На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Литературная страница - Библиотека  

Версия для печати

Предания «Золотого клада»

Часть первая

I. Золотой клад
 
Среди живописного ландшафта Калужской губернии стоит на горе, усеянной деревьями и испещренной тропинками, неуклюжая фабрика. Но лет тридцать тому назад можно еще было видеть на этом месте барскую усадьбу, доживавшую свой долгий век. С одной стороны возвышалась ветхая церковь, давно уже упраздненная, а с другой тянутся до сих пор длинною вереницей крестьянские избы, тесно прижимаясь друг к дружке. У подножия горы быстро бежит Жиздра, как будто торопясь смешать свои волны с волнами Оки. Грустно смотрели гордые развалины: каменная ограда была разрушена, ворота покривились, окна дома и надворных строений перебиты, местами провалились крыши, давно заросли тропинки,пересекавшие широкий двор, на котором лежала иссохшая береза, сломанная бурей...
Крестьяне не заглядывали в покинутое господское жилище; они знают, что «из пустой хоромины либо сыч, либо сова, либо сам сатана», и если приходилось мужичку пройти вечером мимо усадьбы, он снимал шапку и осенял себя крестным знамением. Одни мальчишки-баловники, пробежав иногда резвым роем вокруг двора, забирались в дом, переходили, робко озираясь, из комнаты в комнату и разглядывали остатки фресок на стенах. Двери жалобно пищали при малейшем прикосновении, и встревоженные голуби, свившие гнёзда под высокими потолками, шумно перелетали из угла в угол. Вдруг кто-нибудь из шалунов вздумает, бывало, аукнуться. Должнобыть, его голос пробуждал домового, поселившегося в пустых хоромах; осерчает он, что потревожили его сон, и крикнет в свою очередь громко, протяжно: a-у! Испуганные дети бросались в смятении к дверям, перелезали через ограду, толкая друг друга, и рассыпались по горе.
Говорили в народе, что когда ночью разыграется погода, то замелькают огоньки в окнах дома, и человеческие стоны примешиваются к завыванию бури. Видали даже, как тень ходила по комнатам, потом шла на кладбище и бродила среди надгробных памятников. Иные узнавали в пришельце другогомираусопшего, которому не дано было покоиться среди семейных могил, одного из последних представителей знаменитого рода, владевшего когда-то этими местами, а на посиделках старики любили рассказывать молодежи предания старой усадьбы, видевшей столько веселых дней и столько темных деяний.
Это село называется «Золотой Клад, Успенское тож». Поселяне объясняют следующим преданием его затейливое название: давно, давно -и старики того не запомнят – спасался пустынник в этих самых местах. Он жил в лесу, проводил дни и ночи в посте и молитве, и все земное стало ему чуждо. Захотелось ему вырыть собственными руками себе могилу; он сотворил молитву и принялся за труд. Вдруг что-то застучало под его заступом. Пустынник нагнулся и ощупал в земле твердое тело. Он принялся рыть дальше и вырыл наконец небольшой кованый сундук. Петли его перержавели, и пустынник, сбив их ударом своего заступа, поднял крышку: в сундуке лежали, сверкая на солнце, золотые деньги. Загляделся на них старик; пора бы ему прочитать снова молитву да приняться с Богом за дело, а он все смотрит, как играют на золоте солнечные лучи; смотрит он да любуется, а того не чувствует, что враг вкрадывается потихоньку в его душу.
Когда настала ночь, отшельник зарыл сундук в шалаше и лег на сокровище. Лег он, не положив даже земного поклона, и не спится ему. Преследует его лукавый бес и все ему нашептывает, что лишь только он заснет, недобрый человек похитит его золото. Измучился он совсем: по ночам не спал, днем не смел выйти из своего шалашика за скудною пищей, которую доставал себе. Забыты были все строгие помыслы, забыты долгие годы молитвы, уже не дорого стало пустыннику спасениеего души, одно, одно ему лишь дорого: золото – найденный клад.
