На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Библиотека  

Версия для печати

Неистребимость жизни

Вспоминая русского гения — композитора и дирижёра Вячеслава Овчинникова (29.05.1936-04.02.2019)

Так и звучит в душе мелодия из поэтичного фильма Геннадия Шпаликова «Долгая счастливая жизнь». Немножко грустная, щемящая, как расставание с юностью, но исполненная светлых надежд: всё лучшее ещё впереди… Образ неистребимости жизни, силы жизни, который всегда видел в музыке Вячеслава Овчинникова Сергей Бондарчук, освещает всё созданное им на земле за его долгую и, наверное, всё-таки счастливую жизнь.

Вячеславу Овчинникову было девятнадцать, когда он завоевал умы и сердца своей музыкой. Его Первой симфонией дирижировал Александр Гаук. Ученики знаменитого дирижёра вспоминали, что как-то, придя на занятия в класс, Александр Васильевич был сильно взволнован и, против обыкновения, долго не мог начать урок: он находился под впечатлением симфонии студента, которую в то время репетировал с оркестром. Фортепианные сочинения в исполнении автора любил слушать Генрих Нейгауз. Настоящим, подлинно русским талантом называл Овчинникова Георгий Свиридов.

Жизнь не балует большими художественными явлениями. В советские времена они были — в литературе, музыке, на сцене и экране. Потрясением в искусстве второй половины XX века стала киноэпопея «Война и мир» Бондарчука с музыкой Овчинникова как творческое взаимопроникновение двух гениев, поразившее грандиозной мощью.

По признанию Сергея Фёдоровича, работать с Овчинниковым было нелегко, но «это-то и интересно»: «Когда сталкиваются люди, которые не сразу и не во всём сходятся, тогда такие столкновения обогащают обоих, пробуждая в каждом из художников и мысль, и чувство…» С тех пор они остались сотворцами: Бондарчук работал только с Овчинниковым, снимая «Степь», «Они сражались за Родину», «Бориса Годунова». Близкие по духу, цель истинного искусства видели в поиске идеала, воспевании красоты мира, возвышении души человека.

Как сейчас перед глазами — а ведь прошло-то сорок лет! — ясный сентябрьский день, Овчинников и Глазунов с хоругвями в торжественном шествии на Куликовом Поле. 600-летие величайшей битвы в истории Родины. Нет, его патриотизм никогда не был показным и пафосным. Он был державником в своих убеждениях, в своих поступках. Воин в музыке, создавал оратории «Гимны Отечеству» и «Сергий Радонежский», сочинял оперу о судьбе поэта Алексея Кольцова «На заре туманной юности», «Элегию памяти Сергея Рахманинова»… Утверждая в творчестве жизненность симфонии как жанра, её способность воплощать в себе всю сложность окружающего мира, писал сюиты, баллады, инструментальные концерты, музыку к кино. Всегда узнаваемая, с её русской распевностью, космосом симфонизма и полётом в небеса, его музыка оставляла чувства гордости за своё Отчество, неистребимой веры в жизнь, дарованной Богом на земле, победы света над тьмой.

А каким прирождённым он был дирижёром! Кто бывал на концертах Вячеслава Овчинникова, никогда не забудет, как умел он встрепенуть душу Чайковским и Бетховеном, Римским-Корсаковым и Листом, Малером и Рахманиновым, глубоко постигая дух сочинений и поднимаясь до вдохновения их создателей. Это всегда были и неожиданность, и высочайшее исполнительское искусство.

В так называемое постперестроечное время, а длится оно уже тридцатилетие, композитора практически забыли. Разве что включал фрагменты из сюиты «Война и мир» в концерт киномузыки Академический симфонический оркестр Московской филармонии под управлением Юрия Симонова. Как-то прошла по телеканалу «Культура» передача из цикла «Острова». Открылся конкурс юных музыкантов имени В.А. Овчинникова в его родном Воронеже… Слава Богу, сохранились записи на пластинках прошлого века. Вот только так и не удалось Вячеславу Александровичу при жизни увидеть своё собрание сочинений на компакт-дисках. О помощи не хотел просить никого.

В последние годы он жил домашним затворником. Большому творцу, ему было одиноко и тягостно среди одичавшего, по его словам, накренившегося мира, поддавшегося обольщениям тьмы материальной пагубы. Этот мир он не принимал. Хотя от быстротекущей жизни совсем не отгораживался, посматривал телевизор, остро реагировал на происходящее. Болела душа о разладе с Украиной… И всё-таки верил в то, что искусство бессмертно. Как верим мы, слушая его музыку, в её бессмертие.

 

На страницах нашего журнала о Вячеславе Александровиче вспоминают выдающиеся современники, близко знавшие его. Воссоздать живой неповторимый образ Овчинникова — композитора, дирижёра, человека — помогают и фрагменты из его интервью.

 

Эдуард Артемьев

 

ДАР ОТ БОГА

 

Мы учились на одном курсе. В 1955 году вместе поступили в Московскую консерваторию. В класс свободного сочинения тогда приняли шесть человек. Общались мы мало. Прямо скажу, на занятия Слава ходил редко и вращался в других кругах. У него были врождённая техника, дар, всё у него легко получалось. Он сразу выделялся среди нас как серьезный, готовый композитор и удивлял талантом, настолько поражая своими сочинениями, что это казалось недостижимым. Но тем самым подхлёстывал, заводил и меня, и других: может, со временем, и у нас получится. И мы тянулись за ним.

Преподаватели по специальности его очень ценили. Профессор С.С. Богатырёв, руководитель класса свободного сочинения, просто обожал его. Строгий, сдержанный, педант, человек высокой культуры, Семён Семёнович потакал Славе, защищал его перед учебной частью, когда над ним сгущались тучи и на него покрикивали, что он без конца пропускает занятия. Хотя находились и те, кто не замечал его могучий дар. Я помню рецензию в консерваторской газете — тогда была такая практика разбора студентов после приёма на все отделения. Кто уж написал эту рецензию, не знаю. Но она была совсем не из вдохновляющих. В глазах автора наш курс представлялся ничем не выдающимся, посредственным. Последним ярким проявлением из выпускников назывался Родион Щедрин. Хотя позже учились и Альфред Шнитке, и Алемдар Караманов… Я был поражён: как дело-то, оказывается, плохо обстоит. Ладно, мы, по сравнению со Славой Овчинниковым ещё школяры, но заодно и его вместе с остальными тоже в школяры записали…

Он жил отдельной жизнью. Дружил с Андроном Кончаловским с фортепианного отделения, которого я знал тогда издалека. Слава вообще был принят в их семью как родной. Наталья Петровна Кончаловская, Царствие ей Небесное, высоко ценила его талант и относилась к нему как к сыну, наравне со своими детьми. Он и жил-то больше не в общежитии, а у них на даче или в московской квартире — и ночевал, и столовался. Мы виделись иногда на занятиях по гармонии и полифонии, эпизодически на лекциях по теоретическим предметам, но это были редкие случаи. Запомнилось, что он ходил в перерывах с партитурой и карандашом в руках и всё время что-то записывал.

Когда мы учились ещё на втором курсе и мало что умели, Вячеслав показал свои сочинения для оркестра, включая «Пьесу памяти Мориса Равеля» какой-то невообразимой красоты. Я был просто ошеломлён этой музыкой, звучанием оркестра, тем, как он смог всё это совершить. Позже мне пришла мысль, что, наверное, как бывает от природы голос у певцов, так и он рождён был композитором. Его стоило только чуть-чуть натолкнуть, и ему всё открывалось, он уже всё умел. Со студенческой скамьи помню его квартет (Эдуард Николаевич играет мелодию на синтезаторе. — Т.М.). Как это божественно красиво... Я не знаю, как он работал, как писал. Но такие взлёты грандиозные! Думаю, это давал ему Господь.

Получив заказ на создание музыки к киноэпопее «Война и мир» Сергея Бондарчука, Слава взял академический отпуск. Понять его было можно. Ужасно отнимали время общественные дисциплины типа истории партии и марксизма-ленинизма, по которым преподаватели особенно свирепствовали. Даже был случай, когда одного из студентов консерватории, правда, ещё до нас, композитора Андрея Волконского, исключили за то, что он отказался сдавать марксизм-ленинизм. Бывало и такое… Из-за академического отпуска Слава Овчинников в консерватории немножко «подзастрял» и окончил её двумя годами позже.

Слава начал рано зарабатывать, лет с двадцати. И зарабатывать довольно серьёзно. Но, добрая душа, обычно всё раздавал, иногда прогуливал. Первой его работой в кино стал телефильм по рассказу Константина Паустовского «Телеграмма» (1957 г. — Т.М.). После этой картины его сразу заметили.

Безоговорочное признание Вячеслав Овчинников завоевал «Войной и миром». Это сейчас многие подзабыли его, но когда называешь фильмы «Война и мир» Бондарчука, «Андрей Рублёв» Тарковского, все мгновенно вспоминают, какая там фантастическая музыка. Позже он переработал ранее написанное для кино и создал симфоническую сюиту «Война и мир». Она исполнялась в Большом зале Московской консерватории и произвела на меня громадное впечатление. Это музыка гениальная, огромное симфоническое полотно. В кино с его масштабом она несколько растворялась. А здесь это уже было цельное произведение с потрясающей инструментовкой.

Если говорить о его вершинах в кинематографе, то это, конечно, и «Дворянское гнездо» А. Кончаловского. Божественная тема, которую он так невероятно развернул, непостижимая музыка красоты необычайной. Это то, что называется гениальным. Изумительный романс «При дороге ивы» на стихи Натальи Кончаловской. Какая глубина, пронзительность. И какое взаимопроникновение там с актёрами… С Ириной Купченко.

Через кино он повлиял на многих композиторов. Один из первых начал экспериментировать с монтажом. Ещё не было синтезаторов, и он с плёнкой производил всякие эксперименты.

Слава, можно сказать, притащил меня в кино, куда без протекции попасть было непросто. Уже став очень известным, предлагал, долбил режиссёрам: «Возьмите Артемьева!»

Когда Андрей Тарковский пригласил меня на фильм «Солярис» после нашей неожиданной встречи у художника Михаила Ромадина, я сразу спросил его: «А почему не Вячеслав Овчинников?..» И он обронил фразу, меня несколько огорошившую. Он сказал: «Слава — идеальный композитор для моего творчества (он был автором музыки первых полнометражных кинокартин А. Тарковского «Иваново детство» и «Андрей Рублёв»), и лучшего я себе не представляю, но мы с ним навсегда расстались. Это чисто личное». Что произошло между ними, не знаю. Ни тот, ни другой до конца не раскрывали причин своего разлада. Вскоре после того разговора я посмотрел «Рублёва» и был потрясён: Тарковский с Овчинниковым сделали величайшее не кино даже, а что-то большее... Они сотворили АНДРЕЯ РУБЛЁВА! Особенное воздействие произвела на меня музыкально-живописная сцена «Праздник» («Ночь на Ивана Купала»). Стоя за дирижёрским пультом, Слава часто импровизировал с оркестром. Я даже не представлял, что можно создать нечто подобное, такое звучание пространства, мира. Считаю и сейчас, что по музыке это одна из самых блистательных работ в кинематографе. Музыка Овчинникова сильно подстегнула меня, стала стимулом в моей работе над «Солярисом».

Не знаю точно, сколько он сделал картин. Но из кино ушёл очень рано. Говорил: «Не хочу больше тратить на это время — безделушка какая-то…» Иное дело — сонаты, симфонии, опера — крупные формы. Позже, когда я услышал одну из частей его оратории «Сергий Радонежский», необыкновенной мощи, духовного воспарения, где каждой клеточкой живёт хор и оркестр, он открылся для меня как композитор ещё иначе, вне того, что написал раньше.

Теперь вспоминая уже завершённый им на земле путь, как не сказать, что этот выдающийся человек со сложным характером был настоящим, большим одиночкой. Думаю, это сильно повредило ему в карьере. С другой стороны, тем самым он сохранил себя. Многие от него отвернулись. Почему? Пожалуй, такого принципиального человека, как Слава, я больше не встречал. Может, только в политике есть такие упёртые люди.

Он не признавал никакого насилия и правил. Неуёмная, мощная натура. Если что-то решил, то никакого пересмотра уже быть не могло. Не менял своей точки зрения, своих убеждений никогда. Если возникали принципиальные споры, расхождения в воззрениях, он сразу прекращал общение. И люди, нет, скорее, не обижались, а чувствовали отторжение, то, что они ему не нужны. Такая глыба, такой масштаб… Ну что тут рядом делать? И я долго не мог в себе этого преодолеть. Но у нас всегда сохранялись дружеские отношения, и я понимал, принимал его таким, какой он есть. Одно время они очень дружили с композитором Алемдаром Карамановым — он не остался в Москве, уехал на родину, в Крым. Хотя были в творчестве даже соперниками что ли… Сергей Бондарчук, который снял с Вячеславом Овчинниковым почти все свои фильмы, человек стального характера, терпел его. Ведь Слава не хотел подчиняться и ему. Кто из них побеждал?..

