На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Библиотека  

Версия для печати

Птица небесная, лилия полевая

Фрагмент книги о Пушкине

Взгляните на птиц небесных…

Посмотрите на полевые лилии…

От Матфея, VI, 26, 28-29.

ОДНОРУКИЙ АНГЕЛ

Вернемся в Михайловское, в 1988 год.

Медальный профиль и осанка памятника были и у хранителя Семена Степановича Гейченко. И одет он был изящно. Рядом с Пушкиным иначе нельзя. И калечество Гейченко как-то не замечалось. Смотрели на его лицо, в глаза, слышали живое и цветущее слово. Действительно, настоящую, красоту не убить –   в музеях античность прекрасна и с отбитыми носами, и с отрубленными варварами руками.

Старый солдат Семен Гейченко был однорук как Мигель де Сервантес. Сервантес послужил рыцарству Духа – создал Дон Кихота. Гейченко послужил Пушкину, светлому рыцарю России.

  Война – ненавистница музеев, война – расточительница.

Да и люди на пепелище после смерча войны в 1945-м, похоронившие часто всех, кроме себя, не были почитателями каких-то экспонатов. Кусок хлеба и угол – вот о чем печаль. А у людей власти – заботы о тысячах живых, о спаленных нивах и разоренных заводах, взорванных мостах и бездорожье. А безрукий офицер говорил о мертвых – истории, предках, литературе.

О чем ты, вояка? Литературу напишут Эренбург и Сурков. Пушкина напечатают в школьных учебниках, чего еще?    Его считали чокнувшимся на фронте, тогда хватало безумцев. А кто-то думал, что он просто хочет погреть руки, пристроиться. Сколько обид вынес, но оказался великодушным и не сошел с дороги. За колыбель Пушкина взялись основательно, как за колыбель России. И в головы власти было вбито слово – Михайловское.   

Гейченко был государственником, и те, кто встречал его, с бешеными и налитыми кровью от бессонницы глазами, тоже были государственниками. Они, победители, пеклись не о себе. О Державе. И вглядевшись в однорукого фронтовика с его сумасшедшинкой и огнем праведника, брались помогать. Рыбак рыбака видит издалека, человек человека – тоже. А Гейченко был воистину государст­венный человек: из тех, кто проходит сквозь стены ради высокой цели, он побывал во всех самых высоких кабинетах и   перевидал у себя тут знаменитейших людей мира.

Еще бы! Сам незримый хозяин Михайловского был и остается великим державником, его имя звучало и звучит паролем. Так Пушкин объединил всех.

Будь попроще – и к тебе потянутся? Как бы не так. Эта поговорка ироничная, сродни той, что иная простота хуже воровства. Нет, нужно быть выше, сложнее, благороднее, рыцарственнее. Таким и был Гейченко. Кто принес с войны горечь и ненависть, а он – любовь и мечту. И живую волю, ведь сам по характеру он – человек пушкинский, артистичный, веселый.

Гейченко сам показывал гостям пушкинский мир и рассказывал, и речь его текла,   как у народного сказителя – емкая,   богатая. Он подвел нас и к баньке. Я заглянул внутрь – там до сих пор как будто клубился пар, пахло березовыми терпкими вениками,   и тень смуглого парильщика,   оку­танного белыми клубами и дубовым духом, читалась на невысоком полке. Конечно, это фантазия. Но влюбленные самые великие фантазеры и самые великие реалисты. Потому что зорче всего видит сердце.

А кругом ходили – одни влюбленные. Дети, дамы, старики. И простой люд, не читавший Пушкина, но который за него хоть сейчас в огонь и в воду. Пушкин – сама Россия!

И далекий московский Пушкин-памятник внезапно сбежал с пьедестала на землю и оказался среди нас. Пушкин хрестоматийный, зачитанный, едва ли не приторный – засверкал, захохотал, протянул живые светлые персты. Пушкин без вкуса, цвета и запаха вдруг ожил и взял в руки охапку полевых цветов да с ними и вышел к нам. Живее живых. О, милый мираж! Вот-вот вылетит на коне в алой рубахе да припустит с шумом по аллее или свистнет с дерева молодецким посвистом!

О, Михайловское полно чудесных призраков! Виктор Петрович Астафьев говорил, что видит Пушкина как живого, слышит голос. Так и есть. И все мы, со слегка ненормальными глазами, улыбались и тайком оглядывались. А вдруг?

