На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Библиотека  

Версия для печати

Рождённые у костра

Повесть

Утерянная Ойкумена

В конце августа улетел из Москвы в Красноярск. На установочной сессии разбирали мою повесть «Люди золота жаждут». Сокурсники сравнивали повесть с «Печальным детективом» Виктора Петровича Астафьева.

Профессор Лобанов нашёл внешнее сходство с всемирно известным писателем.

В Канске ждут родители. К Виктору Петровичу Астафьеву, решил, обязательно заверну из Красноярска в село Овсянку.

В аэропорту Домодедово в книжном киоске случайно купил книгу Астафьева «Всему свой час». Факсимильное вступление автора: «Занятие литературой дело сложное, не терпящее баловства, никакой самонадеянности, и нет писателю никаких поблажек. Сорвёшь голос – пеняй на себя. Захочешь поберечься и петь вполголоса, вполсилы – дольше проживёшь, но только уж сам для себя и жить, и петь будешь. Однако в литературе жизнь для себя равносильна смерти».

Русскую Литературу можно определить Матерью русской Души. Запечатленная в былинах и песнях народом, русская речь веками воспитывала и лечила народную душу. Слово определяло мироощущение русского человека; бытие и жизненный уклад.

«В оный день, когда над миром новым

Бог склонял лицо своё, тогда

Солнце останавливали СЛОВОМ.

СЛОВОМ разрушали города…»

Строки поэта Николая Гумилёва.

Иван Алексеевич Бунин о даре нашем бессмертном:

«Молчат гробницы, мумии и кости, –

  Лишь Слову жизнь дана:

Из древней тьмы, на мировом погосте,

Звучат лишь Письмена.

И нет у нас иного достоянья!

Умейте же беречь

  Хоть в меру сил, в дни злобы и страданья,

Наш дар бессмертный – речь!»

В нынешнее время хаоса Россия стала «библейской Вавилонской башней». Люди и народы перестали понимать друг друга, всяк речёт свой звук ему лишь внятный. Даже на семинарах прозы Михаила Петровича Лобанова в Литературном институте этот «вавилонский вирус» чихался.

Установочная ознакомительная сессия первого курса завершилась. Собрались на последний семинар.

В какой-то момент перестал сокурсников понимать.

За окнами аудитории в дворике Дома Герцена рослые – раскидистые куртинами деревья. Дождик ворошит листву, мокрит чёрный асфальт; тяжелые от влаги ветви прогнулись, едва заметно поддавливает их ветерок и легонько качает. Обычная осень обычного года.

Но Москва гудит набатно от речей депутатов съезда. По митингам бегает Гришкой Отрепьевым – Борис Ельцин. Грозное предчувствие беды висит над Отчизной.

И как-то не по себе от мелкотравчатых страданий литературных героев, косточки которых, перемывают семинаристы.

Я уже всем сердцем любил Михаила Петровича Лобанова.

Говорил Учитель тихо и кратко. Точно, образно, ёмко. Чтобы лучше слышать лекцию, занимал место напротив преподавательской кафедры.

В завершение семинара стало тошно от «перемалывания костей»: бабахнул кулачищем по столу:

– Страна гибнет. А мы тут…

  Михаил Петрович удивился. Повисла тишина.

Сережа Котькало – москвич. Дружит с Михаилом Петровичем. Добрый малый.

– Деда обидел…

Прощаясь с Михаилом Петровичем до следующего года, сознался, что улетаю самолетом к Астафьеву. Писатели-фронтовики Лобанов и Астафьев в литературе единомышленники.

– Передай Виктору Петровичу привет. Доброго здоровья ему…

Извинился за срыв.

Август догорал просветленными днями вперемежку с резвыми дождичками. Лето выдалось доброе.

Вокруг Москвы горят торфяники. Призрачная дымка напоминает о далёкой Якутии; там тоже горят леса. Тоскую о Наталье и детях. Показал фото семьи Михаилу Петровичу. Он улыбнулся:

– Вы такой одухотворенный, когда говорите о семье. Глаза так и светятся. Семья – опора. Без надёжного тыла мы бы и войну не выиграли, – вздохнул Михаил Петрович.