Помню, как получил от Вячеслава поздравительное письмо к своему пятидесятилетию, где он даже как-то по-отечески напутствовал меня. В нём было такое качество. Это сейчас пошли другие, преходящие отношения между людьми. Кстати сказать, он очень любил своих родных, всегда заботился о них. Вообще по своему воспитанию тяготел к традициям Домостроя, которые тянулись на Руси из глубины веков. Как отец, помогал воспитывать племянницу рано умершей старшей сестры. Причём, знаю, бывал очень строг.

Когда рухнул Советский Союз, мы несколько разминулись. Я уехал в Америку. Он тоже выезжал преподавать… Однажды после моего возвращения по телеканалу «Культура» передавали запись Шестой симфонии Чайковского со светлановским оркестром — дирижировал Вячеслав Овчинников. Это всецело захватило меня. Лучшего исполнения я не слышал. Потом прослушал с ним Четвертую и Пятую симфонии Чайковского, которые Слава часто включал в свои концерты и, к счастью, в 1970-е годы записал на фирме «Мелодия». Свою музыку он исполнял редко.

Он оставил огромное наследие. У него была отдельная комната, где лежало множество партитур. Часть из них была переплетена, часть прекрасно издана. Но человек неординарный, необъяснимый, Вячеслав почему-то не разрешал свои произведения исполнять. Хотя музыканты в надежде выстраивались в очередь.

Сейчас исчезли, исчезают личности. Всё вдруг как-то растворилось и смешалось в кучу. В эпоху Интернета и перевернутых ценностей наступило некое безвременье. Боюсь, надолго. Интернет — гигантская мировая паутина, где всякий может объявить себя гением — писателем, композитором, художником, пропагандировать себя. А настоящие великие творцы искусства теряются в этом хаосе.

Всё в мире волны — всё колеблется. Поэтому музыка — талантливо организованные волны — влияет на наши души. И я верю в то, что музыка Вячеслава Овчинникова, как бы ни менялись эпохи, будет продолжать влиять на организацию человеческих душ в самом высоком смысле этого понятия. Нам ещё предстоит открыть его как нового композитора. Так я представляю.

 

Сергей Бондарчук

НЕИССЯКАЕМАЯ ЖАЖДА ТВОРИТЬ

 

…Музыка к фильму («Война и мир». — Т.М.), как многое другое, обозначена самим Толстым: старый Болконский любит Гайдна, солдаты поют «Ах вы, сени, мои сени», в английском клубе — кантату, у дядюшки — «Шла девица за водой». Финал проходит под песню «Да здравствует Генрих IV» и т.д. Остальную музыку, сверх указанной — пролог, вальс для первого бала Наташи, полонез и многое другое — написал молодой композитор Вячеслав Овчинников.

На мой взгляд, он необыкновенно талантливый музыкант и сочинитель. В нём удивительным образом сочетаются наивность и самоуверенность, житейская безалаберность и творческая дисциплина. Но над всем стоит адская работоспособность и неиссякаемая жажда творить, писать, работать. В этом своём желании он поистине неистов.

Когда художественный совет «Мосфильма» утверждал съёмочную группу «Войны и мира», кто-то из членов совета усомнился, справится ли двадцатипятилетний Овчинников с возлагаемой на него задачей. Слава стал в боевую позицию и несколько высокомерно произнёс:

— В мои годы Лермонтов написал лучшие свои вещи, а Моцарт был европейской знаменитостью. Не углубляясь в историю, могу сказать, что большинство вождей кубинской революции моложе меня…

Я не разочаровался в нём…

Слава рано определился в своих стремлениях. Он не думал, кем стать — агрономом или врачом. В восемь лет он написал мазурку, которая вошла в фильм. В шестнадцать начал было работать над оперой «Война и мир». Он думал над музыкой к фильму около четырёх лет, а написал её удивительно быстро.

Овчинников покорил меня своей фанатичной привязанностью к искусству. Ради дела он пренебрегает всем: собой, друзьями. Он поссорил меня со многими музыкантами, с артистами ансамбля имени Александрова, его руководителем Борисом Александровым. Сказал, что ансамбль не может спеть как надо «Ах вы, сени, мои сени». Он сам дирижировал оркестром, и его требовательность была подчас просто фантастической. Он писал музыку ночи напролёт, а днём дирижировал.

Чтобы родился такой вальс, какой написал Овчинников для первого бала Наташи, нужно было любить её. Он и любил — и героиню, и исполнительницу. Он растил и будоражил эту любовь, писал стихи, дарил букеты, завораживал сам себя, но всё это было прежде всего средством художественного творчества.

(Из книги С.Ф. Бондарчука «Желание чуда» (М., 1984)).

 

 

Людмила Савельева

ПЕРВЫЙ ВАЛЬС НАТАШИ РОСТОВОЙ

 

Конечно, нашу «Войну и мир» невозможно представить без музыки Овчинникова. Приступая к съемкам фильма, Сергей Фёдорович Бондарчук, такой грандиозный мастер, создавший этот шедевр, не испугался пригласить тогда совсем молодого композитора, которого ещё никто не знал. И он не ошибся. Слава очень много сделал для «Войны и мира». Всё удалось ему, всё совпало с художественными решениями, идеей и задачами, которые ставил перед собой и всей нашей творческой группой Сергей Фёдорович. Картина стала событием в кинематографическом мире.

Я знаю, Первый вальс Наташи Ростовой Слава Овчинников посвятил мне. Он говорил об этом. Этот вальс настолько раскрывал образ моей героини в его развитии, передавая предчувствие счастья, что очень помог мне увидеть и понять Наташу. Ту тоненькую, грациозную, как писал Толстой, в шелку и бархате воспитанную графиню, которая умела понять всё то, что было во всяком русском человеке… Представить, как шла она, замирая от волнения и стараясь всеми силами скрыть его, на свой первый в жизни бал…

Сначала я была только за классику. Разве возможно написать что-то лучше Прокофьева? Но Слава сумел захватить и завоевать своей музыкой. Когда шли съемки, я часто заходила к Славе, в его кабинет на студии, и, оставаясь в одиночестве, слушала, слушала музыку, всецело погружаясь в неё. Я слушала не только Овчинникова, но и очень много классики. Особенно Второй и Третий концерты для фортепиано с оркестром Рахманинова… А потом долго не могла успокоиться. Поскольку я сама из балета и была связана с балетом, а значит, с музыкой с детства, она мне давала импульс к образу. Конечно же, для меня много значила литературная основа. И пока снимался фильм, я спала с томиками «Войны и мира» под подушкой.

Отношение в группе ко мне было изумительное. Мы так друг друга любили, так нежно друг к другу относились, что я даже представить не могла, как же мы можем расстаться, потому что за эти пять лет мы стали как родные. На съемочной площадке Сергей Фёдорович создавал для актёров необыкновенную, потрясающую атмосферу.

Если вспомнить в фильме сцену первого бала Наташи Ростовой, очевидно, что вальс Овчинникова охватывает всех героев, занятых в ней. А Бондарчук пригласил замечательных актёров. Из Малого театра, из МХАТа времён его «стариков»… Они умели носить костюмы той эпохи, бальные платья так грациозно, как сейчас уже никто не умеет. И Слава смог распределить музыку вальса Наташи на всех действующих лиц этой величественной сцены. Его музыка по праву давно стала классикой.

 

Владимир Федосеев

САМОБЫТНЫЙ МАСТЕР С ГЛУБОКИМИ КОРНЯМИ

 

Судьба композитора — его музыка. В какие бы внешние формы ни было облечено его видимое, общежитейское существование — будь то спокойное благополучие в кругу избранных друзей или неустроенность и маета, а то и просто каждодневное бдение у рояля или за пультом — всё это важно только сегодня. Завтра самый процесс воплощения будет забыт. Останется результат — музыка. И если она найдёт своё, особое и необходимое место в долгой человеческой жизни, нет большего счастья для художника.

Музыка Вячеслава Овчинникова не забывается... Хочу сразу оговориться — при том, что он яркий мелодист, запоминается не какая-то отдельная тема, мелодия произведения, а именно вся музыкальная ткань. Я помню исполнение его Первой симфонии в 1956 году Большим симфоническим оркестром под управлением Александра Васильевича Гаука. Нельзя сказать, что успех был неожиданностью. В консерватории имя Вячеслава Овчинникова было известно со дня его поступления. Один однокашник Славы вспоминал, что он был «начинён» музыкой, как мощный аккумулятор током. Казалось, дотронешься — и посыплются искры гармоний... Почти легенды ходили о его музыкальном слухе и памяти. Но Первая симфония стала событием не потому, что подтвердила славу студента-феномена. Произведение, написанное девятнадцатилетним композитором, открыло самобытного, талантливого музыканта.

С тех пор мне не раз приходилось слушать музыку Овчинникова — в концертах, записях, в кино. И каждое новое произведение убеждало, что доминанта индивидуальности, таланта остается неизменной. Думается, определить её словами можно так: многогранность чистоты... Чистота восприятия сложного нашего мира; чистота воспроизведения в музыке отношения к жизни и к её проблемам; чистота в чувствовании красоты и в архисложности гармонии. Наконец, чистота в самом кредо художника.

Овчинников, по-моему, никогда не повторялся. Невозможно спутать темы из трёх его симфоний или музыку к кинофильму «Дворянское гнездо» с какой-либо из оркестровых сюит, с камерными произведениями. Но почерк его узнается сразу; он самобытный мастер с очень глубокими корнями в творчестве. Вячеслав как-то сказал: «Мне повезло с учителями. Корни — от Семена Семеновича Богатырёва. Он старался передать своим ученикам великие традиции Римского-Корсакова, Чайковского‚ Рахманинова. Ну а школу мастерства я проходил у Тихона Николаевича Хренникова. Он и по сей день мой главный судья».

Наверное, всё-таки самое популярное среди широкой публики произведение Вячеслава Овчинникова — музыка в фильме Сергея Бондарчука «Война и мир». Я хочу подчеркнуть: это масштабное музыкальное полотно никак нельзя воспринимать только как сопровождение к фильму… В своих авторских концертах в Большом зале Московской государственной консерватории композитор исполнял с оркестром сюиту из этой музыки, ещё раз подтверждая, что это сочинение совершенно самостоятельное, одно из ярчайших музыкальных произведений своего времени. Мне кажется, в нём раскрылось всё богатство дарования композитора. И это закономерно. Овчинников всегда тяготел к большому содержанию. В любой его вещи, даже самой небольшой и иногда самой неожиданной по форме, чётко ощущается драматургия внутреннего развития. При абсолютном неприятии иллюстративности в искусстве композитор не признавал музыку ради музыки. Сюита «Война и мир» насквозь пронизана толстовской концепцией деятельного добра.

Профессионального музыканта трудно увести в область эмоций, но в данном случае противостоять их воздействию почти невозможно. Преддверие грандиозных потрясений в прологе; кристальная, прозрачная музыкальная живопись «Лунной ночи», проникающая в душу мелодия Аvе Маria (иногда ловишь себя на мысли: это моя мелодия, она звучала во мне много раз‚— как он узнал её?!). И помпезный, царственный, будто холодным светом отражённый в огромных зеркалах полонез, рядом с тёплым, лучащимся ожиданием необъятного счастья первым вальсом Наташи Ростовой…

Как правило, Овчинников сам дирижировал своими произведениями. Будучи дирижёром, я его вполне понимал. Трудно доверить другому своё, доверить сокровенное чувствование собственного детища... Овчинников не только прекрасно владел техникой дирижирования, он обладал даром психологического воздействия на оркестр. Он вёл его за собой, захватывая музыкой, вовлекая музыкантов в сотворчество. И оркестр, как самый чуткий и тонкий инструмент, раскрывал все свои возможности под рукой мастера.

Мелодический дар композитора много раз отмечался критиками. Но он не упрощал свои задачи за счёт этого ценного дара, наоборот, относился к нему как к фундаменту, на котором можно и должно много трудиться‚ чтобы построить новое.