Пушкин давно стал сказкой. Бессмертным другом, который живет рядом с нами. С Семнадцатого года морочили глаза портретами преходящих вождей. А потом вожди забылись, а Пушкин остался. Самый знаменитый русский человек. И было просто страшно увидеть вдруг ослепительно белую могилу с крестом и небольшой урной наверху. Небогатая, провинциальная могила – маленькая урна, маленький крест. Миниатюрному Пушкина – миниатюрное надгробие? Да нет, михайловская, псковская скромность. Не лезь Богу в очи. Могилами не выделяются.

Праздник куда-то исчез, наступил момент какой-то ослепительно горестной истины.

О ней и говорил Гейченко, как пророк в пустыне, в каменистой пустоши сердец – грустный пророк. Точно до конца прочувствовав одиночество и относительность земной дороги –

Испепеляющие годы!

Безумья ль в вас, надежды весть?

От дней войны, от дней свободы

Кровавый отсвет в лицах есть.

Это уже другой пророк, Александр Александрович Блок. 8 сентября 1914 года пишет он пророческие стихи о 9 мая 1945, Победе с кровавым отсветом в лицах. С ним, тяжким отблеском, мы и живем. Да разве один великий победный Май! Сколько их было, русских битв, от которых за века багрянец – и пустошь в семьях, родах?

Пушкин смотрел на мир легче, веселее – у него жизни мышья беготня, ночная тревога, шорох соломы, клок тьмы, стук в окошко… Это – вечное. Русская жизнь течет под омофором и не может прерваться. И война – веселое, победное дело. Так и было когда-то. Битва на Чудском – и рыбе есть немецкая пожива. Куликово – и стервятники жиреют от трупов Орды. Одно Бородино – и Россия на коне. Что бы Пушкин написал в ХХ веке, когда на кону стояла судьба людского рода? А война превратилась в мельницу мяса и костей, в сотни тяжелейших битв с морем крови?

Пушкин, как великан, смотрел на жизнь сверху. Потому что не стоял на земле обеими ногами, придавленный грубой силой притяжения материи. И в слове, и в жизни он символ парения. Пушкина не покидала надежда и радость – не от мира сего. Он и своему слуге Никите, после дуэли: Что, брат, грустно тебе нести меня? Умирающему – только грустно. Почему, откуда, где искать рецепт такого мужества? А оно в традиции русского, царственного и церковного духа – уверенность, прочувствованность своего личного и державного бессмертия.

  Блок ближе, родственнее пустоши и утрате, которую, зовем сегодня – Россией. На белых обломках которой – стоим. И мы сегодня отнюдь не легкокрылые дети ХХ века, а прибитые к земле черной тяжестью утрат и горем полуистребленного обескровленного народа. Русская Церковь только что вышла из-под спуда. (Господи, писал это в 1989-м, а уж пробежало 20 лет! И что? Из-под одного спуда – под другой гнет. – М.Ш.).

Блок ближе, а Пушкин – участливее, Пушкин – лекарь.   К Блоку так не припадешь – он слишком такой, как мы, а Пушкин – вечный, как античность, как Царьград, как евангельский остров, он как будто с другой планеты.  

Мы – погорельцы. Потому мы – в Михайловском. А тут нам и подарок. Знал Гейченко всегда про наше погорелье, что быть ему еще не однажды и не дважды – по нашей слепоте и ребячливости, по лютости врага, и наперекор пожарам и истреблению русских как людей вечных на земле – отстроил Михайловское. Наше родовое гнездо.

Гнездо одинокого среди шумного пира жизни певца.

Вот и страж Семен Степанович Гейченко, однорукий солдат войны, которая со времен восстания мятежного Люцифера идет во вселенной, был почему-то на празднике горько одинок. И лицо его, нежно-светлое, обласканное невероятной красотой старости, смотрело на толпу откуда-то издалека. И говорил он, как состарившийся, но непобедимый мальчишка, точно и не надеялся на отзыв и понимание – даже тут, среди этих тысяч, любящих Пуш­кина людей.    

Гейченко говорил о том, что мало читать поэта – надо жить по пушкински, иначе как тогда явиться через двести лет русскому че­ловеку, похожему на Пушкина, о чем пророчил Гоголь?

