На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Библиотека  

Версия для печати

У Никона великого

Наброски к рецензии

Принимаю в руки только что привезенную из Краснодара новую книгу Виктора Лихоносова и уже в названии – «Тут и поклонился» – различаю что-то трудное, намеренно-замедленное, будто после долгого пути выговариваемое. Этот вздох не на краткую встречу рассчитан.

Есть что-то несовременное, даже сознательно несовременное и в названии, и в объеме увесистого чтения. Но если уж положил его на руки, догадывайся: быстро не отложишь. С первых же страниц – памятные интонации «Осени в Тамани»:

«…что ж незаметны следы прежнего кочевания и стоянок, пусто, кругом земля и нет даже камня, на котором отдыхал бедный изгнанник-князь, инок, либо премудрый Никон? Что ж так обидело нас время?».

И немного ниже, будто порыв всё того же пустынного ветра:

«Опомнись! Что тебе она, эта сумеречная быль? Что тебе Мстислав, Ратибор, Ростислав и Глеб?»

И опять, как стихотворный песенный рефрен, унылый, будто примиряющий с беспамятством:

«Разве всё это было? Вот по этой дороге девять веков назад бежал летописец Никон, дважды влекла его беда на край света?»

Что за Никон, к тому же и «премудрый»? Был патриарх Никон, но жил-то он в XVII столетии, уж никак не «девять веков назад». И потом, если и был какой-то еще, кроме патриарха, Никон, то почему он летописцем прозывался? Разве не общеизвестно, что первого летописца русского звали Нестором?

Вопросы… вопросы. И у автора вопросы, и к нему. Если он, упомянувший этого своего невнятного Никона и имена нескольких князей, знал что-то большее о нем и о них, пусть бы и изложил это большее в своей повести «Осень в Тамани». Нет, большего о них там почти и не будет. Но как же отдалена от нас временем и сама повесть: «Господи, – восклицает автор, – и уже одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмой год…»

Да, уже без малого полвека прошло с той изображенной в повести осени…

 

***

Итак, «Тут и поклонился»…

Скажу сразу: этим заметкам не управиться с задачей исчерпывающей рецензии. Кто сейчас пишет рецензии? Как повсеместный, самый стремительный, демократичный, но и предельно ответственный жанр критического труда рецензии исчезают. И сама критика в России, не считая двух-трёх до конца сопротивляющихся имен, исчезает. Я же решаюсь лишь на несколько набросков. И позволю себе начать даже не с них, а с впечатлений того уже давнего ноябрьского вечера на окраине Краснодара, когда впервые по-настоящему и увидел вблизи писателя Лихоносова. Мы собрались на квартире Александра Федорченко, чтобы вспомнить годовщину близкого нам человека, слишком нежданно всех и всё на свете покинувшего. В его, Юрия Селезнева, отсутствии общее ласковое внимание стеклось к его маленькой ростом, седой, тихой матушке, Прасковии Моисеевне, которую кто-то привёз через целый город, чтобы всем от ее присутствия стало спокойней на душе… А когда выходили на балкон покурить, оглядеть с высокого этажа сумеречный раскат речной долины, я и услышал раз, и другой негромкие объяснения Лихоносова. Он говорил именно об этом насупленном просторе, о приречной хатке, ставшей местом гибели генерала Лавра Корнилова.

«Удивительно все же, – думал я про себя, слушая его неспешный рассказ, – какие они разные –Виктор Лихоносови Олег Михайлов; оба по-сыновьи преданы Бунину, но как несходно в каждом из них Бунин раскрывается. В Олеге – горячо, даже буйно, чувственно, с курсантским надрывом. А этот, Виктор Иванович, он, похоже, у того же Бунина совсем иное взял: невозмутимую собранность, спокойную завершенность облика. Олега-то я не раз видел, а эта встреча первая, но, кажется, Лихоносов и раньше был таким – нет, не холодным, не надменным, не закрытым в себе, но именно выверенным, завершенным в разных проявлениях, – от интонации и осанки до смысла сказанного вслух или изложенного на бумаге.

Чуть не на следующий день проверилось то наблюдение. Повезли нас, целый автобус приезжего писательства, в Тамань. И кому же как не Лихоносову, в котором все гости заранее признали истинного хозяина и знатока полуостровных древностей, досталось управляться с этим людом, который по дороге вряд ли и вслушивался в его негромкие слова о «летописце Никоне». Нет же, в чаянии близких романтических впечатлений, уподобились дурашливому балагуру самозваному краеведу Юхиму Коростылю из той же «Осени в Тамани»: «Никон подождет. Чего он нам? Его никто не знает, а я по бригадам лекции читаю»… И только лишь высадились у Лермонтовского мемориала, народ, даже не заходя в музей и хатку рядом с ним, кинулся к береговому срезу. Будто впрямь вот-вот узрят подгребающий челн отважного контрабандиста и, конечно, босоногую ундину, ждущую друга на сыром камне. Но почти в тот же самый миг толпа, вперемешку с последней листвой, сыпанула назад, наверх. Потому что оттуда, где только что проступал темно-лиловый силуэт керченского Крыма, катила прямиком на нас мутная стена бури… «Да скорей же вы, в музе-эй!..» – умолял чей-то женский голос. «Свет… свет везде отключили!» – пронзительно предупреждала другая.