Овчинников вообще относился к себе довольно сурово. Он сам ставил себе задачи — далёкие и близкие, но всегда стоящие впереди того, что делается им сегодня…

 

Анатолий Полетаев               

В ТВОРЧЕСТВЕ ОТСТАИВАЛ ПРАВОСЛАВИЕ КАК ИДЕЮ

 

Слава Овчинников — мой сверстник и однокашник. В 1945 году, как окончилась война, в разрушенном Воронеже мы поступили в музыкальную школу. Жили мы в разных районах: наша семья ближе к центру, Слава — на краю города. Обычно он заходил за мной, и мы бежали вместе в школу. Прыгали на ходу в трамвай, цепляясь за дверные ручки и вскочив на подножки, и полчаса добирались до места.

Сидели мы за одной партой и, как приятели, хорошо зная друг друга, временами проявляли чудеса спортивной ловкости. Я был баянистом, он — скрипач.

Наша воронежская детская дружба длилась недолго. Через два года к нам в школу приехал известный скрипач из Москвы, ученик Ойстраха, и, увидев у Славы особенный талант, уговорил его родителей отпустить сына учиться в Центральную музыкальную школу. Так в одиннадцать лет мой друг уехал в столицу, и его забрали в ЦМШ. К тому времени он уже сочинял музыку.

Через несколько лет, когда я окончил Воронежское музыкальное училище и поступил в Музыкально-педагогический институт имени Гнесиных, мы стали встречаться в Москве как земляки. Я знал, что ещё студентом Московской консерватории Вячеслав Овчинников уже считался очень талантливым композитором и музыкантом. Он прекрасно владел и роялем, и скрипкой. Его сочинения даже входили в обязательную программу Международного конкурса имени Чайковского. А в 1957 году он завоевал право открывать в Москве Всемирный фестиваль молодёжи и студентов своей симфонической поэмой «Фестиваль». Это мощное, энергичное, радостное, совершенно потрясающее произведение было записано симфоническим оркестром с замечательным дирижёром Большого театра Альгисом Жюрайтисом. Как победитель Всесоюзного конкурса баянистов, я тоже участвовал в этом форуме молодёжи и студентов. Спустя годы исполнял поразившую меня симфоническую поэму Овчинникова «Фестиваль» со своим оркестром «Боян». Правда, когда я попросил у Славы партитуру, он сначала заупрямился: «Да ты не сыграешь. Здесь нужен большой оркестр». Но мы сыграли, не уступая большим оркестрам, сохранив стиль, смысл и энергию этого произведения, которое для многих стало открытием.

Конечно, мы играли и другие произведения Овчинникова: его «Детскую сюиту» — замечательную, очень талантливую. Наш «Боян» включал в свои программы и его хоры, например, «Славься, Отечества братский союз».

У нас были разные творческие дороги. Но мы всегда оставались единомышленниками. Совсем молодым, Вячеслав Овчинников стал уже известным дирижёром, получал восторженные отзывы профессионалов, имел такие рецензии за рубежом, о которых могли только мечтать дирижёры нашей страны. Когда он выступал, залы были переполнены. Его концерты всегда становились праздниками. Но я знал и о тех препятствиях, которые чинились Овчинникову-дирижёру. Видел, например, как некоторые оркестранты бойкотировали его, якобы неопытного с точки зрения рук, пластики. А ведь главное качество дирижёра — быть прежде всего Музыкантом, а это природа, которая дается Богом, чего не добиться с помощью одного консерваторского образования. Когда Овчинников дирижировал Пятой симфонией Бетховена, это был Бетховен, или Четвертой симфонией Чайковского, это был Чайковский… И это всегда был Овчинников, несмотря на подчас безобразное поведение отдельных музыкантов в оркестре.

В чём крылись причины такого отношения? Объясню. Студентом Московской консерватории Вячеслав Овчинников однажды позволил себе прилюдно выступить с речью, после которой его назвали антисемитом, решили исключить из комсомола, а заодно и выгнать из консерватории. Но Овчинников же не выступал против евреев как таковых — он дружил и с евреями. В советское время все мы были интернационалистами. Он обличал сионизм. А это уже политика. Вот как раз сионисты, которые проникали во власть и диктовали политику в стране, направленную на разрушение русских традиций, русской культуры, и не могли простить молодому талантливому композитору такие высказывания. Из комсомола его исключили. В консерватории Вячеслава оставили благодаря заступничеству педагогов Богатырёва и Хренникова, прекрасно понимавших ценность и значимость дарования своего студента. Так они сохранили Вячеслава Овчинникова для искусства музыки, для профессиональной композиторской деятельности.

В 1974 году, когда советская молодёжь, комсомольцы поедут на строительство Байкало-Амурской железной дороги, которая до сих пор имеет большое значение для экономики России, Овчинников напишет свою Песнь-балладу о строителях БАМа для смешанного хора, симфонического оркестра и баса, отразив этот трудовой подвиг в нашем музыкальном искусстве, и будет удостоен за это произведение премии имени Ленинского комсомола. Тогда это была очень значительная награда. Казалось бы, парадокс! Исключённому из комсомольской организации вдруг присуждают такую премию?! Но и в аппарате ЦК ВЛКСМ были люди, такие, например, как Валерий Ганичев, кто мог благодаря своей широкой образованности и государственному уму по достоинству оценить личность и творчество Вячеслава Овчинникова и глубоко понимали русский национальный вопрос.

Овчинников прошёл тяжелый путь сопротивления, начиная со студенческих лет, и стал крупным дирижёром мирового уровня. Он был одним из лучших дирижёров России.

Кстати, подобное неприятие оркестрантов, о котором я вспоминал выше, произошло и с Михаилом Плетнёвым, нашим великолепным музыкантом, выдающимся пианистом, когда он встал за дирижёрский пульт. Его тоже начинали упрекать, что он не дирижёр, что у него не те руки и т.п. На самом деле, повторю, дирижёр — это прежде всего музыкантский талант! В конце концов, и Чайковский был композитором и дирижёром. И Рахманинов — пианистом, композитором и дирижёром…

Композитор и дирижёр Вячеслав Овчинников, как я уже говорил, прекрасно играл на скрипке и рояле. И, как его великие предшественники, обладал национальным духом, национальным менталитетом, что так необходимо для патриотического воспитания людей. С моей точки зрения, он один из тех немногих современных композиторов, кто имел право нести эстафету русской классической реалистической музыки и встать в ряд её создателей. Эстафету той плеяды, к которой относились Глинка, Мусоргский, Чайковский, Рахманинов, Калинников… Он там, с ними, на вершине. Кто примет её дальше, в будущих поколениях?.. Консерваторские стены годами выпускают десятки дипломированных сочинителей. И что же? Не назовёшь ни одного имени. Все они, как правило, занимаются утилитарной музыкой — аранжировками, поделками… Есть авторы. Где великие?.. Вот и выходит, что последним классиком был Вячеслав Овчинников. По-настоящему талантливые люди, вот такой гений, как Сергей Бондарчук, всегда ценили и понимали его.

В детстве, ещё с тех пор, когда мы ходили в музыкальную школу, он мечтал быть Бетховеном, чувствовал себя его собратом. Это его кумир. Даже внешне стремился походить на него, той же причёской. Вообще он был достаточно тщеславным, и Славой его назвали неслучайно. Честолюбие и тщеславие — две противоречивые черты. И если честолюбие — позитивная, то тщеславие — наоборот, хотя это и мощный двигатель к карьере.

Но Слава Овчинников был ещё и человеком невероятно трудолюбивым и трудоспособным, наделённым необычайной энергией. И при этом удивительно сердечным, доброй души и доброй музыки. По-настоящему верующий, православный, он служил православным традициям в русской культуре. Когда мы разговаривали о смысле жизни, он говорил, что не принимает будущего России без православия. Чайковский, Рахманинов, все великие русские композиторы несли в своём творчестве православие как идею. Отстаивал это в своей музыке и Вячеслав Овчинников.

Ему тяжело было жить среди несправедливости. И мне он пытался помочь в нашей трудной ситуации с оркестром «Боян», когда его уничтожали русофобские силы. Светлая память Славе!

Конечно, в последнее время он чувствовал себя забытым. Помню, как принёс ему домой только что вышедшую книгу «Слово и дело основателя оркестра “Боян” и его друзей». Слава взял её в руки, посмотрел и не без горечи сказал: «А про меня такой нет…» Так же было и по поводу звания: он получил народного артиста РСФСР, а я стал народным артистом СССР. Ему это тоже было обидно.

Жаль, что он полностью так и не восстановил свою великолепную оперу о нашем воронежском земляке — поэте Алексее Кольцове. Гениальная работа. Что-то у него с партитурой произошло — почти мистическая история…

Но каким бы жестоким ни было наше время, не покидает надежда, что душа Вячеслава Овчинникова — его музыка, как и лучшие произведения искусства, останется в веках отражением эпохи, в которую он жил и творил. Своей музыкой он боролся за сохранение и расцвет России.

 

Сергей Бондарчук

ТЕМА РУССКОГО ХАРАКТЕРА

 

…Есть разные формы духовной близости, родства, преемственности. Одна из них — и, может быть, самая прекрасная — мелодия. Поэтому писать музыку к картине «Они сражались за Родину» я вновь пригласил Вячеслава Овчинникова, композитора, наделённого редкостным, на мой взгляд, мелодическим даром.

В глубинах русской истории берёт начало тема Отечественной войны. В этой теме — всё бескорыстие, вся самоотверженная смелость русского характера, для которого высший закон — нравственный долг перед Родиной. Эта тема необходимо и естественно связывает фильмы «Война и мир» и «Они сражались за Родину». Но мы не хотели говорить об этом впрямую. Об этом должна была сказать музыка. Поэтому-то, кстати, в наш последний фильм вошёл и музыкальный материал, интонационно связанный с мелодиями «Войны и мира».

Любовь к Отечеству, одухотворяющая всю жизнь человека, не может умереть вместе с ним. Она передаётся, должна передаваться детям и внукам как величайшая ценность. Любовь к Родине — это самая высокая любовь, на которую способен человек. Но сказал же Пушкин: «...Одной любви / Музыка уступает; / Но и любовь мелодия...»

И Вячеслав Овчинников услышал её. Эта мелодия зазвучала с самых первых кадров. Почти на одной ноте... Словно под невыносимой тяжестью вражеских полчищ вибрирует сама земля, каждый камень и каждый стебель... Из самых глубоких недр возникает древняя возвышенно-скорбная тема Отечественной войны. Отзвуки всех набатов, отсветы всех пожаров создали её, эту мелодию совести народа, мелодию сопротивления.

Священная война... Какое торжественно-трагическое сочетание! Музыка нашего фильма должна была нести в себе те непередаваемые словами ассоциации, которые заложены в нём. В этом мне не нужно было убеждать композитора, ибо он был согласен со мною. Внутренним ориентиром для нас была знаменитая песня А. Александрова и В. Лебедева-Кумача, которая так и называется — «Священная война».

В памяти каждого из нас — своя хроника военных лет. Моя хроника озвучена этой незабываемой песней...

Всё это есть и в романе М.А. Шолохова «Они сражались за Родину». Да, шолоховские герои — люди былинного склада. Но в них есть ещё и нечто такое, что я обозначил бы словом «святость», не вкладывая, естественно, в него никаких религиозных представлений. Святость... Здесь это особая внутренняя чистота, самозабвенная бескорыстность подвига.

Когда музыка создана, кажется: она существовала всегда, в природе, в нашем сознании, а композитору просто повезло угадать её во всём звуковом богатстве и совершенстве...

...Проходят один за другим усталые солдаты, а маленький мальчик в раздуваемой ветром рубашке машет им рукой. Мне дорог этот эпизод из нашего шолоховского фильма. Как сказать о музыке, сопровождающей его, о её мудрости и её нежности...

Мы не можем из нашего сегодня прийти на помощь этому ребёнку, но всё наше существо жаждет помочь ему, защитить, отдать ему всю нежность, всю любовь... «Во имя всех, кто жив, и тех, кого уже нет, и тех, кто будет потом...», как сказано в шолоховском эпиграфе к фильму.

Создавая эту мелодию, композитор был рядом с этим мальчиком, с чьим малым ростом несоизмеримо огромное — до самого неба — горе, надвигающееся на него вместе с фашистскими танками.

Да, это фильм, игра, представление, но мне кажется, когда композитор писал музыку, его губы шептали, обращаясь к тем, кто не мог его услышать: «Вот самое дорогое, что у меня есть, — мелодия. Возьмите её, пусть она поможет вам вынести, вытерпеть, победить...»

Вячеслав Овчинников написал музыку, которая должна звучать в детстве, в счастливом детстве. Мелодия эта как будто бы исходит из колеблющихся чашечек степных цветов, вызванивающих старинные сказания, в которых всегда побеждает — не может не победить — добро. «Во имя всех, кто жив, и тех, кого уже нет, и тех, кто будет потом...»

