На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Библиотека  

Версия для печати

Святыня под спудом

Фрагмент

1852 год. 29 января. Во вторник утром в 8 часов скончался престарелый трудник в обители сей, Антоний Никитин; от роду имел более ста лет, а в монастыре находился с 1834 года на монастырских трудах в числе послушников, с дозволения своего господина, помещика Егорьевского уезда Рязанской губернии, гвардии штабс-капитана, Николая Петровича Полозова. По паспорту покойному было до 94 лет. Крепок телом, был обходчиком монастырского леса. С 1849 года ослабело у него зрение, а потом ослеп. Пред смертью поболел, исповедался, приобщился Св. Таин, особоровался в совершенной памяти и удостоился видеть внутренними очами посещение его Богоматерью, но не мог подробно изъяснить того посещения. Тихо почил о Господе. 31 по Литургии погребен на братском кладбище.

Как от земли до неба, так и наша современная жизнь монашеская от жизни тех великих духом, кто положил основание чудному житию монашескому! А все-таки нет на земле ему равного, и не оставляет нас Господь Своею милостью: хотя плохо, с трудом, хромая на оба колена, а тянемся мы, нерадивые монахи, к Царству Небесному. Не то в миру: там о Царстве Божием, кажется, и вовсе забыли. Чем только все это кончится?...

Сказывал мне иеросхимонах Антоний:

"Один отставной военный спрашивает меня:

– Можно ли поминать мне мою родную матушку? – а сам заплакал.

– Почему ж не поминать? Ведь ты сын: кто ж должен более поминать, – отвечаю, – как не ты?

– Так-то так, батюшка! Да вот наш священник запретил; даже поминанье выбрасывает в окно из алтаря, где имя ее вписано. "Пожгу, – говорит, – ваши поминанья, где эти проклятые вписаны. Или вымарайте их, а так не носите в церковь!"

– Да почему ж, – спрашиваю, – такое запрещение?

– Да они, вишь, в бунте побиты, их много.

– Какой же это бунт и по какому случаю он был?

– Я в это время не был дома, а состоял на службе. Вот сестра моя, тоже солдатка, та вам все расскажет: она была это страшное время дома, все видела и потому все знает... Когда меня отдавали в солдаты, наш народ был зажиточный, благочестивый; хлеба, скота – всего вдоволь. А как отслужился, пришел в свое село да как глянул: сердце замерло!.. Ну, ты, сестра, рассказывай, что своими-то глазами видела!

"Наша слобода Масловка, – так повела мне свой рассказ сестра военного, – принадлежала одному графу, которого ни мы, ни старики наши и в глаза не видали: он все жил то в Питере, то где-то в чужих землях. Жил он, сказывали, очень роскошно, оттого и прожился. По этому самому и продал он нас богатому армянину. Даром что это был армянин, а у него на груди было много медалей и крестов разных: попали, значит, в хорошие руки! Да нам бы – Бог с ним: ведь и жиды бывают богатые; а нам, крестьянам, кому бы ни работать, все же работать. Да дело-то только вот в чем: он – хозяин, дело свое знает, а жены у него нету. Говорили другие, что есть, да она жить с ним не захотела. Вот и приказат он бурмистру выбрать для его горницы девчонок лет в 15 и до двадцати. Делать нечего: хочешь – не хочешь, а исполняй волю барскую, хоть он и не природный наш барин. Потом оказалось, что он всех этих девчонок насильно осквернил, чего у нас в слободе сроду не было, чтобы нечестная девка да замуж выходила. А армянин велел: какую ни на есть, да бери девку замуж – барин, мол, велел. А на место тех давай, бурмистр, новых!

– Ваше благородие, – говорит бурмистр, – у нас того не было; ведь народ обижается!

– А, ты еще учить меня стал! Чтоб было, что приказываю! Имение мое: что хочу, то и делаю! – Раскричался армянин, растопался на бурмистра...

Народ – к священнику.

– Что ж делать? – говорит священник. – Надо повиноваться!

– Нет, батюшка, не так говоришь! – отвечает народ. – А вы скажите-ка барину, что у нас каждый за свое дитя на смерть готов.

С того времени священник барину сделался друг и приятель: везде с ним целые ночи гуляют и даже на охоту с ним стал ездить...

Барин еще имел слободу верстах в 80. Он там при доме устроил рукодельню, куда набрал девок из Масловки; а в Масловке тоже была своя рукодельня, куда он набирал девок из той слободы. Поживет-поживет он в Масловке, да туда и переедет: там ему с девками – своя воля. Постов у него, как у басурмана, никаких не было. А в Масловку переедет: с девками, что из той слободы, что хочет, то и делает; а потом опять меняет. Брюхатых поп венчает. А как возьмут девок-то домой, да как они своим порасскажут, что он – нечистая сила – с ними делал, то прямо ужас возьмет.