И точно, в музее оказалось темно. Зато всем вдруг хватило сидений. Никто, кажется, не запропал, не угодил под потоки ливня. Приходили в себя, зябко шептались, вслушивались в скрип деревьев, в надсадный порывистый гул от близкого берега. Будто какое-то детское желание уюта сообщилось всем и влекло прислушаться к негромкому говору посредине.

– Да-а… Вот вам и Лермонтов… – узнал я голос Виктора Ивановича – Ни с того, казалось бы, ни с сего… Впрочем, у него, у Михаила Юрьевича, для нас и не такое оказалось припасено…

– Ну да, – будто отвечая на уроке, поспешил выговориться кто-то, – даты его жизни и смерти… четырнадцатый?.. и сорок первый?

Числа пошелестели по рядам, обрастая аханьем.

Не то чтобы он извинился за доставленную лермонтовской стихией невзгоду. Нет, это был голос учителя, привыкшего к тому, что на него все в классе привыкли смотреть с ревнивым ожиданием. Так ждут, чтобы подкрепить себя уверенностью – через его невозмутимое спокойствие при любом происшествии, через собранность, завершенность всего его естества.

 

***

Уже своим сложным, вряд ли кем ожидавшимся композиционным устройством последнее литературное детище Лихоносова подсказывает: все написанное им явно заждалось иного уровня осмысления. Том издан в прошлом, 2016 году. И хотя это тот самый год, когда последним апрельским днём писатель отметил свое 80-летие, книга к событию явно не поспевала (подписана в печать лишь в конце августа). Я по прибытии не успеваю уточнить, но, возможно, этим несовпадением сроков и объясняется отсутствие в ней хоть какого-то намека на юбилейность. Но не такова ли была встречная воля автора и издателей? Не потому ли в аннотации сам томище, содержащий целых 860 страниц текста, скромно назван «сборником произведений», а не, к примеру, однотомником избранных сочинений. Впрочем, тогда в предполагаемое избранное неминуемо должны были бы попасть и «Брянские», и «Чалдонки», и «Люблю тебя светло», и «Мой маленький Париж» и… и… Впрочем, во всем выборе опять же проступает сокровенная встречная воля писателя и тех, кто захотел ее наиболее чутким способом учесть.

Но, повторюсь, книга, выпущенная петербургским издательством «Владимир Даль», подсказывает: всё-всё, что написано и обнародовано в России до сего дня Виктором Лихоносовым, явно взывает уже к иному, гораздо более выверенному уровню осмысления.

Потому хотя бы, что все его книги, что были до этой, теперь будут выглядеть на библиотечных полках какими-то тоненькими, даже тощенькими, будто намеренно ускромненными. В столь стесненном книжном формате в советские времена лишь начинающих да молодых выпускали на первые книжные смотрины.

***

Что врывается новизной в композиционный уклад книги? Ну, безусловно, целое искрящееся половодье дневниковых записей и писем разных десятилетий, начиная с еще мальчишеских, когда в строчках к матери в Новосибирск из бабушкиной деревни школьник признается: «Не знаю о чем писать. Все хорошо. На станции возле депо видел пленных японцев. Крестная сама тебе напишет. Я не умею. Витя».