Мы знаем то, чего не знают герои фильма. Мы знаем великий День Победы, мы помним лица солдат, которые бросили вражьи знамёна к подножию Мавзолея Ленина, мы видели отсветы салюта в счастливых слезах людей, заполнивших тогда, в мае сорок пятого, Красную площадь. Но чтобы услышать эту мелодию, композитор должен был долго-долго, не отводя взгляда, всматриваться в глаза мальчишки из сорок второго года, испытывая ту же боль, то же страдание, что и солдаты, которых этот ребёнок провожал, махая рукой...

Трудно сказать о любви к Родине. Вячеслав Овчинников сумел это сделать своей негромкой, целительно-чистой мелодией, которая теперь навсегда будет для меня связана с образом маленького мальчика, приветствующего проходящих солдат.

Время. Стоит только наступить Новому году, как сразу же тускнеют краски Старого, пропадают его голоса. Время словно бы уплывает в безмолвие, в забвение, сообщая всему пережитому завершённость, спокойствие, невозмутимость. Каждый прошедший год пытается отдалить от нас образы героев минувшей войны, чтобы гибель каждого из них перестала восприниматься как неутихающая боль, как невосполнимая утрата.

Но у искусства есть сила противостоять натиску забвения... В финале нашей картины звучит хор «Вечная память». В этой музыке сконцентрирована колоссальная духовная энергия, которая удерживает, не давая им бесследно исчезнуть в немом прошлом, дорогие для нас образы солдат Великой Отечественной.

Эта музыка, возвращая нам образы защитников Родины, сохранит их, я уверен, и для будущего, утвердив тем самым понятия совести, справедливости, нравственного долга, слитых и для них, павших, и для нас, живых, в одном и самом высоком понятии, которое именуется любовью к Родине.

(Из статьи С.Ф. Бондарчука «В пространстве нотного листа». Журнал «Смена», июль 1975 г.)

 

Вячеслав Овчинников:

«САМОЕ ГЛАВНОЕ — ВОССОЗДАТЬ ДУХ ВРЕМЕНИ»

 

...Работая над музыкой к фильму «Борис Годунов», Вячеслав Александрович показывал мне только что завершённые фрагменты. А на столе лежала редкая книга — «Собрание русских народных песен с их голосами».

— Зачем вам сейчас понадобился этот сборник?

— Для «Годунова»... Я, конечно, мог бы сам написать, к примеру, песню Варлаама, но убеждён, что будет лучше использовать подлинное.

Подлинность, истовость плюс мелодическая красота — вот «ключ» к творчеству Вячеслава Овчинникова. И, безусловно, эта тяга к подлинному привела к тому, что он стал и отличным дирижёром, что в его исполнительском репертуаре — сложнейшие полотна русской, советской и мировой классики.

— Я не разделяю музыку, которую пишу, на кинематографическую и, скажем, другую — симфоническую, камерную и т.д. Кинематограф требует того же единого музыкального звучания, что и сочинения для концертной эстрады. В кино не стремлюсь закрепить музыку за одним произведением. У фильма своя судьба. Но композитор, я убежден, должен думать о звучании музыки и за пределами экрана.

— А самый любимый фильм из того, над чем работали, назвать могли бы?

— Наверное, это «Война и мир», хотя люблю и многое другое. Радуют работы, которые рождаются в тесном контакте с режиссёрами-единомышленниками. Мне, признаться, с единомышленниками везёт. Не будь этого, я и не работал бы для кино.

— Что для вас самое трудное в кино? Что самое лёгкое?

— Я скажу о том, что самое главное — воссоздать дух времени. Это и самое трудное. Надо обладать не только культурой, не только композиторским опытом, но и активно работающим воображением. А лёгкое? Если хочешь работать в кино по-настоящему, лёгкого никогда не будет.

— Как вы пришли в кино?

— Все композиторы стремятся в кино, и я не исключение. Правда, предварил свой кинематографический дебют некоторым «ликбезом» — прилежно посещал цикл лекций в Центральном доме работников искусств. Начиная с немого кино.

— А спустя годы обратились к немым фильмам Довженко...

— Здесь инициатива исходила не от меня, а от жены Довженко, режиссёра Юлии Ипполитовны Солнцевой. Кстати, в содружестве с ней созданы и мои кинопартитуры к лентам «Такие высокие горы», «Золотые ворота», «Повесть пламенных лет». А первоначально увлёк меня творчеством Довженко кинодраматург Василий Иванович Соловьёв (это было, когда работали над «Войной и миром»). Он приглашал меня к себе домой и долгие часы читал его произведения. Поразительный язык и образность этих произведений запали мне глубоко в сердце. Целый мир! Сделать палитру для прошедшего испытания временем фильма — задача задач, я бы сказал. Такой опыт проводился впервые. Но я был счастлив окунуться в стихию великого мастера. И сам записывал музыку с оркестром кинематографии.

Помните, в фильме «Они сражались за Родину» — мальчик у мельницы, размахивающий красным платком вслед уходящим солдатам? А в музыке — возвышенно-скорбная тема войны, окрашенная отзвуками набатов, отсветами пожаров. Впечатляющий музыкальный образ... А задумчивое дыхание ночной степи («Степь»), темы любви («Пришёл солдат с фронта», «Долгая счастливая жизнь»), накал борьбы, азарт стремительной схватки («Это сладкое слово — свобода!»). И, пожалуй, в каждом из фильмов Овчинникова есть тема мечты, тема дерзаний, потому что это и его характер.

(Из интервью Наталии Лагиной «Мелодия творчества». Журнал «Советский экран», 1987, № 6).

 

Илья Глазунов

ОН НАПОМИНАЛ МНЕ ПОРТРЕТ МОЛОДОГО БЕТХОВЕНА

 

Семья Сергея Владимировича (Михалкова. — Т.М.) много времени проводила на даче на Николиной горе, и там, под шумящими соснами, где бескрайние дали и сверкающая на солнце Москва-река, я встречал самых разных по профессии и творческим устремлениям людей. У Михалковых часто бывал талантливейший молодой композитор и дирижёр Вячеслав Овчинников. Мы часами спорили с ним о смысле и понимании назначения художника и музыканта. От композитора Шебалина, портрет которого я писал, я впервые услышал о Славе, тогда ещё подающем великие надежды студенте консерватории, который считался смелым новатором-авангардистом. Первые впечатления от знакомства: талантлив, красив, напорист и умён, лукавые глаза, пышная шевелюра. Он чем-то неуловимо напоминал мне портрет молодого Бетховена. Сколько мы спорили! По дороге в Ростов Великий останавливались, как правило, в Троице-Сергиевой Лавре, молитвенно чтя память преподобного Сергия Радонежского.

Я был крайне удивлён, что мой новый друг не бывал в Петербурге, не видел Эрмитажа и Русского музея. И Нина (Н.А. Виноградова-Бенуа, жена И.С. Глазунова. — Т.М.), обладавшая великим даром зажигать сердца людей, старалась раскрыть Овчинникову, что такое «душа Петербурга» — столицы русской и европейской культуры. Уже в 1996 году Слава, улыбаясь своей коварно-иронической улыбкой, заявил: «Я всегда буду благодарен тебе и Нине, что вы вырвали меня из объятий сатаны. Ведь когда мы с тобою познакомились, я увлекался додекафонией авангардной музыки. Что было бы со мной?»

Помню, как на Николиной горе, в прохладной тени сосен, Андрон с Андреем Тарковским работали над сценарием фильма «Андрей Рублёв». Юный Никита при сём присутствовал, внимательно слушая, как старший брат спорил с Тарковским. Слава Овчинников, напомню, написал музыку для фильмов Тарковского — «Иваново детство» и «Андрей Рублёв». Обожающий его С.Ф. Бондарчук пригласил композитора написать музыку для ставшего шедевром мировой кинематографии фильма «Война и мир». Позднее, через несколько лет, с большим успехом прошла премьера оратории Вячеслава Овчинникова «Сергей Радонежский»…

(Из книги И.С. Глазунова «Россия распятая»)

 

Вячеслав Овчинников:

«КАК БЫЛ ЗАРУБЛЕН РАЗРУШИТЕЛЬНЫЙ ПРОЕКТ»

 

Дело было в 1972 году. Возвращаясь домой из поездки в Болгарию, я увидел, что Москва сильно изменилась. В исторической её части местами дымились старинные здания. В то лето в Подмосковье горели торфяники, и окружавшая город гарь смешивалась с дымом от горевших исторических построек, что заставляло вспомнить картину наполеоновского нашествия. Представала гнетущая картина разрушения. Позже я узнал, что таким образом уничтожалась историческая застройка под предлогом её малоценности и негодности. Многие из исторических зданий находились под государственной охраной, но снимались с неё задним числом уже после их ликвидации. Увиденное вселило в меня глубокое тревожное чувство, и я сразу же, сложив дома вещи, помчался к Глазунову.

В мастерской находились Нина и несколько друзей Ильи. Он рассказал мне, какая угроза нависла над Москвой и о том, что подготовленное им ранее и подписанное деятелями культуры письмо, обращающее внимание руководства страны на необходимость сохранения культурного и исторического наследия столицы, вызвало резкую отрицательную реакцию функционеров ЦК в адрес Сергея Владимировича Михалкова, подписавшего и передавшего это письмо по назначению. Но Глазунов, горя гневом, не успокаивался и стал готовить второе. За этим занятием я его и застал. Тогда я, подумав, выдвинул своё предложение: письмо в первую очередь должны подписывать те люди, с которыми «там» безусловно считаются. А «там» считались с крупнейшими учёными — атомщиками и работавшими на космос. Поскольку я долгое время обитал на даче Михалковых-Кончаловских на Николиной горе, где размещались дачи и этих ведущих учёных, многие из которых хорошо относились к моему творчеству, мы и решили начать их обход для сбора необходимых подписей.

И свой обход с Ильёй Сергеевичем и его женой Ниной мы начали с дачи академика Энгельгардта, затем направились к Капице-старшему, а тот пригласил к себе Туполева-старшего. И они подписали письмо с условием, что будет предусмотрено восстановление Сухаревой башни. Каждый из этих наших визитов заслуживает отдельного сюжета.

В общем, первые подписи были собраны. Затем поехали в Жуковку на дачу Д. Шостаковича, у которого я неоднократно бывал дома, и в сопровождении его дочери Гали, знавшей, где располагаются дачи необходимых нам учёных, пришли на дачу академика Льва Арцимовича, который тогда был весомейшей фигурой в области ядерной физики. По известной мне молве, он происходил из дворянского белорусского рода, которому принадлежали некоторые дома, стоявшие на бывшей улице Веснина. Нас встретила его жена, ибо сам Лев Андреевич находился в больнице. Выяснив, с чем мы явились, она по телефону изложила Арцимовичу суть дела. И тот не только согласился поставить свою подпись под письмом, но назвал имена и других учёных, к которым мы должны обратиться по его рекомендации. А потом с больничной койки звонил тогдашнему главе Совета Министров СССР Косыгину и другим важнейшим государственным деятелям, призывая вмешаться в судьбу исторической Москвы. Подчеркиваю, что голос его был чрезвычайно весом.

И вот чем закончилось это дело. Письмо в адрес Брежнева, подписанное крупнейшими учёными, а затем деятелями культуры (среди которых первым поставил свою подпись известный актёр Борис Ливанов), было рассмотрено на заседании Политбюро ЦК КПСС. Сам Брежнев впал в гневное изумление: почему же он не был поставлен в известность о существовании такого плана реконструкции, грозившего судьбе исторической Москвы? И было принято решение — выставить его в Манеже для публичного обозрения.

Общее возмущение, вызванное этим разрушительным проектом, привело к такому результату: он был категорически зарублен; представление о присуждении Ленинской премии его авторам было отозвано, а при ГлавАПУ был учреждён общественный совет из наиболее авторитетных деятелей культуры, без санкции которого не могла решаться участь ни одной исторической постройки.