–   Про меня говорят, он – помешан. Фанатик. Наверное, так, если угодно. Я умею добиваться. Не ради себя, ради Пушкина. Появляется удивительная храбрость. Тут я все могу. Однако раньше было проще: власть была страшнее, но более правдива, а сейчас врут, обещают – и ни ко­пейки не дают. Люди с железным сердцем. Но я и к ним стучусь. А недавно споткнулся на ровном месте. Нашел я шпагу Вульфов, соседей Пушкина. У меня давно нюх, да и знаний хватает. Однако боевой кли­нок и рукоять –   порознь, отдельно. Одна хозяйка меня два месяца за нос во­дила, как высшее начальство. Я ей: продай шпагу! А она мне про своих котов... А сама шпагой уголь из камина выгребает. Я гляжу, сердце кровью обливается – анаграмма, гравировка! Бочку крови своей пролил, пока у нее шпагу не выцыганил. Равнодушный народ стал, злой.

И одни пушкиноеды кругом. А чтобы Пушкину помочь – ни-ни. Денег у музея нет, город не дает. Я однорукий, так вторая моя рука – воинская часть, стоит тут. Договорились: гончаровское имение – бе­рите в свои руки! Одна надежда на молодых солдат – сердечные.

Я последнюю кровь сдам, чтобы выкарабкаться музею, спасти Михайловское. Скажут – вылей из жил литр, два… Да мне уж скоро уходить. Кто заменит Гейченко? Эх, плохие мы родичи, наследники у Пушкина! Всех нас метлой надо, и меня метлой – поздно за ум взялся. Клеветников на Пушкина раз­велось, скопище жучков. Коллекция насекомых! О них поэт написал стихи. Сто пятьдесят лет прошло – что изменилось? Грызут Пушкина, большие любители покусывать. А до простых людей Пушкин и не доходит.

А Пушкин наш пророк, указующий перст, наше будущее. И маленький Пушкин живет в каждом. А нету – тогда человек дрянь, свинья, подлец: убеждался не однажды. Пушкина всякий любит, Пушкин самый великий путешественник – во всех странах стоят ему памятники. Во­круг Пушкина собралась наша русская, рассеянная по белу свету эмиграция.           

Пушкин русский царь по всему миру, царь русского слова. А почему? А потому, что начинается Пушкин много раньше,   чем 1000 лет русской церковной культуры. Когда поймем мы великих?

Гейченко говорил яростно и быстро, переводчики не успевали за ним. И я видел,   как рядом девушка старательно искала слово для иностранцев, чтобы передать слова хранителя пушкинского музея – и не находила. А хранитель мчался вперед, распустив крылья:

– Когда великий ученый Менделеев понял мир, сделал открытие, увидел красоту природы и гармонию сущностей и элементов,   первое, что он сделал – повесил в своем рабочем кабинете портрет Пушкина. А у нас кто по кабинетам висел и висит?

Тут старый хранитель Пушкинского гнездовья, философ по духу, был прав:   сподобился человек гармонии – и сподобился понимать Пушкина, как учителя и связующее звено всемирного творчества.   Великая взаимосвязь, единство противоположностей, когда полюса сходятся.

Великий ученый и, как все ученые – человек гордого ума, Менделеев жил своим хутором. Нынешнее естествознание не тяготеет к поэтам, благоволили Гераклит и Аристотель, Ломоносов и Гете. А вот и широкобородый сухарь Дмитрий ИвановичМенделеев – прозрел! Но когда, после чего?   Любуясь русской природой, слушая музыку, читая   Моцарта и Сальери? После знаменитого сновиденья, когда во сне его коснулся Дух Божий и нарисовал на память, подарил ему таблицу элементов. Старцы Православия, монахи Афона знают о тонких сновидениях. Эти сны сродни духу «хлада тонка», в котором увидел Моисей на горе Бога.  

Тронул перст свыше ученого-химика и естествоиспытателя – и тот постиг Пушкина! Такова благодать, такова благодарность человеческого сердца! Менделеев на высоте познания – стал поэтом и строителем науки, а следом – читателем и сотрудником Пушкина! После формул – открыл красоту русских глаголов.

Вот сердце России, ее золотое звено, соединяющее всех нас.

Пушкин.

Но Пушкин не с неба упал, он корнями из русской земли, из Михайловского. Умирая,   говорил Жуковскому: клянись,   что приедешь сюда – поймешь,   что это было – для меня.  

Михаил Шелехов


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"