Раз приходит к нему старичок и говорит: «Хожу я за сбором; с самого утра бродил в этом лесу и умаялся совсем; переночую здесь. Я дал Божией Матери обет набрать денег на сооружение Ей храма; думал я идти по селам и городам, да встретилась мне странница и сказала: «Иди лучше, дедушка, в этот лес: еще во время злой Татарщины был тут зарыт богатый клад. Владычица поможет тебе его отыскать, а где ты его найдешь, тут и заложи Ей храм. Вот и пришел я сюда, теперь уж поздно: отдохнем, а завтра примемся с Богом отыскивать клад».
«Ладно», – говорит пустынник и ушел в свой шалаш.
Сильно билось его сердце, холодный пот выступал крупными каплями на его лице и смачивал его седую бороду. Он устремил неподвижно глаза на то место, где зарыт был клад, и думал грешник: «Нет, не выдам я своего сокровища. Бог ли, дьявол ли мне его послал, того я не знаю, но оно мое! Ничья рука до него не коснется, ничей взор его не увидит! Заснул этот непрошеный гость; возьму заступ и убью его».
Он вышел из шалаша при месячном сиянии, разлитом по лесу. Старик не спал, а стоял на коленях около развесистой сосны и сказал, лишь только пустынник приблизился к нему:
– Крепко я, было, заснул и видел страшный сон: видел я, что около меня зарыт клад, про который сказывала мне странница, и когда хотел я его взять, меня не допустил злой дух. Он стережет этот клад, потому что хочет им купить душу праведника. Страшно мне стало: я проснулся и начал молиться Божией Матери, чтобы защитила она душу от вражьей силы.
Пустынник упал ему в ноги:
– Умолил ты, – говорит старец, – за меня Пресвятую Деву; мою окаянную душу выручил ты из ада кромешного, – и исповедал ему свой грех, да потом и говорит:
– Возьмем эти деньги и построим на них церковь УспениюБожиейМатери. Если примет Владычица мое раскаяние, то дозволит Она, чтобы видел я сооружениеи освящение Ее святого храма и помолился бы в нем о спасении моей грешной души.
И заложили они церковь на том самом месте, где был найден клад. Она строилась целых три года, и пустынник над ней работал от утренней до вечерней зари.
Наконец освятили храм и отслужили в нем первую обедню. Когда по окончании ее священник промолвил: «С миром изыдем», пустынник перекрестился и упал мертвый. Его похоронили около паперти и показывают до сих пор камень, прикрывающий его могилу.
 
 
II. Дедовские времена.
 
Во второй половине прошлого столетия Семен Федорович Бобров, помещик Золотого Клада, жил настоящим русским барином в своей родовой вотчине. Судьба одарила его всеми благами жизни: была у него добрая и верная жена, был великолепный дом, смотревший гордо с высоты горы на небогатые усадьбы, рассеянные по окрестности; был большой сад с остриженными липами, оранжереями и теплицей, в которую хозяева никогда не заглядывали, но содержали ее потому только, что она никому не мешала и отапливалась не покупными дровами; была жирная еда и сладкое питье; была многочисленная дворня, проводившая время в безмятежном сне или в перебранках; было человек двенадцать грязных лакеев, сидевших в передней; были, наконец, сказочницы, песенники, шуты и шутихи, словом, скоморохи всякого рода.