 

Андрей Кончаловский

ЕГО МУЗЫКА ПРОНЗИТЕЛЬНА НАОТМАШЬ

 

…Где-то в самом начале 60-х я снимался у Рошаля в совершенно невероятной по бессмысленности картине, называвшейся «Суд сумасшедших», — мы все называли её «Суп сумасшедших». Вася Ливанов играл там какого-то старого профессора, восстающего против происков капитализма, я — журналиста. Снималась в ней и Ирочка Скобцева, очень красивая, мы за ней все чуть-чуть ухаживали. Съёмки шли в Риге. Приехал Бондарчук с Василием Соловьёвым, сказал, что они пишут сценарий «Войны и мира», вопрос о постановке решён. На меня это сообщение тогда особого впечатления не произвело, я ещё не представлял, какого гигантского размаха будет эта продукция, самый дорогой фильм всех времён и народов, как позднее назовёт его книга Гиннесса. Мы подружились с Бондарчуком. К тому времени он уже снял «Судьбу человека», уже был лауреатом Ленинской премии. Мне нравилось нагло называть его Серёжей, точно так же, как многим нынешним молодым нравится с той же наглостью звать меня Андроном. В Москве Серёжа заходил ко мне в гости. Однажды я поставил ему музыку Овчинникова: так Слава стал композитором «Войны и мира».

Мы познакомились с ним в музыкальном училище на Мерзляковке. Я знал, что он очень талантлив, но тогда мы ещё не дружили — дружить начали уже в консерватории.

С ним меня связывала и постконсерваторская вгиковская любовь. Человек он был темперамента невероятного. По тем временам Слава зарабатывал большие деньги. Каждое исполнение его симфоний, каждое их издание приносило очень приличные гонорары, которые он мгновенно прогуливал. И если уж он выпивал, то умеренности в этом никогда не было…

Романтический художник — редкое для нашего времени качество — Слава был весь соткан из русской и европейской культуры. У него нет заимствованного у кого-либо стиля. Его фортепьянные и скрипичные концерты потрясающе самобытны. Мировая культура себя обкрадывает, недооценивая музыку замечательного Славы Овчинникова.

Его музыка к «Иванову детству», «Первому учителю», «Дворянскому гнезду», к «Андрею Рублёву» пронзительна наотмашь…

А ещё есть прекрасная музыка Овчинникова к бессмертным фильмам «Они сражались за Родину», «Долгая счастливая жизнь», «Степь», «Пришёл солдат с фронта»…

Его музыка — звучание душ человеческих. 

Выдающийся русский композитор. Изумительный дирижёр. Достояние русской культуры.

 

Александр Шилов

СОЧИНЯЛ И ДИРИЖИРОВАЛ С ОГНЁМ В СЕРДЦЕ

 

Мы познакомились у космонавта Виталия Ивановича Севастьянова, который жил в доме на Тверской улице, тогда улице Горького, рядом с памятником Юрию Долгорукому. Приходил я туда часто. Виталий Иванович был очень добрым, широким человеком. А жена у него, Алевтина Ивановна, такая хлебосольная, прямо по русской поговорке: что есть в печи, всё на стол мечи. У них постоянно бывали гости — артисты из Большого театра, композиторы, поэты, художники… Жили они каждый день как последний день, и душа их была нараспашку. Единственный кусок отдали бы.

И вот однажды я увидел там Славу Овчинникова. Меня представили ему. Смотрю, очень интересный внешне человек. И композитор выдающийся. С той поры мы как-то быстро по-человечески сблизились и стали дружить. Мы любили гулять по старым московским улицам, говорили об искусстве, о живописи, музыке. Он был очень начитан, хорошо осведомлён в истории. Прежде всего его интересовала история Отечества.

Слава рассказывал, как работал над фильмом «Война и мир». Мне очень близка эта музыка. Как замечательно он передал в ней состояние природы! Сергей Фёдорович Бондарчук, с которым Слава меня потом познакомил, великий режиссёр и актёр, сам очень тонко чувствовал музыку, и проходного композитора никогда бы не взял. Он выбрал Овчинникова, который ещё глубже раскрывал тему, ещё сильнее передавал настроение героев, выражал их духовный мир. Потрясающая музыка Овчинникова звучит и в последующих выдающихся картинах Бондарчука — «Они сражались за Родину», «Степь», «Борис Годунов». Знаю точно, как высоко ценил Сергей Фёдорович его талант.

Помню, как мне понравилась музыка к фильму «Дворянское гнездо», который снимал Андрон Кончаловский. Слава подарил мне эту запись. Я вообще люблю музыку, где есть мелодия, а он был большим мелодистом.

Нельзя сказать, что мы постоянно виделись. Всё его время было отдано музыке. Тогда он сочинял оперу о поэте Алексее Кольцове, балет «Суламифь» по рассказу Куприна. При встречах проигрывал фрагменты. Много занимался звукозаписью. У него издавалось большое количество пластинок.

В 1979 году, когда я писал его первый портрет, он часто приглашал меня в консерваторию. В то время он много дирижировал, давал концерты. Сейчас вспоминаю, как это было, и у меня мурашки бегут по коже. Симфонии Бетховена, Чайковского… Он дирижировал со страстью, с огнём в сердце. И — никакого позёрства, как это бывает у других, никакой демонстрации себя перед залом. Он был очень органичен. Очень! В нём огонь горел творческий, без которого в искусстве ничего делать нельзя. Когда он дирижировал, я всё думал, как бы ему с сердцем не стало плохо. Когда я заходил к Славе после концерта в артистическую, он был мокрым насквозь. Настолько он отдавался музыке, всем сердцем участвовал в ней. Всегда неистовый, весь в полёте.

Каждый такой концертный вечер обычно отмечали в кафе, где собирались поклонницы и поклонники, которые невероятно ценили его талант, можно сказать, жили им.

Слава Овчинников был создан для музыки, из неё соткан. Я его часто упрекал, в хорошем смысле, конечно, вот в чём. Ведь он приехал учиться в Москву из Воронежа как вундеркинд-скрипач. И вдруг — бросил скрипку. Но это и закономерно: заговорило призвание номер один — сочинительство.

Горячий приверженец классической музыки, в творчестве он брал очень высокую планку. И когда сочинял, соизмерял создаваемое с великими идолами, которым поклонялся. А его богами в искусстве были Моцарт, Бетховен, Вагнер, Вивальди, Чайковский… Отсюда и предельная самокритичность, без которой художник не может расти творчески.

Работал, как правило, по ночам. Днём отсыпался, набирал силы, чтобы опять приняться за работу в ночные часы. Раз и навсегда заведённому порядку не изменял. Окна его квартиры выходили на перрон Белорусского вокзала. И он сочинял музыку под звук уходящих и приходящих поездов.

Жил он широко, без ограничений. И в этом смысле, наверное, напоминал Бальзака. Я не замечал в нём никакой жадности, зависти к кому-то. Напротив, он отличался добротой. Всегда помогал своим родным, беспокоился о них, о маме и сёстрах вспоминал буквально со слезами на глазах.

Второй портрет Славы мы писали уже к концу XX века, в 90-х годах. Все мы меняемся с годами. Его лицо стало ещё более выразительным. Позировал он, надо сказать, с большим удовольствием, приходил всегда вовремя и сидел замечательно. Первый портрет Славе очень нравился и часто печатался на конвертах его пластинок. На втором он, как Бах в пышном парике, с длинными волосами. Волосы у Славы всегда были красивыми. Этот портрет висит у него дома. Жалею, что не у нас в галерее.

Мы много разговаривали с ним на разные темы. Ещё в начале нашего знакомства он говорил, что хотел бы видеть рядом с собой преданную женщину. Человеку тонкому, глубоко чувствующему, ему долго было трудно найти друга в лице женщины. Союзом с Наталией был доволен. Сожалел, что не имел детей… Но, в конце концов, в жизни всё предопределено.

В последние годы Слава стал домоседом и не любил выходить на улицу. Но мы договаривались с ним писать третий портрет. Только вдруг он заболел так сильно и неизлечимо…

 

Юрий Симонов

МАКСИМАЛИСТ И В ЖИЗНИ, И В ИСКУССТВЕ

 

Вячеслав Овчинников — один из самых талантливейших композиторов советской эпохи нашего государства. Настоящий самородок Земли Русской!

Он не только сочинял замечательную музыку, но и был прекрасным её интерпретатором. Могу откровенно сказать, что из известных композиторов Вячеслав Александрович был поистине талантливым дирижёром, даже не столько по выучке, школе, сколько от природы. Не все дирижёры одарены дирижёрскими способностями. Я помню, как одобрительно отзывался об Овчинникове в нашем разговоре Евгений Александрович Мравинский.

Он был максималистом, привнося эту черту своего характера во все дела и поступки, которые совершал. Разумеется, это далеко не всем нравилось, и потому отношение к нему было непростое. В период, когда его поддерживали такие крупные творческие личности, как Сергей Бондарчук, Вячеслав Александрович очень часто привлекался для участия во многих значительных культурных мероприятиях как в качестве композитора, так и дирижёра. Словом, и он сам, и его творчество были очень востребованы. Тогда его талант был в расцвете.

Помню, как в 1970-е годы мы репетировали его «Симфонию для двух струнных оркестров». Работа проходила в постоянном общении, я бывал у него дома. Это была очень оригинальная партитура.

В 1983 году, как председатель жюри Пятого всесоюзного конкурса дирижёров, я пригласил его в состав жюри, где Вячеслав Александрович упрямо, часто с присущей ему горячностью, отстаивал свою позицию. Он всегда и во всём оставался небезразличным человеком, не боялся высказывать своего мнения, быть несогласным.

В более поздний период жизни страны, как и большинство композиторов, он страдал от невнимания исполнителей и безразличия руководителей культуры всех уровней. Подобное отношение мне пришлось ощутить и на себе. Из Большого театра я ушёл, а оркестр, которым руководил, так называемый Малый симфонический, как теперь принято говорить, погиб под колёсами «перестройки». Так на Родине я оказался без работы, и в начале 90-х мы с супругой были вынуждены на время уехать из разрушенного уже СССР. Вячеслав Александрович со своей женой навещал нас в Лондоне. Тогда он привёз с собой несколько партитур, чтобы я смог познакомить с его творчеством английскую публику. Но местные оркестры оказались не заинтересованы в исполнении этих сочинений. Уже тогда ходили толки, что слишком много нас везде, русских…

Несколько позже, как Музыкальный директор Бельгийского национального оркестра (ONB) в Брюсселе, я инициировал приглашение Вячеслава выступить с этим коллективом во Дворце искусств в качестве дирижёра. Но тут опять проявился его непреклонный характер. Оставаясь верен своим максималистским принципам, он слишком упорно настаивал на том, чтобы программа состояла только из его произведений, в результате чего переговоры с дирекцией Дворца постепенно сошли на «нет». Конечно, ему хотелось распространять свою музыку — что ж, это законное желание композитора…

В Год Российского кино наш Академический симфонический оркестр Московской филармонии, который мне предложили возглавить с 1998 года, принимал участие в программе «Музыка нашего кино». Это было 17 декабря2016 г. в Концертном зале имени Чайковского. Среди произведений и фрагментов того вечера, таких как музыка Бориса Чайковского к кинофильму «Подросток», Эдуарда Артемьева («Свой среди чужих, чужой среди своих»), Альфреда Шнитке («Экипаж»), Алексея Рыбникова («Звезда»), Андрея Эшпая («Адъютант его превосходительства»), Моисея Вайнберга («Последний дюйм»), увертюра Андрея Петрова к «Укрощению огня» и сюита из музыки Т.Н. Хренникова к кино, с огромным успехом исполнялся «Вальс» Вячеслава Овчинникова из знаменитой киноэпопеи «Война и мир».

Тогда, работая над программой этого концерта, я с удовольствием окунулся в атмосферу второй половины прошлого века и освежил в памяти интонации и ритмы музыки тех лет, когда происходило моё становление как дирижёра. Вспомнил доброго, сердечного, честного Тихона Николаевича Хренникова, который поддерживал меня, как считали тогда, «неприлично» молодого главного дирижёра Большого театра, и помогал композитору нового поколения — Славе Овчинникову. Думаю, и Вячеслав всегда помнил о нём с благодарностью.

Все мы смертны, все мы рано или поздно оставляем этот мир… Но очень грустно наблюдать, когда уходят из жизни такие цельные художественные натуры, не найдя своего места в суетливом движении поколений, боящихся опоздать стать модными.

Человечество в своей наивности торопится к самому плохому варианту развития цивилизации — победе машин над человеком. И тут радоваться нечему: мы вступили в сложный и опасный период жизни искусства. Сейчас музыку пишут на компьютерах. Конечно, Вячеслав Овчинников не знал, как это делается, а если бы даже и знал, никогда бы такого не принял. Всё, что он писал, всегда было эмоционально, от сердца, очень личностно. Если бы он жил столетие назад, то считался бы настоящим композитором-классиком. Взять только его «Вальс» из «Войны и мира». Конечно, каждый композитор имеет свой набор интонационных поворотов и гармонических сдвигов. У Овчинникова это всегда полифония, столько линий… Когда-то я говорил ему: «Ты советский Рихард Штраус!»