На протяжении маршрута до центрального Автовокзала, от руля водителя троллейбуса слышно из транзистора трансляцию съезда народных депутатов. Ощущение катастрофы усиливается словесной враждой депутатов на съезде.

Лица пассажиров напряженные, угрюмые; потные от тесноты люди внимательно слушают голоса народных избранников.

Товарищи мои разъехались по городам и весям Советского государства. На Индигирке любимая семья: мир вечных ценностей. В Канске ждут родители. Родина. Сколько великого смысла заключено в это слово…

Литинститут одарил дружбой с прекраснодушными людьми.

Профессор Лобанов Михаил Петрович глубинным духовным светом родственно напоминает отца.

В общежитии нашелся с русским поэтом Колей Шипиловым. Приехал Шипилов пару недель назад из Новосибирска. Искал на седьмом этаже знакомых писателей. Заглянул в номер Юрия Сергеева. Поразила его голубизна глаз – откровенная чистота души. На этаже жил Толя Буйлов из Красноярска. Пока шел до его двери, забыл Колину фамилию.

– Писатель из Новосибирска приехал.

– Как фамилия?

– Глаза такие, будто на ладонях сердце держит, – высказал первое впечатление от знакомства с Шипиловым.

– Так это Коля Шипилов!

Я уже прочитал «Ночное зрение» Николая Шипилова. Поразительная проза. И до знакомства полюбил автора. Предложил Николаю жить в номере Сергеева, коль негде остановиться в Москве.

Николай низкорослый, давно не стрижен, сорокалетняя возрастная плешь выдаёт годы. Распахнутые голубые глазищи, усы с проседью щёточкой прикрывают верхнюю губу. Обрядить бы его в гуцульскую одежду, гоголевский казачий старшина из Диканьки!

  Николай Шипилов – русский поэт одного ряда с Николаем Рубцовым.

Приехал Шипилов с гитарой; в наплечной сумке изрядно потёртые общие тетради в клеточку; из сменки белья ничего нет.

– Всю прозу написал в поездах между Москвой и Сибирью, – сознался Коля. – В Новосибирске живу в театральной каптёрке.

Коля принял душ. Подстригать товарищей я научился еще в Томске, когда был студентом Томского геологоразведочного техникума. В общежитии осенью – после геологических практик – все заросшие, нередко и вшивые. Двухэтажная деревянная общага холодная, всегда голодные студенты жили дружно на улице Новосибирской.

Аптека недалёко, напротив Томской Кондитерской фабрики. «Черимичная вода» от вшей – спасение! Мылили этой водой головы, тюрбаны из казённых вафельных полотенцев крутили поверх волос. Все вши на полотенце собирались. «Гнидам» – черимичная вода не вредит; от личинок на волосах – короткая стрижка.

Орудовал ножницами и расчёской не хуже любого парикмахера. Постригал солдат и офицеров своей роты в армии.

Шипилов согласился постричься. Сделал ему «офицерскую» причёску; подравнял ножницами усы. Поделился с Колей – дал ему голубую льняную рубашку с коротким рукавом. Стрижка преображает человека. Он и вправду стал походить на боевого русского офицера.

Комната Сергеева на седьмом этаже в общежитии на Добролюбова быстро стала известной студентам. Прозу Шипилова студенты очного обучения изучали на творческих семинарах. Песенную поэзию Шипилов не издавал. Авторские военные песни Николая Шипилова – под гитару или гармонь настолько проникновенны, что стихи о войне Владимира Высоцкого в сравнении с Шипиловскими песнями – кажутся театральными. Шипиловские песни – народные.

Однажды Шипилов привез из Москвы пародиста Михаила Евдокимова. Евдокимов выступал на эстраде и стал известен благодаря монологу «После бани». В Москве он еще жилья не имел, обретался, где Бог соломки подстелит. Друг юности Шипилова по Новосибирску, Евдокимов моложе нас годами. Серьёзный мужик и крепкий прозаик. Водку он не пил. Бесхлебное литературное ремесло его не привлекало. Писал он и читал юмористические рассказы со сцены.

Я уезжал в аэропорт и радовался за Колю. Сергеев снял для семьи квартиру в центре Москвы. Оставил зимовать Шипилова в его комнате. С Шипиловым Сергеев не знаком. Учебный год слушателей Высших литературных курсов начался, но Юра еще не вернулся из Владикавказа. Коле Шипилову он всегда будет рад помочь.

