парализованный деревенский «политик»

До четырнадцати лет я жил в глухой лесостепной дере­веньке в Куйбышевской (ныне Самарской) области, почти от­резанной от так называемого цивилизованного мира. Ближай­шая железнодорожная станция Челна находилась в 25 кило­метрах от моей детски-отроческой обители,   областной центр — более чем в ста километрах.   Правда,   с родителями мне доводилось 5-9 летним мальцом ездить и в Куйбышев (Сама­ру), и на ту же маленькую станцию Челна, куда отец выезжал раз в год встречать приезжающих к нам в гости родственни­ков (старшего моего брата с женой и дочкой) и всегда брал меня с собой. Но и грохочущие поезда, и впервые увиденные в Самаре трамваи, троллейбусы, многоэтажные дома ничуть меня не удивляли — мне казалось, что всё это я уже где-то видел и даже как бы жил среди шумной городской суеты.   И когда деревенские мальчишки-приятели просили меня рассказать о городе, то я предпочитал отмалчиваться, потому как никаких несказанно поразивших меня городских впечатлений не откладывал в своей памяти, вернее, они, эти впечатления, не зат­рагивали моего воображения. Мальчишки, видимо, не верили мне, считали меня этаким гордецом и зачастую игнорировали мою персону, когда организовывали свои незатейливые игры. Но я, впрочем, особо и не расстраивался, предпочитая всячес­ким увеселительным забавам затяжные разговоры с дедом Фёдором, парализованным 70-летним старичком, жившим по соседству с нами.

Весной и летом, в яркие солнечные дни, он с помощью костылей выкарабкивался из своей избы, где жил с дочерью и двумя внуками, укладывался на траву перед окнами нашего дома и громко вызывал меня на «собеседования», которые, как я хорошо помню, начались сразу же, как только я научился сносно читать.

Вытащив из кармана холщёвых штанов газету, дед Фёдор, пользуясь моей любовью читать вслух, просил меня перечиты­вать ему все газетные заметки, в которых шла речь «о полити­ке» — так он называл небольшие информации, в которых со­общались международные новости. Когда я заканчивал чтение, дед Фёдор обычно молчал несколько минут, а потом изрекал:

—   Вот ты, Колюн (так он прозвал меня, нареченного Ни­колаем), уже бойко читаешь, а понимаешь ли, о чём идет речь в этих заметках?

И я, как на школьном уроке, косясь одним глазом в только что прочитанный текст, старался теперь пересказать его «сво­ими словами».

—   Нет, что ты опять долдонишь то же самое. Я тебя о смысле спрашиваю, почему, к примеру, югославский руководи­тель Тито стал заклятым нашим врагом? А ведь он перед войной и в войну был большим другом товарища Сталина. Был друг, а теперь вот лютый враг? Как это прикажешь понимать?

—   А разве так бывает? — вопрошал я, моргая глазёнками и стараясь постичь своими детскими мозгами «загадочность» какого-то Тито, который нынче потерял доверие товарища Сталина, потому что обманул его.

—   А нам в школе учитель говорил, что товарищ Сталин самый умный и самый мудрый человек на свете и обмануть его никто не может.

—   Учитель ваш и прав, и не прав, — выслушав моё наивное возражение,   — заговорил снова дед Фёдор. — Сталин, конечно, умнее всех на свете, но и самых умных обмануть можно запросто.

—   Как это? — ещё больше дивился я.

—   А вот кто из нас умнее: ты или я? — хитровато вопрошал дед.

—   Само собой ты, дедуля, — без колебаний отвечал я. — Я ещё маленький,   и мне до твоего ума расти и расти,   как говорит мой папа.

—   А вот ты же недавно обманул меня самым форменным образом, — дед Фёдор озорно улыбнулся и напомнил мне, как третьего дня я обещал ему зайти к почтальону за свежим номером «Правды», а не сделал этого, убежав купаться на пруд.

—   Ой, дедуля, ты уж не брани меня, я же не нарочно, ей-Богу забыл, — стал оправдываться я.

—   Ну, хорошо, забыл. Но ведь мог бы и нарочно. Мог бы?

—   Да, наверно, — чистосердечно признался я.

—   Вот.   Выходит,   всё же, что и малый умишко может обмануть старый — теперь ты понял? — дед Фёдор попытал­ся засмеяться,   но глубоко закашлялся и, махнув старческой рукой перед моим носом, закончил: — Заруби на своём вес­нушчатом носике, что для обмана не надо большого ума, надо только поболе наглости и бессовестности... (В скобках замечу, что весь приведенный диалог я не придумал, он был в яви и врезался в мою память до мельчайших деталей, включая и то, как закашлялся дед — всё вижу зримо и слышу его хрипловатый голос).