Вячеслав Овчинников был яркой личностью, смелым человеком. Настоящий русский герой, богатырь искусства. Это многих раздражало. Раздражает в любые времена. В истории многое повторяется. Почитать биографию Берлиоза, которого при жизни не принимали во Франции. Глинку, нашего Пушкина в музыке, «наше всё» по-настоящему оценили и представили нам как гения Лист, Шуман и Берлиоз, когда приезжали в Россию. А ведь даже после «Руслана и Людмилы» к Глинке относились на Родине довольно прохладно и легкомысленно. К сожалению, у нас всегда больше преклоняются перед Западом, не ценя свои таланты. Холопская привычка. Но, в конце концов, время всё расставляет по своим местам.

 

Валерий Кикта

ЕГО МУЗЫКА ДОЛЖНА ЗВУЧАТЬ

 

У меня сохранилась программка одноактного балета «Посвящение», на которой значатся два автора — Вячеслав Овчинников и Валерий Кикта. Мы написали его со Славой к 30-летию Победы. 1975 год, Большой театр. Это был заказ Московского академического хореографического училища. Сначала обратились к Славе. Он сказал, что может дать основной фрагмент, а остальное, мол, — ищите другого композитора. Представил глобальный кусок «Нашествие» и предложил в соавторы меня. Я написал финал, ведущие к нему сцены. Так всё соединилось и получилось совместное произведение. В репертуаре Большого балет держался три-четыре года, имел успех. Был хороший состав, главную партию танцевала тогда совсем юная балерина Алла Михальченко…

Со Славой нас объединяло внутреннее родство — всё-таки мы оба учились у Семёна Семёновича Богатырёва. Я с Украины приехал, только начинал, а к нему уже пришла слава и известность. Премьера его Первой симфонии сразу стала настоящим событием. Представить только: произведение девятнадцатилетнего студента официально исполняется Большим симфоническим оркестром под управлением самого Гаука! Было это на улице Качалова (теперь Малой Никитской. — Т.М.) в первой студии Дома звукозаписи. Слава посвятил её Богатырёву, своему любимому учителю. Семёна Семёновича уже не было в живых. Но в зале — мистика такая, конечно, символизм — отдельно стоял свободный стул, будто и наш профессор присутствует на премьере.

Жили мы в консерваторском общежитии, и Слава по нескольку раз неожиданно заходил ко мне в комнату, спрашивая: «А что ты играешь? Ну-ка, давай, сыграй ещё!» Так как-то сразу между нами возникло ощущение душевной близости. Помню, как на третьем курсе я писал свой первый балет, практически ещё не зная инструментовки. Ну, и к кому обратиться — конечно, в первую очередь к Овчинникову. Я и сейчас, когда сам преподаю инструментовку, вспоминаю эти советы — его и Алемдара Караманова, замечательного композитора, которого Слава очень ценил.

Когда нас перевели к Тихону Николаевичу Хренникову, мы собирались у него дома, он любил приглашать нас, своих студентов, на чаепитие. Интересовался, кто что пишет. Соседом Славы в общежитии был Юрий Мазурок, будущий прославленный баритон Большого театра. Так вот Слава всё время упрашивал Хренникова: «Тихон Николаевич, есть такой потрясающий баритон! Вы могли бы его к себе пригласить? Он бы у вас в доме спел». Так благодаря Славиным уговорам и Мазурок попал в этот дом — он был с большим чувством достоинства.

Конечно, Вячеславу многие завидовали: шутка ли, такая слава с ранних студенческих лет! Оторвался высоко, да ещё и выделялся среди всех своей амбициозностью, смелостью, позволяя себе нелицеприятные суждения даже о признанных в музыке авторитетах — и в этом был абсолютно непримирим. Эта черта, наверное, мешала ему и в дальнейшем. Такая смелость, она ведь никогда не прощается. Вот если бы поступал чуть подипломатичней… С другой стороны, любил появляться в окружении знаменитостей. Пройтись, например, у консерватории с Олегом Видовым, в то время таким популярным артистом нашего кино. Показаться на глазах рядом с Марией Петровной Максаковой и её дочкой Людмилой. Или без всякого стеснения, вдруг напроситься на день рождения к Ивану Семёновичу Козловскому, с которым его впоследствии связывала долголетняя творческая дружба, и подарить свои пластинки. А как-то позвал меня к Солнцевой, актрисе 1920-х, жене Александра Довженко: «Знаешь, сегодня годовщина Довженко, надо навестить Юлию Ипполитовну!» Слава же написал музыку к фильмам Довженко, которую потом считал самой сильной своей работой в кино.

А с Бондарчуком, мне рассказывал Слава, как получилось. Уникальный факт! Он слышал, что будет сниматься «Война и мир», и мечтал написать музыку к этой картине. И написал! Бондарчук обращался к Шостаковичу, но тот отказался, сославшись на занятость, и посоветовал ему композитора Моисея Вайнберга, что, скорее всего, Сергей Фёдорович счел за оскорбление. Узнав эту историю, Слава не растерялся и предложил себя: «А у меня уже всё готово!» Принёс, проиграл главные темы… — и Бондарчук в него поверил. Мало того, Слава сразу заявил: «Я буду дирижировать сам, и никакого другого дирижёра мне не нужно!». И как не понять его как композитора. Даже самый гениальный дирижёр не может знать партитуру лучше, чем сам автор, постичь все тайны её внутренних движений. И когда Слава прошёл всё это огромное испытание киноэпопеей, он получил самую высокую категорию как дирижёр, какую имели такие выдающиеся музыканты, как Кондрашин, Рождественский, Светланов. А был-то он ещё совсем молодым парнем! И как такому не позавидовать… А тут ещё одна сильно влиятельная дама, Слава рассказывал, ужасно хотела, чтобы её дочка сыграла роль Наташи Ростовой. Тогда ещё актриса не была утверждена. И она упрашивала молодого Овчинникова: «Славочка, я для тебя всё сделаю, на все условия пойду, только поспособствуй!» Но Слава сразу сказал, как отрезал: «Нет. Отбирает Бондарчук». Ну и тут, понятно, возникло обострение. Потом — огромные концертные программы, которые он давал в Большом зале консерватории… Что ж, от успеха к успеху зависть к нему росла. И я понимаю, почему он с годами ушёл в себя, замкнулся…

Он был разносторонне музыкально одарён. Блистательно играл свои произведения на рояле, при том что от природы у него не пианистические, но мягкие руки. Такая кантилена… К тому же пел, у него был баритон — неслучайно писал романсы. Его произведения очень полифоничны: сначала один голос, потом вдруг неожиданно является другой, они соединяются в единое движение… У Славы остались фортепианные и скрипичные сочинения с посвящениями Генриху Нейгаузу, Леониду Когану. Он был знаком с этими великими музыкантами, они с признанием относились к нему, исполняли его произведения.

Конечно, музыка Овчинникова — продолжение нашей классики. Ещё в его Первой симфонии ощущался какой-то далёкий отзвук Александра Глазунова. Что объяснимо и называется преемственностью. Профессор Богатырёв обожал Глазунова, знал его — ведь он окончил Петербургскую консерваторию, много и очень интересно рассказывал нам об Александре Константиновиче. Эта линия, школа шла от Римского-Корсакова и передавалась нам. Гаук учился у Глазунова. Поэтому неслучайно тогда так совпало, неспроста возникло желание крупнейшего музыканта исполнить симфонию юного автора.

Сегодня, преподавая в Московской консерватории, я проверяю своих учеников, ходят ли они на концерты, слушают ли, знают ли композиторов… Обратились ко мне как-то мои студенты с просьбой: «Валерий Григорьевич, помогите попасть на концерт в Гнесинскую академию!» Оказалось, там должна была исполняться музыка к западным кинофильмам. Западным! Спрашиваю: «Ребята, а вы Овчинникова знаете?» — «Нет, не знаем». Вот если бы его музыка, как раньше, исполнялась, если бы она звучала и пропагандировалась, я не услышал бы такого ответа. Надо поднять имя Овчинникова, его музыка должна звучать! Всё-таки надеюсь, что и его опера о поэте Кольцове будет поставлена. Конечно, необходимо переписать на цифру всё, что записано им при жизни, где он сам дирижирует. Сейчас я просматриваю его фортепианные пьесы. Хотелось бы найти молодых исполнителей, пианистов, чтобы сделать вечер его фортепианной музыки и провести такой концерт.

 

Вячеслав Овчинников:

«В МОЕЙ ШКОЛЕ УЧЕНИКИ ИГРАЮТ НА «ДРОВАХ»

 

В нынешнюю пору, когда государство бросило деятелей культуры на произвол судьбы, круг общественных забот у Вячеслава Овчинникова сократился. Ему, как и всем другим, приходится полагаться на самого себя, чтобы в меру отпущенных Богом сил продолжать заниматься творчеством.

— …Нашёлся ли хоть один человек, который захотел помочь всемирно известному творцу?

— В основном ведутся одни разговоры. И если бы знал такого человека, назвал бы его. Но, видимо, все думают, что у меня всё есть и я ни в чём не нуждаюсь. Раньше мне помогало государство, хотя мои взгляды не поощрялись, и в какую-то пору я был «невыездным». Но я не знал, что такое спонсоры, и мог спокойно творить свою музыку. Теперь условия изменились, и без спонсоров и менеджеров нельзя ничего сделать. В этой обстановке я ориентироваться не умею...

Что вы можете сказать о взаимосуществовании музыкальной, деловой и государственной сфер в нынешнее время?

— Музыка — дело тонкое, бизнес — тоже. Везде необходим профессионализм. Профессионал — это одно качество, любитель — другое. Иное дело, как эти необходимые сферы — музыкальная и деловая — сосуществуют. И как соотносятся между собой те, кто создаёт материальные блага, а в них нуждаются все — и кто рождает произведения музыкального искусства.

Возьмём такой момент. Деловые люди зарабатывают хорошие деньги, но подчас не знают, куда их вложить, коль скоро мы говорим о музыкальной сфере. И вкладывают по незнанию не в то дело — в попсу. В прежние времена предприниматели получали отменное образование и знали толк в искусстве, имели хороший вкус. Потому благодаря им по всей России возникали очаги культуры. Как нам не хватает сегодняшних Третьяковых!

С другой стороны, и государственные правители не обходили вниманием творческих людей. Потому в Западной Европе возникали такие фигуры, как Моцарт или Гайдн. А наш российский император Александр III — назначил пенсию Петру Ильичу Чайковскому! (Кстати, он сам играл на трубе.) И это лишь единичный пример. Так что монархам было чем гордиться. А чем могут гордиться нынешние предприниматели и правители? Попсовыми ансамблями? И всё это во многом обусловлено недостаточностью культурного образования.

Если говорить о том, что у нас сейчас происходит, можно обратиться к такому примеру, связанному с моим родным Воронежем. С этим городом сопряжены жизнь и творчество выдающихся деятелей культуры —Веневитинова, Ге, Крамского, Никитина, Кольцова, Бунина, Платонова и многих других. В городе действуют восемнадцать музыкальных школ. Но, естественно, самой дорогой для меня остаётся школа, которую заканчивал я, из стен которой вышло более ста лауреатов международных, всесоюзных и всероссийских конкурсов. Она одна из лучших в России, где преподавание ведётся на мировом уровне. Я бывал в ней председателем Государственной экзаменационной комиссии, там есть стипендия и моего имени. И вот в этом замечательном заведении под названием «Музыкальный колледж» нет хороших инструментов. Ученики школы играют буквально «на дровах». После войны инструменты были — в основном из трофейных, но сколько времени прошло с тех пор!

Как необходима государственная бюджетная поддержка! Да и предприниматели не должны оставаться безучастными. Однако прежде всего я адресую упрёк государственным структурам. Они должны быть ответственными за воспитание новых талантов.

Так как же помочь развитию музыкальной культуры?

— Пусть этот процесс начнётся даже с малых дел, в том числе и за счёт благотворительных деяний. А в целом, если Россия хочет, чтобы результаты её деятельности соответствовали тем возможностям, которые в ней заложены, надо обратить внимание на ситуации, подобные той, что сложилась в Воронежском музыкальном колледже. И в этом деле не должно быть равнодушных...

(Из беседы с Валентином Новиковым «Начнём хотя бы с малых дел»;

журнал «Элита России», 2006, апрель-май).