Радовался за Юру Сергеева. Любил его по-братски. Сергеев настоящий романтик геологии – из буровиков. Наш человек. Работал в Южной Якутии старателем на золотодобыче. Написал крепкие книги о геологах, старателях золота. Родовитый терский казак. Широкий в дружбе мужик и бабник.

На прощание с Колей Шипиловым обменялись нательными крестами; троекратно расцеловались: по-казачьи – по-братски. В книжном киоске на улице Добролюбова имелась в продаже книга Шипилова «Ночное зрение». От общежития – дорогу перейти. Купил.

  «Валере в тяжёлые для нас дни, на хорошую дружбу. 9 сентября 1986 г Н. Шипилов».

Двадцать четыре года книга «Ночное зрение» всегда со мной.

Писатель Вячеслав Сухнев заправлял отделом публицистики в еженедельной газете «Литературная Россия». В журнале «Наш Современник» годом раннее вышел роман Василия Белова «Все впереди…» В либеральных изданиях началась травля автора. С Индигирки я отослал статью Виктору Петровичу Астафьеву. Защищал Василия Ивановича Белова, оценил роман «Всё впереди…». Астафьев отправил эту статью в Москву – в «Литературную Россию» в отдел публицистики.

Сухнев прислал гранки статьи на Индигирку. Статья называлась «Не об избе – о времени». Василий Иванович Белов из Вологды удивился письмом на Индигирку: «Как Вам удалось опубликовать?»

Сухнев бывал не раз у Астафьева на Енисее, писал о сибирском писателе. Писательская этика и любовь к Астафьеву не позволили Сухневу пренебрежительно отнестись к его записке, приложенной к моей статье. Главный редактор еженедельника Эрнст Софонов опубликовал статью. Будучи в Москве нашел Вячеслава Сухнева в редакции на Цветном бульваре.

Энциклопедист – русский интеллигент писатель Вячеслав Сухнев поставил меня в тупик своим обаянием. Принёс ему для газеты рассказ «Банные дни на Индигирке». Дал для прочтения «Полярную Звезду» с повестью «Чифирок».

– Прочту до завтра. С удовольствием. А пока пошли студент обедать, – пригласил он в столовую Литгазеты.

Большинство из писательской братии чванливые от малообразованности. Настоящие писатели редки – такие как Лобанов и Астафьев, Валентин Распутин и Василий Белов, Евгений Носов и Борис Екимов, якут Софрон Данилов и нивхский самородок Владимир Санги.

В писателе Сухневе всё настоящее – живое и умное. При первой встречи как– то даже не обратил и внимания на его очки в роговой оправе; и на профессорскую бородку. Голос картавинкой ироничный, оторопь берет от его колкого пытливого взгляда. Такого человека начинаешь уважать с первой минуты знакомства.

– Тебя, брат, учить нечему. Состоявшийся писатель. – Вернул он журнал с повестью.

– В Магадане я бывал. Колыму знаю. Спасибо Лобанову Михаилу Петровичу, что заметил тебя, вытащил оттуда. Даю рекомендация в Союз писателей. – Вынул он из выдвижного ящика лист бумаги с текстом. – Всему свой час и время всякому делу под небесами. Литинститут даст крепкое образование. А опыта тебе не занимать.

Софрон Петрович Данилов, председатель Союза писателей Якутии позаботился. Для вступления в Союз необходимо иметь две книги прозы; три рекомендации авторитетных авторов. Книг нет, рекомендуют авансом, опираясь на журнальные публикации.

Третью рекомендацию через год даст писатель Борис Петрович Агеев. Он с Камчатки приедет учиться на Высшие литературные курсы. Как «северяне» мы найдёмся, подружимся. И без просьбы он принесет и положит на письменный стол рекомендательное письмо.

– Времена лихие. Пропадёшь на своей Индигирке без поддержки, – буркнул Борис.

Борис Агеев рослый увалень. Молчун. Смотритель маяка в Мильково. Слова из него не вытянешь. Рыжая бородища, линзы очков выпуклыми ноликами. Доброты в русском мужике – на века хватит.