Но не пройдёт и десяти лет, а дневниковые записи хлынут потоком, а под ним проступит еще один слой или два-три, потому что в подверстку густо пойдут авторские комментарии, целый жгут самооценок, записанных иногда десятилетиями позже. Тут и укоры самому себе, что был слишком поспешен, краток, неумел в первоначальных наблюдениях, и вдруг вспыхивающие из забытья подробности, имена, целые сюжеты… Признаться, я таких многослойных дневников ни у кого еще не читал. Необыкновенно напряженное нервное, затягивающее вглубь чтение. Ну, еще и еще помедлим, потрудимся вместе, – будто приглашает автор. И какая в награду россыпь прочитанных книг, имен, встреч с новыми местами, людьми. И особенно с живыми людьми, а не только с вымышленными персонажами… Не помню, на какой странице или в каком отсеке подобного ковчегу тома (в нем же есть еще и интереснейший и громадный сам по себе архивный раздел, который хозяин с улыбкой назвал «Сундуком») я, наконец, спохватываюсь. Да я же утону в этом все прибывающем половодье имен и судеб, – от того же князя Василька или Евдокии, жены Дмитрия Донского и – до Твардовского, Бунина, Романа Гуля, Бориса Зайцева, Юрия Казакова, Виктора Потанина, Ивана Вараввы, Юрия Назарова, опять же Олега Михайлова и еще – до Александры Львовны Толстой, до тех же Врангеля, Дроздовского, Корнилова, генерал-лейтенанта Шкуро, генерала Кокунько и казака Иосипа Капусты, и академика И. Лукьяненко и неведомого миру поэта Белогруда, и еще – до сотни, другой, третьей известных, именитых, знаменитых, нечаянно или намеренно забытых имен, даже до одиозных, курьезных и таких, что назойливо лезут всем в уши, ежеденно и ежечасно… Но ведь это получится, строго говоря, целый именной указатель, в роде тех, какие непременно прилагают для справок в академических изданиях. И хорошо, что такое получается! Потому что и здесь, в дополнение к 860-ти страницам текста, он стал бы, чувствую, вполне уместен, как подтверждающее свидетельство высокого, для многих просто завидного качества писательской работы с достоверностью самой жизни.

И мне уже видится именно такое приложение к серьезному прижизненному, да именно прижизненному академическому изданию произведений Виктора Лихоносова. И разве молодой бодрый Краснодарский университет разве сегодняшний его почин – не достойная и не достаточная база для такого замысла и его осуществления?

Есть имена и имена. Не каждое выдерживает напор исторического давления. Но степень выносливости любого слова нашей речи, каждого людского имени легко вычисляют частотные словари. Можно и на глазок, не прибегая к счетным приборам, говоря о творчестве Лихоносова, назвать самые дорогие для его писательской судьбы имена. Конечно, назовут Бунина, назовут Пушкина, Чехова, может быть, Есенина или Лавра Корнилова. Но я позволю себе вспомнить Никона, о котором так небрежно обмолвился выше упомянутый Юхим Коростыль из «Осени в Тамани». И которого с осознанным неприятием помянула уже не вымышленная, а реальная учительница из Тамани во время давнишней читательской конференции: «Я согласна с Лихоносовым, что «сердце благороднее головы», но автор часто уводит в религиозное прошлое, 14 раз упоминает Бога (тоже, однако, частотный словарь!),слово «Господи», обращается к церкви. Я не воспринимаю летописца Никона, кто он такой? Впечатление от автора, что он весь в прошлом» с.407.

Не знаю, займёт ли в частотном словаре имен у Лихоносова Никон первое место, но то, что во всей творческой судьбе писателя это имя совершенно особое – светящееся, незакатное, для меня совершенно очевидно.

В 1968 году, когда молодой автор «Осени в Тамани» проходил со своим другом по безлюдной дороге над Керченским проливом, вовсе не наобум он сказал «по этой дороге девять веков назад бежал летописец Никон».

Не ведаю, может быть, в писательском столе Лихносова есть уже какая-то новая страница или даже глава, или даже историческая повесть о русском монахе, игумене одиннадцатого века Никоне, которого его младший современник Нестор неизменно называл Никоном Великим. Но, может, быть, и нет ни одной новой строчки, кроме того выраженного письменно огорчения, что до сих пор не завели в Тамани, в древней Тмуторокани, даже улочки, названной именем Никона. Но почему-то почти всю свою жизнь в литературе Лихоносов прошел с этим именем, как евангельские волхвы шли на зов Вифлеемской звезды. В течение уже трех столетий историки, русские в первую очередь, бьются над загадкой авторства нашего древнейшего летописания – «Повести временных лет». Виктор Иванович отдает предпочтение доводам нашего выдающегося еще дореволюционного историка, А.А. Шахматова, который считал, что древнейшие или многие из древнейших летописных статей «Повести…» созданы именно Никоном, прожившим немало лет в Тмуторокани. Почему так притягательна для Никона, старшего и ближайшего из сподвижников Антония Феодосия и Илариона-митрополита в первоначальном Киево-Печерском монастыре, оказалась окраинная Тмуторокань? Почему он дважды оставляет Киевскую монастырскую гору, чтобы возвратиться на «остров», как названа Таматарха-Тмуторокань в Повести временных лет?

Сейчас считается, что вопрос об авторстве по-прежнему остается открытым .Мне драгоценно неизменное стояние Виктора Лихоносова за имя Никона-летописца. Может быть, и это его горячее убеждение имел в виду Валентин Распутин, называя Лихоносова «последним рыцарем русской литературы».

Юрий Лощиц


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"