Отец Семена Федоровича, Федор Никитич, поступил на службу в последнее десятилетие Петровского царствования, дослужился при Анне до чина бригадира, и хотя смотрел еще в то время богатырем, нашел средство добиться отставки по болезни и поселился в деревне, где отстроил свою усадьбу на диво соседей. Он был человек богатый, но богатство его оказалось бы недостаточным на исполнение всех прихотей, еслибы Федор Никитич не умел распоряжаться хозяйственно. Для сооружения своего дома и надворных строений он принимал всех беспаспортных, всех беглых каторжников, способных на плотничью или каменную работу, кормил их, а вместо платы давал им волю отправляться по ночам на большую дорогу, где они грабили проезжих. Местная полиция, напуганная Бобровым, молчала, а соседи удвоили караул, запасались цепными собаками и молились Богу. Сам же Федор Никитич выстроил себе флигель, гдежил, чтоб иметь возможность следить за работами, и спал не иначе как с заряженными пистолетами под рукой.
Весь околоток трепетал пред ним. Единственного своего сына Бобров не любил, называя его тряпкой или бабой, и видел в нем посрамление своего рода. Действительно,СеменФедорович мало походил на отца. Загнанный, забитый им, выросший без матери, он был мягок сердцем, робок характером, смотрел сиротой среди родительского дома, искал часто ласки или опоры в среде прислуги, и несказанно обрадовался, когда наступило ему время поступать в полк. Он был создан не для лагерной жизни, и при мысли, что придется можетбыть понюхать пороху, по нем пробегала дрожь, но все казалось ему легче медвежьих отцовских когтей.
Едва успел он привыкнуть к военной дисциплине, как объявлена была война Пруссии. Восемнадцатилетний юноша отслужил молебен и отдал себя на волю Божию. С похода он вернулся без особой славы, зато без стыда, без царапинки и в капитанском чине. По возвращении на родину, отца он не застал уже вживых, и новый закон освобождал дворян от обязательной службы. Семен Федорович торопился взять отставку и поехал в Золотой Клад.
Приняв наследство, он задумал жениться и женился на радость себе и своим крепостным. Добрая была барыня Дарья Михайловна: она не морила сенных девушек за пяльцами или кружевными подушками, любила видеть околосебя веселые лица, и если ей случалось, в минуту вспыльчивости, ударить по щеке кого-нибудь из прислуги, то прислуга не видала ничего обидного в барском обычае. Дарья Михайловна шла замуж пригожею девушкой и была не прочь принарядиться,но пожив несколько лет в деревне, свыклась с покойною жизнью, обленилась, опустилась, потолстела и забыла о затейливых нарядах. Невысокая ростом, круглолицая, с пухлыми руками и пухлыми щеками, покрытыми веснушками, она походила на папушник, как звал ее муж. В ее улыбке и небольших карих глазах сияло выражение вечного довольства. Проспав сладким сном от десяти часов до семи, она надевала полустоптанные туфли и халат, застегнутый сверху донизу. Из-под ворота, немного открытого на груди, виднелась кисейная косыночка; высокий чепец с узенькою тройною оборкой, которая обхватывала голову от лба до затылка, довершал ежедневный костюм Дарьи Михайловны. Окончив свой туалет, она шла, переваливаясь с ноги на ногу, в гостиную, опускалась тяжело на диван, сбрасывала туфли, поджимала под себя ноги и вынимала из кармана золотую табакерку, которую медленно вертела сверху вниз, придерживая ее между указательным и большим пальцами правой руки. Это занятие не утомляло Дарью Михайловну и так пришлось ей по душе, что другого она не искала. Даже хозяйство, составлявшее единственную деятельность наших бабушек, она поверила экономке, и лишь изредка спрашивала для успокоения своей совести: «Фенька, что ты не принесла мне отведать варенья и наливки?» или: «Все ли ты, Фенька, собрала тальки с баб?». Ссор и раздоров она не терпела, и если бывало услышит, что под окном сцепятся две дворовые бабы и костят друг друга самыми нецензурными словами, то прикажет мальчику, стоявшему у дверей для посылок, сказать бабам, чтоб они немедленно помирились, а не то барыня велит, мол, их пересечь. Но лишь только посланник мира удалялся, исполнив поручение, бабы с полною уверенностью, что никого не высекут, отходили от окна господского дома и приступали с новым мужеством к прерванному поединку.