На ВЛК в Москву Агеев приехал с семьёй. Милая его жена Галина рядом с увальнем Борисом – малэнькая Божья птаха. Доченька у них двухлетняя. В Мильково окрестить ребенка негде.

Выбрали добрый не жаркий день. У Бориса «жигулёнок». Поехали в подмосковное Черкизово. Крестили девочку. Борис Петрович и Галя из Курска. На Камчатку они после ВЛК не вернутся. Всему своё время.

На третьем курсе Михаил Петрович поздравил:

– Сорок лет работаю в приёмной комиссии. Не помню такого случая: за вас проголосовали и «левые» и «правые». Редкое единодушие. Рад за вас…

Ехал к Астафьеву с необъяснимой тоской и желанием повидать его.

Какой-то особый – великий смысл обрела обычная деревня Овсянка после поселения Астафьева на берегах Енисея.

Дом Виктора Петровича еще издали распознал. Огород при доме невелик, отгорожен высоким штакетником.

С пылу-жару не стал стучаться в глухие ворота. Завернул в проулок – до продольной береговой улицы; тесным проходом между хозяйских стаек спустился к Енисею. Постоял на галечном берегу у воды.

У Астафьева есть рассказ о речной птице скопе. И ныне птица скопа из рассказа Астафьева по-прежнему над водами Енисея; ныряет на мелководье за мальком…

Дальний левый берег за Енисеем горист и изрезан падями. Хвойные леса. Высокое голубое небо. Раздолье. Вечный Божий мир.

Деревня Овсянка старожильческая. Четвертый век как на берегу Енисея поселились в этом месте люди. Деревенская улица долгая вдоль берега, избы пятятся хозяйскими огородами к реке. Овсянка дотошно описана Виктором Петровичем Астафьевым в его книгах. Сибирская «Ясная Поляна» притягивает ходоков со всего мира – почитателей таланта писателя…

Вернулся к дому писателя. Одолела робость стучать кованым кольцом калитки. Отошел от ворот к огородному штакетнику.

Створки низкого кухонного окна растворены в ограду. Белые ситцевые занавески на суровой нитке сведены к центру не плотно.

Прохладный ветерок с Енисея лениво шевелит легонькую ткань. В просветы штакетника свободно видится двор, застеленный широкими кедровыми плахами.

Рослая рябина провисла красными гроздьями ягод; растёт она на меже с огородом. Лавка под ней со спинкой, стол на точёной балясине при четырёх ногах. Двор подметён березовой метёлкой. Метлу с долгим светлым черенком видно под навесом в дальнем углу.

Сентябрь на берегах Енисея.

Кулижка огородная ухожена хозяином. Ягодный кустарник. В глубине двора летняя времянка и баня. В огороде холодный «гальюн». Так его сам Петрович едко звал.

Утро ещё раннее и солнце не высокое. Стоял долго, не решаясь нарушить спокойное течение времени. Встреча первая. Отсылал Астафьеву «Картоху». «Хороший рассказ», – ответил он открыткой. Рассказ опубликовал альманах «Енисей».

В «Литературную Россию» позаботился – отослал статью о романе Василия Белова «Все впереди…» И все же встречаться с Астафьевым стеснялся. Обычное дело, когда молодые литераторы приходят к мастерам прозы. К мастерам стихосложения. К великим поэтам. Не праздное это любопытство. Близкое знакомство позволяет понять, чего тебе не дано свыше. Помогают такие встречи.

Писательская братия побаивается Астафьева: задиристый мужик – скорый на расправу. Характер беспризорного детства и к старости в нём не поменялся. Ложное и настоящее Астафьев отличал влёт. Матершинник. Бездельников и угодников гнал от себя как паршивых собак. Потому и тявкали на него в газетах. Хороших людей Виктор Петрович Астафьев ценил и уважал душевно; многим простым людям помогал деньгами; серьёзным авторам отвечал письмами.

Астафьев отслонил ладонью занавеску, вытулился из окна, слеповато всматриваясь за ограду. На войне повреждён правый глаз. «Косорылый» – нехорошо обзываются за глаза его враги. Астафьев знает это. Врагов в литературе у него много: «либералы».

Посмеивается: «Так вам, суки: кость вам в гирло…».

В своё время Астафьев учился в Москве на ВЛК. Век минул, а легенды о нём в общежитии на улице Добролюбова рассказываются.