И вот за такими «собеседованиями» провёл я с дедом Фё­дором несколько весенне-летних сезонов, всерьёз заразился от этого еле передвигавшегося человека «политикой»   (дед был старым большевиком, участником гражданской войны, а в Be ликую Отечественную, пока с ним не случилась беда, возглав­лял наш колхоз), то есть стал проявлять почти фанатичный интерес к вопросам политической жизни в стране и за рубе­жом.

Должен признать, что интерес мой к «политике» не угасал и в пору студенчества, и в годы армейской службы, и ныне, в отличие от многих своих собратьев по писательскому цеху, индифферентных к политическим вопросам, я всегда чувствую себя как бы сопричастным всем тревогам, происходящим на земле и зачастую порожденным именно политическими колли­зиями. И такое всюжизненное чувство «сопричастности поли­тике» заронил в меня в детско-отроческую пору незабываемый дед Фёдор, обезноженный деревенский чудик — мир его праху.

Более того. Даже пробуждение во мне тяги к сочинитель­ству так или иначе имело опять же некоторую политическую подоплеку: первое своё стихотворение я написал в связи с кончиной И.В.Сталина — крупнейшего политического деяте­ля XX столетия...

Учительница русского языка и литературы

  Да, побудительной причиной к сочинению мною первого стихотворения была смерть Сталина. Стихотворение то, к со­жалению, не сохранилось, однако я хорошо помню его началь­ную строку? «Скончался вождь и пастырь всех народов...» Слово «пастырь» я, скорее всего, позаимствовал из лексикона деда Фёдора, дававшего мне первые уроки «по политике». Шёл мне тогда тринадцатый год, я учился в четвёртом классе начальной сельской школы и, понятно, что первый свой стихотворный опыт я показал, конечно же, учителю школьному — Александру Се­меновичу Яшину. Тот одобрил моё сочинение, даже обещал выслать его в «Пионерскую правду», может быть и высылал его в редакцию газеты, но опубликованным в «Пионерской прав­де» этот свой первый стих мне не довелось увидеть...

А проснувшийся во мне сочинительский зуд получил серь­ёзное поощрение уже в 5-7 классах со стороны учительницы русского языка и литературы Зубовской средней школы Ма­рии Андреевны Кузнецовой. Правда, к стихам моим Мария Андреевна относилась, насколько помню, несколько скептичес­ки, зато домашние изложения мои на вольную тему очень хвалила и ласково звала меня «мой маленький писатель». Это было лестно, я уже и в самом деле тайно мечтал стать писателем, хотя и смутно представлял, как им можно сделаться. Но вот ту искорку подбадривания и поощрения моих сочинительских уп­ражнений, которой одарила меня Мария Андреевна, я пронёс через всю жизнь...

Поступив после семилетки в Свердловский автодорожный техникум, я и там не переставал верить, что будущее своё всё равно свяжу с литературой. В техникуме я написал несколько десятков рассказов, продолжал сочинять и стихи, никому, правда, не показывая своих сочинений. После окончания технику­ма я задумал реально осуществить свою мечту «стать писате­лем» и решил поступить на факультет журналистики Ураль­ского государственного университета. И даже поступил на за­очное отделение, но учиться хмне там не довелось — той же осенью 1961 года был призван в армию.

За годы армейской службы пришло разочарование в жур­налистике, и я нацелился на филологический факультет, куда и был зачислен опять же осенью 1964 года. К этому времени я пробовал писать всё: стихи, рассказы, эссе, очерки, написал даже пьесу, но стал уже и сам понимать, что всё написанное — беспомощная мазня, никогда не могущая стать фактом литера­туры. И хотя приятели по университету прочили мне поэти­ческую известность, я не стал искушать судьбу и ... решитель­но занялся литературной критикой.

Литературно-критический дебют мой был замечен, меня пригласили на всесоюзные совещания молодых «зоилов»   (ка­жется, в 1971 и 1972 годы), я выпустил два небольших литера­турно-критических сборника (один в Москве, другой в Сверд­ловске) и был принят в члены Союза писателей СССР, в коем состою уже три десятка лет,   выступая в печати преимуще­ственно по-прежнему как критик, хотя изредка публикую про­заические и стихотворные вещи. И храню в душе но сию пору большую признательность Марии Андреевне Кузнецовой, скром­ной сельской учительнице русского языка и литературы, пер­вой поверившей в меня как в будущего литератора...