СеменФедорович не наследовал от отца ни его красоты, ни статности, ни мужественного вида. Он был невысок ростом и «без особых примет», как говорится во всех паспортах, ходил медленно, неровными шагами, закинув назад белые руки, и немного пришепетывал. У него были светло-голубые глаза и темные волосы, которых он не пудрил от лени, да и брился-то он всего раза два в месяц. К церемонии бородобрития он долго готовился и за несколько дней до ее совершения повторял то и дело: «Надо побриться!», словно шел на какой-нибудь тяжкий подвиг. Костюм его состоял из люстринового камзола, батистовогожабо, не всегда завидной свежести, чулок домашнего изделья и башмаков с пряжками.
Было столько сходства во вкусах, понятиях, характерах Семена Федоровича и его жены, что судьба, создавая эти два существа, имела вероятно в виду соединить их брачными узами. Они жили душа в душу. Лишь только Дарья Михайловна усаживалась на диване и принималась вертеть свою табакерку, Семен Федорович являлся также в гостиную, садился пред резным столиком, и супруги пили чай вместе. Они рассказывали друг другу свои сны, раскладывали гранпасьянс, либо приказывали позвать сказочницу или любимую шутиху. В полдень они сытно обедали среди своих детей, приживальщиков, а иногда и соседей, любивших посещать хлебосольную чету. За каждым стулом стоял лакей, который в летнее время вооружался березовою веткой, чтоб отгонять мух, беспокоивших господ. Вечером плясуны и песенники потешали общество своим искусством, и дни, месяцы, годы летели незаметно среди этих невинных увеселений.
Гостиная, где Семен Федорович и его жена проводили золотое время, сохранила еще свое первобытное убранство. Бронзовая люстра, унизанная хрустальными украшениями, висела под высоким сводом потолка. На мраморном камине стояли, пред венецианским зеркалом, богатые японские вазы. Диваны и кресла были обтянуты малиновым штофом; фрески стен изображали напудренных богинь и пастушек. Против камина, в широком простенке двух окон, стоял на возвышении в позолоченной раме портрет Федора Никитича. Покойный бригадир был написан во весь рост. Красивый мундир восемнадцатого столетия стягивал стройный стан, высокие ботфорты подымались до колен. Он сидел в бархатных креслах, опираясь правым локтем на стол, а щекой на мощный кулак, между тем как левая его рука покоилась на мохнатой голове ручногомедведя, лежавшего у его ног. Глубокая морщина пересекала вертикально правильный лоб, вьющиеся волосы,походившие на львиную гриву, были зачесаны к затылку. В умных, черных глазах, в смелом очертании рта и в повороте головы, гордо закинутой назад, проглядывала сила и непреклонная воля. Когда взор переносился с этого портрета на бесцветное лицо Семена Федоровича, то казалось, что бывший владелец Золотого Клада, вспоминая о богатырских оргиях, которые потешали его среди этих самых стен, следил презрительным взором за своим сыном и детскими его забавами. А Семен Федорович поглядывал иногда не без робости на образ отца и медведя, которые внушали ему одинаковый страх во время его юношества.
Но давно обветшала богатая обстановка гостиной; все потускнело, полиняло, заржавело. Хозяева ничего не возобновляли, не поддерживали и не признавали даже необходимости опрятности. Лишь пред Рождеством и Светлым праздником дворовые бабы и сенные девушки тщательно обметали и обмывали дом. Случилось даже, что Диана, изображенная на фреске, сильно пострадала от чистки, происходившей в гостиной. Одна из горничных, заметив пятно на лице богини, вздумала его смыть и очень удивилась, когда увидала, что вместе с пятном смыла самое лицо. Виновная побежала к конторщику и прибавила, рассказав ему о своем горе:
– Не выручишь ли ты меня из беды, Карп? Ведь ты писать-то мастер: подрисуй-канос и глаза, а рот остался цел.