Вот собрались наши, помолились Богу, пошли к барину: какую, мол, хочешь работу мы на тебя будем делать, только не твори ты этого с детьми нашими!

Как закричит на них армянин:

– Если я делаю – кто мне указ? Я ведь вас купил: что хочу, то и делаю! Свиньи! Не понимаете, что никто мне запретить не может; ведь и кожа ваша, и та – моя собственность!

Накричал, цукал, чертакал, даже зубы многим расколотил до крови; а кончил тем, что сказал:

– Если вы еше осмелитесь прийти, то всех велю передрать кнутьями, а свое все-таки делать буду.

– Ну что тут делать, братцы? Его, басурмана, хоть как проси, а он только злится да потешается, да кнутьями нас драть собирается, Видно, не сдобровать нам!

Собрались опять к барину.

– Ну, что пришли? Становимся на колени:

– Опять к вашей милости! Мы к вам назначенных девок не пустили – не во гнев вашей милости будет!

– Как? Стало быть, не я, а вы будете мною распоряжаться?.. Эй! Кнутьев!

– Нет, барин! Мы ни один не виноваты. Пусть нас по суду наказывают, а мы больше тебе не слуги.

Чего-чего только он тут ни делал: кричал, проклинал, ругал! Но мы, как один человек, уперлись на своем.

На другой день он укатил в Ставрополь. Что он там делал, кому там на нас жалобу заносил: только нагрянул на нашу Масловку суд и команда солдат, с пушками. Судьи поместились в барском доме, а солдат расставили по слободе. Начали нас водить поодиночке под караулом с ружьями. Все показывали одно: от барина, мол, мы – не прочь, но за насильство наших дочерей не хотим повиноваться. Потом собрали сход. На сходе то же все говорили; а судьи все увещевали барину повиноваться.

– Мы готовы, – говорим, – только вот он требует наших дочерей на осквернение и уже скольких осквернил: за это мы не повинуемся и готовы на смерть!

Потом собрали нас к церкви. Вышли к нам благочинный, протопоп и наш священник. Поставили аналой, положили крест и Евангелие.

– Ну, православные! Знаете ли, – говорят, – что вы наделали своим неповиновением?

Ответ был один: мы повинуемся, а дело-то ведь не за то, а за дочерей наших.

– Ведь вот, – говорим, – батюшка знает: мы ему все наше горе рассказывали.

Стали они тут Евангелие читать. Зашумел народ наш:

– Что это еще, батюшки, отцы наши духовные, наставники наши! Да чему же вы нас учите? Чтоб наших дочерей водили к басурману на осквернение, а мы бы молчали? У вас свои дети есть: ну-ка, попробуй кто вашу дочь тронуть! Что вы тогда заговорите?.. Ах, отцы наши, наставники! Вы бы судьям то внушили, чтобы они барину сказали закон христианский, а вы еще настаиваете на том, чего от нас басурман требует. Грех вам непростительный! Пусть нас Бог судит, а вашего наставления мы принять не можем!

– А-а! Так вы, проклятые, нас теперь учить стали! Не христиане вы есте, коли властей не слушаете! – И все трое закричали в один голос:

– Команда, делай свое дело! – Взяли аналой, крест и Евангелие и понесли в церковь...

Вдруг раздался из пушки холостой выстрел. Народ вздрогнул. Обратились все к церкви, начали молиться; послышался плач, рыдание; начали друг с другом на смерть прощаться; руки к небу воздевают... Команда кричит:

– Смирно!

И этой команды слушать некому: сплошной стон стоит над толпой – ничего уже не слышит народушко... Как ударят тут по народу из пушки картечью – так целую улицу и вырвало мертвых! Боже мой, что тут было! Кругом – мертвые тела, и между ними ворочаются в своей и чужой крови раненые, но еще живые... Бросился было народ к убитым, да солдаты не допустили и начали всем вязать назад руки. Я тоже кинулась к убитой своей матери – у нее вся голова была разбита, и мозг с кровью залил ей все лицо – а солдат меня схватил за шиворот так крепко, что едва не задушил, и отбросил меня, как сноп, в сторону: только и видела я родимую!.. А теперь и поминать не велит, как проклятую!"... И рассказчица при этих словах залилась слезами. Я спросил:

– Скажите же, чем все это кончилось?