Замечу всё же, что мое становление как литератора и, в частности,   как литературного критика проходило не совсем благостно, а с определёнными трудностями. Когда я решитель­но и азартно взялся за написание статей (а начал я пробы на критическом поприще именно с больших статей полемическо­го характера), то, в сущности, не имел даже более или менее чёткого представления о главном предназначении литератур­ной критики. Нет, я, конечно, как всякий филолог, знал основ­ные критические сочинения классиков (В.Белинского, Д.Пи­сарева, Н.Добролюбова, А.Григорьева, Н.Страхова), следил за критическими баталиями на страницах литературно-художе­ственных журналов, «Литературной газеты», «Литературной России», но по наивности полагал, что критики в большинстве своём — люди, разочаровавшиеся в современной им литерату­ре и обращающиеся к ней лишь для того, чтобы самореализо­ваться. В этом смысле меня привлекала прежде всего эссеистская критика (Л.Аннинский, И.Золотусский), в которой эле­мент «художественного», как мне казалось, прочтения того или иного произведения превалировал, однако мои первые крити­ческие опыты показали, что сам я на такое «художественное» прочтение не очень-то и способен, а точнее сказать — оно меня не совсем удовлетворяло, казалось неполным, односторон­ним. И несколько отзывов о прочитанных книгах, написанных именно как эссе, я почему-то не решался предлагать в печать. Зато первую же большую статью, в которой я пытался выя­вить тенденцию автобиографизма в творчестве молодых про­заиков-современников (речь идет о конце 60-х годов прошло­го века), я незамедлительно выслал в несколько журналов, (ка­жется, в «Молодую гвардию», «Звезду»), но получил вежливые отклонения. Однако это меня ничуть не расстроило, и я с не меньшим азартом взялся за новые статьи, но вовремя остано­вился, вернее, меня остановили так называемые «заказные» пред­ложения: сначала из «Литературной газеты», потом из журна­ла «В мире книг» (до этого там были опубликованы мои не­большие рецензии на книги С.Шуртакова, Е.Носова), затем из журналов «Урал», «Молодая гвардия». Рискнул я выслать и на­писанные, так сказать, по зову души рецензии на книгу крити­ческих статей А.Платонова «Размышления читателя» (в «Но­вый мир), сборник прозы В.Лихоносова «Чалдонки» (в «Дон») и небольшую статью о повестях Б.Васильева (в «Урал»).

Все эти вещи неожиданно для меня были опубликованы довольно быстро, а вскоре появились и «заказные» публикации, и я, как говорится, почувствовал себя на коне. Но, несмотря на сравнительно удачливое начало в критическом жанре, крити­ком я себя ещё не чувствовал, крепко сомневался, что надолго хватит мне критической прыти.

Однако, слава Богу, судьба оказалась благосклонна ко мне. Сначала в виде книги Михаила Лобанова «Мужество человеч­ности», а затем и личного знакомства с автором этой книги — необыкновенным человеком и выдающимся литературным кри­тиком современности, знакомства, перешедшего потом в много­летнюю дружбу, о чём я расскажу в следующем разделе, озаг­лавленном мною «Московские элегии». В нём речь пойдет о моих встречах с людьми знаменитыми, оставившими заметный след в культурной жизни России и прежде всего, конечно, в отечественной словесности (В.И. Белов, В.Г. Распутин, М.П.Ло­банов, В.И. Лихоносов, Ю.И. Селезнёв, Ю.М. Лощиц, В.В. Кожинов, С.А. Лыкошин). В подавляющем большинстве такие встречи происходили в Москве, зачастую носили нежно-элегический характер. Употребляю здесь прошедшее время совсем не слу­чайно, ибо нет твёрдой уверенности, что встречи с названными выше близкими мне людьми и ныне здравствующими (В.И.­ Белов, В.Г. Распутин, В.И. Лихоносов, М.П. Лобанов, Ю.М. Ло­щиц) обещают быть регулярными, как в прошлые годы — в Москву я теперь приезжаю крайне редко, кроме того, те же В.И. Белов или В.И. Лихоносов тоже навещают первопрестоль­ную не так часто, как в былые времена. Что же касается Ю.И. Селезнёва, Б.Т. Штоколова, В.В. Кожинова, С.А. Лыкошина, а также моих земляков Н.Г. Никонова и В.С. Матвеева, по­кинувших наш бренный мир, то мои заметки о них — скром­ная дань памяти этим выдающимся подвижникам отечествен­ной культуры, с которыми судьба одарила меня возможностью общаться, быть, как говорится, в одной команде единомышлен­ников, а с Юрием Ивановичем Селезнёвым я был особенно дружен и горячо любил его.

Николай Кузин


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"