– Ко мне? – заметил меня – Калитку сейчас отопру.

Взгляд его детских пытливо голубеющих глаз я почувствовал издалека. Тихий голос писателя успокоил.

– Откуда? Из Якутии. Спасибо за привет от Лобанова. Хороший он мужик. Проходи, не робей. Я недавно встал. Картошка сварилась, позавтракаем. Омуля вот ребята из Енисейска прислали…

«Последний поклон» Виктора Петровича Астафьева был опубликован в «Роман-газете». Повесть «Царь-рыба» дала Астафьеву всемирную славу. Обсуждается в прессе «Печальный детектив».

– Да я тебе подарю, – после завтрака разговорились. – В библиотечке «Огонька» роман вышел. – Принёс из рабочего кабинета пару книжиц Виктор Петрович.

Для автографа подал ему и книгу «Всему свой час», купленную в Москве.

В летнее время мало кто из писателей объёмно пишет.

– Покоя нет от ходоков – не разгонишься. На «Затеси» только и выкраиваю время, – простодушно объяснил Виктор Петрович.

– До твоего прихода настраивался писать. Я ведь по миру поездил. Часто на встречах спрашивают о загранице. Пошто о ней не пишу? Недавно был в Колумбии. Прилетел в Боготу. Посольские ребятки из книг моих знают, что я отчаянный рыбак. Много где я рыбачил, а вот в Южной Америке еще не довелось.

Дали мне отдохнуть и повезли на рыбалку, форель удить. Грешно, нехорошо так говорить о родном Отечестве, но когда прилетаешь куда-то за границу, ощущаешь, будто из нужника, из выгребной ямы с опарышами выбрался. Мир-то посмотрел. Есть с чем сравнить. И хоть Колумбия далеко не райское место, всё же жизнь с нашей не сравнить, как-то по-людски живут люди.

Привезли меня на горное озеро. Форель крупная! Уху сварили. Пива– а – сортов двадцать. Но я к пиву не очень. Отдохнули, наговорились ребятки, поехали обратно.

По дороге вдоль обочины ламы встречаются. Священное для этой страны животное. Вид их печальный меня затронул. Захотелось погладить ламу. Я возьми и попроси шофёра остановить машину возле парочки лам на обочине.

– До ветру, Виктор Петрович? – спрашивает посольский чин.

– Да нет, терпимо, – говорю. – Ламу хочу погладить. Чего это они такие печальные?

Русский человек душой готов весь мир жалеть. И я от сытой ухи стал жалостливым. Наши чины за границей – родимую водочку пьют. Это здесь они выкобениваются, умники. Там они ниже воды, тише травы.

– Не получится Виктор Петрович, – отвечает посольский чин. – Ламы больны сифилисом…

У Астафьева хрипят бронхи, и он часто сплёвывает мокроту в специальную «плевательницу». От кухонного стола мы давно перебрались в зал. Виктор Петрович расположился в глубоком мягком кресле с высокими подлокотниками. Я подпирал косяк двери.

Две стены зала занимают книжные полки до потолка. На них дарственные книги, от писателей всего света присланные.

– В капиталистической стране, – зло продолжил Виктор Петрович. – Где на любом углу можно купить бабу за десять долларов, человек – эта скотина – скотоложством промышляет. Сифилисом ламу заразил. Думаю, решаю – писать ли? В России люду живётся тяжело. Но душой русский человек чище любого американца. Поэтому и не пишу о загранице.

После войны Виктор Петрович поселился с Марией Семёновной у её родителей на Урале.

История двух подружек Зои и Гути, слышанная от уральских старожилов, много лет не давала Виктору Петровичу покоя. Может, не мне одному он рассказывал эту историю, пока написался рассказ «Две подружки в хлебах заблудились».

«Участок возле столбика «Европа – Азия» среди всеобщего произвола и изгальства, будь на то соцсоревнование, по бесчеловечности, по зверству всегда занимал бы первое место».

О загранице Виктор Петрович остерегался писать жёстко. Не упомянул в своих писаниях о колумбийских ламах, заражённых человеком сифилисом. О «родных русских ценностях» Астафьев не стеснялся просвещать мир.