– Что ж, можно, Марфа, – решил Карп, осмотрев фреску, – дай только подсохнет маленько, я подрисую.
Он принес чернильницу и принялся проворно за дело. Покончив с необходимыми поправками, он позвал Марфу, которая, подняв юбки до колен, шлепала босыми ногами по мокрому полу. Та пришла в восторг.
– Я тебе говорил, что дело не важное, – сказал художник со смиренною гордостью. – Вот и готово.
На другой день, в ту минуту, когда Марфа подавала чай господам, Дарья Михайловна заметила странное преобразование богини, бежавшей на лов, и спросила:
– Кто это постарался?
– Уж это, матушка, давно, – отозвалась, не смущаясь, Марфа, и ее ответ удовлетворил вполне любопытству барыни.
В конце длинногокоридора, разделявшего надвое дом, жил в небольшой комнатке нахлебник Бобровых, известный домашним и знакомым под именем Ивана Терентьевича. О нем ходили темные слухи; Семен Федорович не любил о нем распространяться, и сам Иван Терентьевич смущался и давал уклончивые ответы, когда его спрашивали, откуда он, и как сюда попал. В его наружности и приемах проглядывало что-то таинственное. Он был высокий, худой, совершенно лысый старик, лет шестидесяти на вид, хотя был в сущности много моложе; жидкая, седая его борода спускалась до груди, лицо поражало мертвенною бледностью. Он носил долгополый темный кафтан, ходил понуря голову, довольно скорыми шагами, и повертывал постоянно указательные пальцы один около другого. При внезапном шуме или при звуке его имени, произнесенном неожиданно, нервное движение подергивало его челюсти, и впалые глаза бросали во все стороны испуганные взгляды. Иногда он бормотал вполголоса неясные слова, и многие утверждали, что он не в своем уме. Грозы он боялся как ребенок, заставлял ставнями свои окна, чтобы не видать молнии, и дрожал словно в лихорадочном припадке. Ни за какиесокровища не согласился бы он войти один в темную комнату, и прислуга позволяла себе по этому поводу разные неуместные шутки, в надежде, что Иван Терентьевич не пожалуется барину. А пожалуйся он, все знали, что кроткийСеменФедорович рассердится, пожалуй, не на шутку, потому что он очень любил своего нахлебника и спрашивал его иногда:
– Да не нужно ли тебе чего? так ты скажи.
На что Иван Терентьевич отвечал обыкновенно:
– Дай вам Бог здоровья, я всем доволен по вашей милости.
Он был молчалив, угрюм, выходил из своей комнаты лишь к обеду и ужину, но чай, который подавали в гостиной, пил у себя. Его заставали обыкновенно за чтением Чети-Миней или вооруженного перочинным ножичком, которым он вырезал довольно искусно на кипарисных дощечках изображение Спасителя в темнице.Моделью служила ему икона, стоявшая пред лампадой на трехугольной березовой полке. Эту икону он велел обделать в серебряный оклад, а свои изделия жертвовал желающим.
Жила также в Золотом Кладе нахлебница, которой был отведен особый флигелек. Ее звали Татьяной Ивановной Фоминой. Она была замужем целых тридцать лет, и в течение этого времени не знала светлого дня. Но горе ее не ожесточило, а укрепило в ней, наоборот, горячее чувство веры. Горемычная женщина без семьи и родства привыкла искать опоры в молитве и чтении божественных книг. Как ни горько приходилось подчас, она твердо верила, что не оставит ее Господь, и часто, стоя на коленах, плакала и молилась далеко за полночь.