– Да чем? Всех разогнали по домам, хоть и рвался народ к покойникам. Вырыли солдаты две большие ямы и начали туда зря кидать мертвых. Накидали в одну сто тридцать человек, а в другую, которая была вдвое больше, валили без счету. Говорят, что всех было четыреста: ведь там были из слободы все до единого человека, да еще с младенцами на руках. Священники погребения служить не стали: сказали, что будто они все одно, что удавленники – сами, мол, шли на смерть; к тому же и нас-де, отцов своих духовных, не послушались, а еще и нагрубили... Ямы зарыли; а судьи и священники в барские хоромы отправились. И был им бал на всю ночь: перепились все мертвецки. И эта непросыпная продолжалась у них около месяца. А солдат расставили по всей слободе; велено им было гулять и вольничать, как хотели. Вот тут-то мы и еще больше горя хлебнули... Как только потерпел его Господь?.. По примеру барина потребовали и власти девок да молодых баб: и пошло тут сплошное насилие. Довелось этого греха вкусить и попам. Рассорилась как-то уж после попадья с попом и, не таясь, при всем народе кричала, упрекала его в этом. Да и барин тоже после говорил:

– А что? Вот и попы ваши то же делали, что и я. Да я-то – барин, а они-то к чему такую беду творили?

Солдаты хоть и вольничали, но не делали такого насилия, как власти. И пока девок-то да баб в хоромы водили да власти там сидели да бражничали, солдатам строго было приказано из слободы никого не выпускать, боясь доноса. Собираться двоим-троим вместе тоже не было позволено; от могил, и от тех отгоняли людей. Каждый почти день оседали могилы, и их обваливали свежей землей. Долго не зарастали могилы... Шесть человек отправили в тюрьму. Четыре человека ушли было тайком доносить Государю; их поймали, да в ту же тюрьму. А тут и власти разъезжаться стали, довольные-предовольные барином. Благочинный от барина получил пару жеребцов; протопоп – заводскую кобылу, а нашему попу он дом выстроил и всем хозяйством обставил... Так это и прошло. Крестьян разорили. Кого в тюрьме сгноили; кого при усмирении убили, а кто и сам помер с горя да со страху"...

Такую-то вот едва вероятную историю поведал мне иеросхимонах Антоний и еще добавил:

– Служивый, бывший у меня, справлялся в судебном месте своего губернского города по этому делу. Ему дали выписку, а в выписке было сказано: масловский-де бунт усмирен благоразумными мерами губернских властей. Хотя и было прибегнуто к огнестрельному оружию, но больше для оказания страха: причем урон в бунтовавшей толпе был самый незначительный...

К чему приведет Россию все умножающееся беззаконие – подумать страшно! Страшно еще в особенности и потому, что ей вверено Богом Православие, она – единственный крепкий приют и могущественный оплот истинной Христовой Церкви на земле. Правда, в описанном мною беззаконии действующим лицом был армянин-иноверец. Но так ли стало теперь чуждо его духу наше коренное российское дворянство! Если вспомнить грехи его за время, протекшее со времени приобщения его к западной лжецивилизации, то как не сказать, что вольтерианизм, иезуитизм и т.п., продажа своей чести и руки откупщикам, подрядчикам, поставщикам, раскольникам, скопцам, христоборцам, казнокрадство и все беспорядки управления Россиею – все это тяжелым бременем наипаче ляжет на дворянство! А катастрофы восшествия на престол! А смерть Петра III, Павла I, Ивана Антоновича, 14 декабря! Во всем этом блистают благородные имена. Стоит только вспомнить о Перекусихиной, о шутах и шутихах – невольно подумаешь, что иногда царям и царицам дворянство служило не одною верою и правдою. О, Русь! Куда ты катишься?.. Еще укажу на одно: любовь к французам и подражание их моде и обычаям. Это дворянская болезнь, доходящая до помешательства ума. Французы разорили Москву, поругались над святынею Кремля. Французы – вечные враги России. С этою мыслью я живу. Нынешнее поколение забыло страшный 12-й год... Будущее никому не открылось. Исправить нас может Единый Всемогущий Господь. Но если греки ничем не исправлялись и заслужили разорение своего святого города, преисполненного святынею, то и нам к древней простоте возвратиться невозможно. Хотя в России хранится ковчег Православия, но и ее не пощадит Господь. Руки Его не отведет даже и консервативное дворянство. Да оно, это консерваторство, никогда не останавливало потока, ежедневно все более наполняющегося разными притоками и ручьями, и консерваторы наши, как и французские жирондисты, увлечены будут общим потоком.

Я думаю, что и наше дворянство кончит на французский манер... Но да не возглаголют уста мои дел человеческих!

Сергей Нилус


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"