Кто знал, что так повернётся в России жизнь?! Что пройдёт около четверти века и в «Женский лаг пункт на Урале», образно говоря, переродится вся Россия?

Жестокосердный «правящий класс» – этот чиновный гнус, изощрённый в изуверстве над всем живым, на корню загубит Отечество.

«Обслуга здесь не знала уже, что бы ещё такое придумать, чтобы ещё больше унизить, замордовать, изничтожить женщину. Конвоиры к концам витых ременных плетей привязывали гаечки и упражнялись: кто с одного удара просечёт до костей несчастную жертву. Один крупный специалист просекал женщину до костей сквозь телогрейку и робу. Донага раздетую здесь женщину распинали, привязывали под сторожевой будкой – на съедение комарам, и здесь же, наконец, додумались до того, чтобы садить нагую женщину на муравейник. Палку-распорку привяжут к ногам жертвы, верёвками прихватят туловище и руки к дереву да голым– то задом на муравейник. Чтоб муравьям способней было заедать живого человека, во влагалище женщине и в анальное отверстие вставляли берестяные трубочки. Кто не слыхал крика, съедаемого гнусом иль муравьями зажаленного, тот и ужаса настоящего в жизни не знал.

Веселей забавы у них не было, как попользовавшись женщиной, для полного уж сраму затолкать в неё что-либо: огурец, рыбину, желательно ерша или окуня, – рыдает Гутя в рассказе «Две подружки в хлебах заблудились.

– Зое забили бутылку, а она в ней раздавилась. Я уже в холодном сарае её нашла – валяется в куче замученных мёрзлых женщин. И в промежности у неё красный лё– од комками…О– оо, Господи-ы! И за что? За что? На работу девчонки опоздали!».

Говоря о «паскудном народце», Астафьев пишет:

  «Но давно уже привыкли русские люди к смертям, к костям, к мукам, их уж никакими, даже мамонтовыми, костями не удивишь.

Вон на этом же участке возле отметки «Европа-Азия» лагерное начальство никуда не уехало, замполит лагеря ведает милицией, борется с преступностью. Сошки помельче, совсем из посёлка никуда не девались, по– прежнему здесь руководят, орут, матерятся, замахиваются: «Н-ну, погодите, с-суки, дождётесь…»

Рассказывал Астафьев забористо:

– Не они ли, воспитатели с хребта Уральского заправляют жизнью в России?

Виктор Петрович вспомнил Амстердам.

Будучи там по делам своих книг, переведенных на датский язык, искал памятник голландского классика Эдварда Деккере по прозвищу Мультатули. Не нашёл. Шибко удивился, когда хозяин издательства «Мелехен» Мартин Аршер сказал, что не слышал о таком голландском писателе.

– Сколько же тратилось и тратится человеческого разума на то, чтобы убить в человеке человеческое? Я часто об этом на читательских встречах говорю, – вздыхает Виктор Петрович. – Для истребления человека сотворены сегодня такие ухищрения, что и самого ума, всё это измыслившего, не хватает постичь деяние своё. И в то же время звучит Гендель и Моцарт, стоят на полках Толстой, Пушкин, Шекспир, Бальзак. Но всего их человеческого гения, всех жертв, видно, оказалось мало, чтоб образумить род людской, чтоб вознести добро так высоко, что оно недоступно было бы злу…

Летним вечерком Виктор Петрович имеет привычку прогуливаться по селу. Рядом с Астафьевым день пролетел одним мигом, по-родственному. Обедали у тёти на другом конце села. Шибко-то Петрович и не говорлив. Исходила от Астафьева необыкновенная энергетика, благодаря которой и так всё ясно.

Ночами на Енисее прохладно в сентябре. Из печных труб вразброс по селу Овсянка редко где вьётся куделькой белёсая дымка. Во дворах мало скотины. Деревня Овсянка постепенно наполняется городскими хозяевами; покупают дома под летние дачи.

Воздух густеет до синевы; в падях остывают туманы. С прогулки возвращаемся в сумерках. Пора прощаться и идти к автобусной остановке. Уезжать не хочется.

– Ночуй, – пригласил он. – Марья моя сегодня уже не приедет, в Красноярске. Поставлю тебе раскладушку в зале. Утром накормлю тебя и езжай с Богом.

Валерий Шелегов


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"