 

 

Лариса Штанько

РОМАНС ДЛЯ МЕНЯ НЕ НАПИСАЛ…

 

Наши дружеские и творческие отношения развивались постепенно. Впервые я услышала имя Овчинникова от своего будущего мужа — Валерия Куржиямского, когда мы были студентами Московской консерватории. Валерий учился на оперно-симфоническом отделении, у Александра Васильевича Гаука, я занималась на вокальном, у Нины Львовны Дорлиак. Как обычно все студенты, мы интересовались друг другом. О Славе ходили буквально легенды. Он всех удивлял своим потрясающим слухом и уникальной музыкальной памятью. Достаточно было ему прослушать какое-то абсолютно новое произведение, как он с ходу мог сыграть его на рояле. Ну и, конечно, он находился на волне невероятного успеха. Вокруг все обсуждали: вот это да, совсем молодой, а пишет музыку к фильму «Война и мир», и такой знаменитый мастер, как Бондарчук, выбрал его!

С Валерием их объединяли общие интересы, они сдружились. А ко мне при редких и коротких встречах в консерватории Слава относился без всякого внимания. По-настоящему тёплое общение началось только через несколько лет, после нашего возвращения из Алма-Аты, где мы с мужем работали в оперном театре. Бывали друг у друга в гостях, отмечали день рождения, даже как-то встречали вместе Новый год. И я осмелилась попросить его: «Слава, напишите для меня романс!» Не проявив никакой заинтересованности, он резко ответил: «Лара, я не признаю колоратур!» А потом, когда он писал оперу «На заре туманной юности», заикнулась ещё раз: «Отведите мне какую-нибудь роль…» Ответ был по-прежнему непреклонным: «Лара, вы же знаете, я не люблю колоратур!» Вот так, «не люблю», и всё. Ну что тут делать… А между тем, имея тогда аудиоаппаратуру, оказалось, он всё записывал, в том числе и мои выступления на телевидении.

В Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко я наслаждалась тем, что была в работе. Пела Микаэлу в «Кармен», Розину в «Севильском цирюльнике», Констанцу в «Похищении из сераля» Моцарта… Однажды Слава пришёл ко мне на «Иоланту». Сидел в зрительном зале рядом с моим мужем. Потом Валерий сказал мне:

— Знаешь, Славу так тронуло, как ты пела, что во втором акте он даже расплакался.

Он вообще любил Чайковского, эту оперу. После спектакля позвонил:

— Ларочка, вы меня удивили! Как у вас всё получается, как вы можете так петь, играть?..

— Ну, что вы, Слава, это я вас должна спрашивать, как вы сочиняете такую Музыку, как она приходит, рождается…

Мы посмеялись, а вскоре он пригласил меня спеть в Большом зале консерватории его «Элегию памяти Рахманинова». Он пришёл к нам домой. Я посмотрела этот вокализ — совершенно небесного звучания! — и, видимо, так красиво ему напела, что он сразу сказал: «Ну всё, будете петь» и ушёл довольным.

Я так волновалась на репетиции и перед концертом, что меня просто переполнял страх. Огромный оркестр, хор, этот совершенно могучий, неистовый человек за пультом, который слышит каждый инструмент; просто магнит какой-то — глаза, руки, такая энергетика, одухотворённость… Музыка уносила меня куда-то ввысь, со мной творилось невообразимое. А я ведь выступала со многими, и очень большими, дирижёрами. Но в Овчинникове было что-то особенное, колдовское…

А дальше Вячеслав Александрович предложил поехать с ним в Одессу и спеть в концерте, где он играл русскую классическую музыку. Мне, конечно, это было очень приятно, хотя я по-прежнему трепетала, сомневалась, сумею ли соответствовать его требованиям. Угодить Овчинникову трудно! Я пела арии из опер Римского-Корсакова —Снегурочку, Царевну-Лебедь, Шемаханскую царицу… Мы были уже в творческом контакте, и он ко мне расположился. Этот концерт потом повторился в Большом зале Московской консерватории.

На концертах Овчинникова всегда собиралась замечательная публика. У него были свои почитатели. В том числе именитые. Цвет нашей интеллигенции — музыканты, художники, писатели. Приходили Илья Глазунов, Сергей Бондарчук со всей семьёй, поэтесса Лариса Васильева… Но и молодёжь, иностранцы. Весь зал утопал в цветах. А потом все эти букеты устилали сцену у ног дирижёра. Всё было так впечатляюще, так красиво, празднично…

Как человеку выдающемуся, ему многое можно было прощать. Он не был «причёсан» под какой-либо нарисованный для себя образ, ни под кого не подстраивался, а всегда ощущал внутреннюю свободу, говорил то, что хотел, не стесняясь в оценках. Для него не существовало преград. Зачастую нельзя было предугадать, как он отреагирует на твоё мнение. Острый на язык, мог уколоть, уязвить словом, даже саркастически унизить. Помню, в разгар «перестройки», ещё до развала СССР, где-то в конце 1980-х, меня пригласили на вечер выступить перед депутатами. После дневного заседания они устроились за столиками с едой и напитками при приглушённом свете. А я вот должна была перед ними петь. Пою… Я и подумать не могла, что там присутствует Слава. И вдруг раздался его возмущённый голос: «Перед вами — Моцарт! А вы ножами и вилками тут стучите!..» Я перепугалась. Там были высокопоставленные лица. Его стали успокаивать, чтобы смягчить ситуацию… Вот так Овчинников никого не боялся и наживал себе врагов, тем более при своём таланте и жуткой ревности к нему.

Талантливый, гениальный человек непонятен многим. При всей непредсказуемости, неровности характера и поведения, Вячеслав Александрович поражал преданностью дружбе, необыкновенной отзывчивостью и добротой. Когда у меня случилась страшная трагедия, он проявил себя как никто из самых близких наших друзей, многие из которых остались в стороне. Не могу не вспоминать без содрогания… В 1993 году у нас в доме, на лестничной площадке, убили моего мужа. Честный, порядочный, образованнейший человек, Валерий Михайлович Куржиямский в это смутное «перестроечное» время занимал пост директора студии музыкальных программ телекомпании «Останкино». До сих пор не раскрыто это преступление… Слава тогда протянул мне руку помощи, и я благодарна ему за это. Старался поддержать меня своим душевным вниманием, дружеским участием.

Я знала, насколько Вячеслав Александрович был требователен к себе. Но не могла не поразиться невероятному трудолюбию, увидев, когда уже Славы не стало, рукописи его сочинений. Сначала подумала, что всё это напечатано. Но, нет, оказалось, так тщательно, старательно, скрупулезно каждая нотка выведена его рукой. Кто бы мог подумать, такая вот удивительная нотная каллиграфия при его неукротимом свободолюбивом характере!

…Как-то звоню ему в разгар дня:

— Лара, это вы? Я сплю.

— Но уже час дня...

— Да, час дня. Но я всю ночь работал…

Теперь я понимаю, что это значило. Так же, как понимаю, уверена, что слава вернётся к нему, наследнику великой русской классики. Мы все уйдём, покинем этот мир, так устроена жизнь, а его музыка, такая узнаваемая, глубинная и необъятная, как русская душа, останется. Придёт время, и она обязательно будет востребована, её будут высоко ценить.

 

Николай Бурляев

МОЙ СОРАТНИК

 

Наша дружба с Вячеславом Овчинниковым длилась шестьдесят лет. В 1959 году я в первый раз увидел молодого композитора фильма «Мальчик и голубь», курсовой работы студента ВГИКа Андрона Кончаловского. В этом фильме я — тринадцатилетний шестиклассник, снимался в главной роли. Именно тогда я узнал, что есть такой композитор — Вячеслав Овчинников. Тёплые, дружеские отношения, несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте, завязались у нас с самого начала и с годами лишь крепли. Наш первый фильм имел успех, получил приз — «Бронзового льва Святого Марка» на кинофестивале в Венеции… В начале шестидесятых я часто видел молодого, но уже тогда острого в своих суждениях Славу Овчинникова в доме Михалковых, в котором он — друг Андрона, принятый в его семье как родной, частенько гостевал. В 1961 году мы вместе трудились под крылом Андрея Тарковского, создавая «Иваново детство». Для каждого из нас это было начало творческого пути, первые шаги в неведомое, никто из нас не знал свою профпригодность, даже сам Тарковский. Меня ошеломило, когда я прочитал высказывание Андрея, уже много лет спустя: «Я понял, что такое режиссура, только закончив фильм “Иваново детство”». То есть все мы шли «в тёмную», не представляли, что нас ждёт, сомневались в себе. Так же, безусловно, и Вячеслав, молодой, новый композитор для «Мосфильма», для оркестра кинематографии, который записывал его музыку.

Я поражался дерзости молодого композитора, который решил сам встать за дирижёрский пульт, записывая свою музыку с оркестром кинематографии к первой же своей полнометражной картине. «Иваново детство» имело громкий международный успех, получив главную награду Венецианского кинофестиваля — «Золотого льва Святого Марка» и ещё десяток высших наград престижных мировых киносмотров. Вместе с прославлением имени Андрея Тарковского возрос и авторитет Вячеслава Овчинникова. Его композиторский талант привлёк внимание выдающегося кинорежиссёра Сергея Бондарчука, избравшего Вячеслава для создания музыки к «Войне и миру».

Отношения Славы с С.Ф. Бондарчуком были удивительные, не только творческие, но и братские. Спустя много лет я зашёл в мосфильмовский зал перезаписи, где Сергей Фёдорович, Слава и звукорежиссёр рождали «Они сражались за Родину». Они втроём, сидя во мраке огромного, холодного зала, вместе доводили свой новый шедевр до идеального звучания. Удивительная гармония режиссёра и композитора, удивительные отношения между ними. Если я относился к С.Ф. Бондарчуку с особым пиететом, понимая уровень его гения, то Слава общался с ним абсолютно на равных. Несмотря на разницу в возрасте и в статусе, они обращались друг к другу на «ты». Видно было, что Сергей Фёдорович не только доверяет, но очень любит Славу. Возвращаясь к самому факту приглашения совсем молодого человека, неизвестного ещё композитора на «Войну и мир»… Шаг рискованный. Но Бондарчук сердцем понимал Русскую культуру, Русскую музыку… Гений услышал гения.

Такой взлёт композитора, его непокорный характер, прямота суждений, дружба с С.Ф. Бондарчуком не могли не повлиять на негативное отношение к композитору со стороны власть имущих и коллег по цеху.

В 1965 году судьба вновь свела нас с Вячеславом в работе над фильмом Андрея Тарковского «Андрей Рублёв». Теперь мы уже общались как «старые боевые товарищи». Ведь это была уже третья наша совместная картина. Удивляло, что он изначально относился ко мне как взрослому, на равных, несмотря на то, что перед ним был ребёнок, потом отрок, юноша. Нельзя сказать, чтобы мы часто виделись тогда, таинство композиторской работы протекает в уединении, вдалеке от глаз киногруппы. Но мы встречались, когда Слава появлялся на «Мосфильме» в кабинете Тарковского, в буфетах, на просмотрах отснятого материала, на записи оркестра, в доме Михалковых…

Наши отношения ещё больше окрепли в 1967 году, когда мы со Славой вновь соединились при создании советско-польского фильма «Легенда». Картина о Великой отечественной войне. Сценарий написал фронтовик, кинодраматург Валентин Ежов, прославившийся фильмом «Баллада о солдате». Снимал картину известный польский кинорежиссёр Хэньчиньский. Эта картина, не имевшая громкой мировой славы, была очень дорога Вячеславу Овчинникову. Он частенько говорил мне: «Ну а где же наша “Легенда”, почему фильм не показывают?..» А фильм-то действительно хороший, и музыка Овчинникова там замечательная…

В новые российские времена мы редко встречались со Славой, шли по жизни своими путями, иногда перезванивались по телефону, делились своими созвучными оценками происходящего. Однако судьба соединила нас на новом витке нашего бытия. Наши встречи возобновились в тяжёлое для России время — 1992-1993 годы. Мы встречались в Белом доме, в том самом Парламенте, который был вскоре расстрелян. Перед расстрелом Верховного Совета не раз заседали вместе в комиссии по культуре, членами которой были со Славой и выдающимся художником Александром Шиловым. Мы трое совершенно прямо выражали нашу гражданскую позицию, высказывали свои суждения, потому что видели уничтожение великой страны, наступление «нового мирового порядка», который принять не могли. В нашем трио было полное единомыслие и соратничество… Наши отношения со Славой перешли на новый уровень осознанной борьбы за Святую Русь, за Русскую культуру. Возможно, и за это Овчинникова любили далеко не все, многим он был неугоден. Да и как его могли любить все, если он открыто говорил нелицеприятные вещи в адрес непререкаемых авторитетов и бездарей, бывших «притчей на устах у всех», называл бездарями? Он был абсолютно прямым. Говорил зачастую просто шокирующие вещи и разрушал общепринятые оценки тех или иных личностей, которых в обществе считали талантами, а Овчинников низводил их, так сказать, «под плинтус».

Очень рад, что именно Вячеслав Овчинников получил высшую награду Международного Славянского музыкального форума «Золотой Витязь» — Золотую медаль имени Г.В. Свиридова «За выдающийся вклад в музыкальную культуру». На церемонии вручения награды в Грановитой палате Кремля он не смог лично присутствовать. Я привёз награду к нему домой, и он, равнодушный к «хвале и клевете», к «творческой» суете коллег, принял эту награду с сердечной благодарностью. Мы говорили со Славой от сердца к сердцу, без обиняков и иносказаний. Душа тянулась к душе. Мы говорили на одном Русском языке, как родные люди, соратники, говорили о том, что делается в нашей культуре, на телевидении, на чудовищных ток-шоу… Слава негодовал: «Что они делают, что творят? Что они показывают? Они же губят народ!»

В XXI веке Слава жил уединённой отшельнической жизнью. Но наша душевная связь никогда не пресекалась и не омрачалась взаимными обидами.

Последним нашим общим боем была борьба за сохранение Государственного академического русского концертного оркестра «Боян» под руководством народного артиста Советского Союза Анатолия Полетаева. А.И. Полетаева Вячеслав знал давно и высоко ценил его как человека и музыканта. Они оба уроженцы воронежской земли. Да и мои предки тоже из-под Воронежа, из Борисоглебска. Так что у нас единый крутой, казачий, русский корень… И вот в конце 2017 года Минкультуры устроило маэстро Полетаеву, народному артисту СССР, унизительный экзамен в Зале Чайковского при закрытых дверях, посадив на сцену останки (уже почти на треть сокращённого) оркестра с полувековой историей. «Экзаменаторы», не вникая в суть совершаемого государственного преступления, не поговорив с А.И. Полетаевым, вынесли приговор оркестру и его создателю-дирижёру, как не соответствующему уровню федерального оркестра. Узнав об этом, Овчинников пришёл в ярость: «Это геноцид русской культуры!» Несмотря на письмо протеста, подписанное Вячеславом Овчинниковым, народным артистом СССР Александром Ведерниковым и многими выдающимися деятелями нашего искусства, дирижёр был уволен, а оркестр уничтожен.

Однажды я обратился к Вячеславу: «Дай мне твои партитуры!» Хочу, чтобы музыка твоя звучала на Кинофоруме «Золотой Витязь». Его ответ шокировал: «Нет у меня нот!» Оказалось, что почти все его партитуры практически погибли. То ли затерялись на «Мосфильме», то ли пропали, то ли их утилизировали… Весьма показательно для «Иванов не помнящих родства», не понимающих значения творчества выдающегося русского композитора, продолжателя великих традиций русской музыки.

Мы договаривались с Вячеславом вместе заняться восстановлением утраченного. И вот — его не стало. Придётся делать это без него, под его небесным руководством, для передачи грядущим поколениям неповторимой музыки выдающегося русского композитора XX—XXI веков Вячеслава Александровича Овчинникова.

 

Вячеслав Овчинников:

«МОИ СОЧИНЕНИЯ УНИЧТОЖАЮТСЯ И БЕЗ МЕНЯ»

 

— Сегодня к вам поступают предложения от кинорежиссёров?

— Мне предлагали написать музыку к «Штрафбату»; но я отказался. Будучи сыном офицера, прошедшего три войны, я знаю многие подробности Великой Отечественной. Поэтому согласиться с тем, что мы выиграли войну благодаря тому, что за нами были штрафбаты, я не могу. Это неправда. Я всегда говорю: «Мы победили потому, что мы в один момент всё друг другу простили и вместе победили». И этот момент надо помнить всегда, момент, когда мы были сильны, когда были вместе, когда острые национальные исторические противоречия нас перестали разделять. Простили — и победили.

Отказался и от участия в фильме «Кочевник» Ибрагимбекова (про Чингисхана), хотя предлагали немалые деньги. Но я же не монгол! А там воспевается племя кочевников, которые не были к нам дружественны.

— У вас, помимо симфоний, написано немало сочинений для фортепиано. А кто из пианистов вам ближе всего по духу?

— Я люблю Софроницкого, Рахманинова, Нейгауза.

А Рихтера?

— Рихтер не мой кумир. Хотя он первым сыграл мою сонату-балладу. У него, бесспорно, бешеная техника, но играл он, на мой взгляд, всё одинаково.

Кто из дирижёров в ХХ веке, на ваш взгляд, самый значительный?

— Голованов, Орлов, Самосуд…

Кто из русских композиторов вам наиболее близок?

— Я бы назвал линию: Глинка — Чайковский — Рахманинов — Скрябин…

Ваш последний совместный фильм с Бондарчуком был «Борис Годунов» в 1986 году. А последние встречи с ним вы можете вспомнить?

— Мне грустно об этом вспоминать. Это было где-то за год до его смерти, на совещании у Хасбулатова. Я тогда сильно одёрнул Бондарчука. На дворе гайдаровские реформы, людям есть нечего, а он по-украински читает Шевченко. Все переглядываются. И я говорю: «Сергей Фёдорович, спасибо, конечно, талантливо очень, но мы не для этого собрались. У нас очень плохое настроение, простите, не до стихов». И он сел. А когда мы выходили из подъезда и стали прощаться, он сказал: «Я знаю, почему ты на меня сердишься. Потому что я тебя не позвал на картину “Тихий Дон”». А я только что вернулся из Америки и ничего об этом не слышал. Увы, я тогда не знал, что он тяжело болен. Знал бы, я, конечно, повёл бы себя по-другому.

У вас не было споров по поводу вашей музыки с режиссёрами?

— Ни с кем не было. Они знали, что я не халтурщик. Как делал для себя, так и для кино. Никаких компромиссов. И они это знали…

Кто ваши любимые писатели?

— Вся русская литература: от первого ряда до последнего.

Из современных писателей кого бы вы назвали?

— Люблю «деревенщиков»… С Астафьевым дружил. Он часто приходил на мои концерты в Красноярске. Бывали у меня Анатолий Передреев, Петр Проскурин.

Над чем вы сейчас работаете?

— В основном занимаюсь восстановлением пропавших и утраченных своих сочинений. Дело в том, что, когда я преподавал в Америке, в это время был уничтожен архив библиотеки Государственного оркестра кинематографии, в котором хранились в том числе и мои записи к фильму «Война и мир». Всего к этой картине я написал 13 часов симфонической музыки, а в фильм вошло 6 часов. У меня тогда на «Мосфильме» была своя монтажная, где я, можно сказать, жил. В то время я много экспериментировал, сам записывал, дирижировал.

И вот, приехав из Америки, я узнаю, что архивы порезаны и около 60% моего симфонического творчества уничтожено. Это было ужасно. Люди после этого обычно стреляются. Я выдержал, хотя долгое время не мог сочинять.

А до этого случая у меня погибла опера о поэте Кольцове. Сначала оперу заказали Свиридову, но он сказал: «Это только Овчинников может сделать». Я написал её от души. Главным героем там был мой земляк, воронежец Алексей Кольцов. И надо же было такому случиться: во время моего отсутствия партитуру залило водой, и всё расплылось (с тех пор я чернилами больше не пишу). Сейчас восстановил по памяти уже четыре картины.

Правда, бывало и так, что я сам становился виновником исчезновения своей музыки. В порыве недовольства я, к примеру, порвал четыре симфонии и девять квартетов. Теперь я такой глупости не совершаю. Потому что мои сочинения уничтожаются и без меня.

(Из беседы с Ильёй Колодяжным «Всё простить и — победить»; журнал «Славянство», сентябрь 2010)

 

Тимур Зульфикаров

МЕДОВЫЙ БУКЕТ РАЗНОТРАВЬЯ

 

…Великий советский семидесятилетний ренессанс породил гигантов в науке и культуре.

Одним из них, несомненно, является композитор Вячеслав Овчинников — гений русского симфонизма!..

… В последние годы мы подружились с ним.

Может быть, одиночество старости сблизило нас…

В молодости врата нашего дома открыты для хороших вестей, а в старости — только форточка…

Но в нашу форточку влетали только печальные птицы перестройки — этого всерусского погрома…

И вот влетела весть о смерти друга…

…Когда-то Вячеслав Овчинников был знаменит, но нынче госпожа слава стала «девушкой по вызову»…

Она стучится в двери к тем, кто платит деньги…

Так нарушается божественная иерархия…

А всемогущий дьявольский Интернет уничтожает закон бессмертия великих людей…

Нынче всякий царапает своё тленное имя на пирамиде Хеопса…

Нынче сатанинский шоу-бизнес убивает кроткую Классическую Культуру, как богатый браконьер бьёт безвинную дичь из «Красной книги» в заповеднике…

Или как мародёр на поле битвы грабит раненых…

Эти печальные идеи, видимо, и объединяли нас с великим маэстро…

…Кстати, о слове ВЕЛИКИЙ, которое нынче вольготно применяется к нахрапистым певцам, музыкантам, юмористам, артистам и т.д.

Великим может быть назван только СОЗДАТЕЛЬ великих произведений, но никак не исполнитель оных!..

…Богата была судьба гениального композитора Вячеслава Овчинникова…

Он был блистательным дирижёром… Чутким, как суперрадар…

Вспомним, что говорили о Хлебникове: «Это был космический психоприёмник…»

То же можно сказать и об Овчинникове.

Его одинокая, уходящая в небеса музыка всегда напоминала мне медовый букет русского летнего павлиньего разнотравья…

Я был, как пчела, опьянённая в букете этом…

Божественная магия уходит из современного искусства…

Её заменяют техническими ухищрениями, но в сочинениях Овчинникова она — царица!..

Я до сих пор брежу музыкой в фильме «Дворянское гнездо».

Это, несомненно, музыкальный бриллиант!..

Овчинников сотворил дивную музыку к фильмам «Война и мир», «Иваново детство», «Андрей Рублёв», «Они сражались за Родину» и другим.

И должен сказать, что его Вечная Музыка намного превосходит те фильмы, в которых она звучала…

Она жила своей отдельной вечной жизнью, в отличие от скоротленного неискусства кино…

Но главное, конечно, — это его симфонии, хоры, песнопения, оперы, балеты…

Они ставят Овчинникова в один ряд с Чайковским, Скрябиным, Рахманиновым, Прокофьевым…

Известно, что Свиридов на смертном одре сказал: «Что вы плачете обо мне, ведь есть Овчинников…»

Но какая-то странная… оглушительная немота стоит окрест этого гения…

Какой-то песок замалчивания… Какую-то траву забвения набрасывают на него вездесущие победоносные бесы, как, впрочем, и на всю подлинную русскую культуру…

Да и вообще на всю русскую жизнь…

Увы!..

Да и все мы больны старой русской болезнью: не восторгаться друг другом… не хвалить друг друга… не помогать друг другу...

И только у гроба начинаем виновато расцарапывать лицо… пьяно рыдать… и возносить запоздалые похвалы ушедшему Гению...

Не тут ли источник всех наших исторических бед?..

В НЕЛЮБВИ друг к другу?..

Или мы потеряли ЛЮБОВЬ на наших необъятных холодных пространствах, как костерок на ледяном ветру?..

Не пора ль нам учиться у древнемудрых народов любить друг друга при жизни…

А не судить … И не враждовать…

Не зря говорят наши богодухновенные старцы: «…Оскудели мы любовью, а разбогатели завистью и равнодушием…»

Мне, например, непонятно, почему выдающиеся деятели нашей культуры братья Михалковы ни разу, нигде не сказали ни слова ни на одной трибуне о своём гениальном друге и соратнике Вячеславе Овчинникове…

Как, впрочем, и о других истинных творцах, засыпанных глухими песками безвестности… нищеты… одиночества…

Или мы в рёве рок-н-рола, в воплях пещерного шоу-бизнеса и в похоти самолюбия и славолюбия перестали слышать друг друга…

 

Тогда гибнет Культура…

Да и сама Жизнь…

Как брошенная сирота…

 

…Ушёл от нас, в одиночестве, гениальный композитор, мой близкий друг Вячеслав Овчинников...

 

… И он ушёл в Небесные Селенья,

Оставив нам Бессмертные Творенья…

 

Там звучит его хрустальная музыка, забытая на земле…

А мы здесь, с блаженными слезами, слушаем его божественную «Аве Марию»…

 

* «Роман-журнал XXIвек», №1/2020

Публикацию подготовила Татьяна Маршкова


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"