Фомин, проигравший все свое маленькое имение, приказал ей раз ехать в город бумагу подписывать. «Что мне подписывать? – спросила Татьяна Ивановна. – Да и пишу-то я совсем плохо, пожалуй, еще бумагу испорчу», – на что он отвечал, чтоб она написала, что ей велят и как умеет. По ее словам, муж привел ее в какой-то грязный дом, где грязные люди, с перьями, торчавшими за ушами, толковали между собой, а другие писали пред столами, заваленными большими книгами. Один из них рябой и красноносый подал ей перо, приглашая написать, что он скажет. И он говорил слова, которые она не совсем понимала, но помнила только, что речь шла о ней самой, о ее муже, да о приданом сельце ее Опенках, состоявшем из сорока душ. Написала она как умела, криво и косо, но красноносый остался по-видимому доволен, и муж увез ее назад. Дорогой она попросила у него объяснения, которого не получила. Недели две спустя Фомин, быв на охоте, застрелился в пьяном виде, а скоро после его похорон она получила известие, что сельцо Опенки, проданное ею Петру Тихонову сыну Фомину, идет с молотка на уплату долгов упомянутого Петра. Татьяна Ивановна пришла в ужас, но после первой минуты горя вспомнила, что без воли Божией волос с головы не падет. К счастию, ей было разрешено вывезти из именья всю движимость, не упомянутую в купчей крепости. Движимость состояла из тряпок, плохой мебели, двенадцати томов Чети-Миней, Библии, Евангелия и образов. Тогда Золотой Клад приютил бездомную женщину.
Татьяна Ивановна говорила, что недаром надеялась она всегда на Бога, и что по Его милосердиюживет она у Бобровых словно в раю небесном. Она не любила ни песен, ни плясок, и род жизни хозяев дома приходился ей не по душе, но они были люди сговорчивые, и предоставили ей полную свободу жить сообразно с ее понятиями и вкусами. В своем флигельке, состоявшем из двух комнат и кухни, вдова находила все, что могло удовлетворить ее скромным требованиям: душевный покой, божественные книги, теплый кров и готовый кусок. Отказавшись по обету от мяса, она готовила сама свою неприхотливую пищу, чтобы никого не утруждать, и лишь в постные дни являлась «к господскому столу». По окончании обеда, помолившись пред иконой, она целовала в плечо Дарью Михайловну и уходила восвояси.
Ей были знакомы все наши старинные поверья, приметы, и она строго соблюдала обычаи и обряды как христианской, так и языческой Руси. Она знала предохранительные средства от порчи и глаза, знала, что на Ефрема Сирина надо угостить домового, и ставила ему на ночь горшок каши в печь, знала также, как охранять коров от ведьм, которые их выдаивают до полусмерти. В страстной четверг она вставала ранним утром, чтоб умыться на счастье и здоровье в реке, пока ворон не успел еще выкупать своих детей, а с Благовещенья прятала до осени прялку и веретена, потому что весенняя и летняя пряжа впрок не идут.
Она ни в чем не нуждалась: к Рождеству и Светлому празднику получала от Дарьи Михайловны по платью и паре башмаков, кроме того вязала на продажу чулки или шерстяные косынки, и заработки покрывали все ее расходы. По ее просьбе ей была дана в услужение сиротка по матери, дворовая девочка Настя, которую отец ненавидел и бил беспощадно. Настя, растя около нее с шестилетнего возраста, приняла роль ее дочери скорей нежели прислужницы, привыкла разделять с ней свои радости, помыслы, горе и наконец заботы по хозяйству. Вдова и девочка ходили вместе в церковь по воскресеньям, чистили и приводили в порядок свой флигелек, собирали вместе грибы, овощи и ягоды, которые готовили на зиму. Татьяна Ивановна любила держать собственное хозяйство, чтоб от своихтрудов угощать добрых людей, а добрыми людьми она называла странников и богомольцев, которые являлись в Золотой Клад. Лишь только один из них показывался на дворе с котомкой за спиной и костылем в руках, Настя, не дожидаясь даже приказанья, бежала к нему и приглашала войти, а Татьяна Ивановна, встретив гостя на пороге, кланялась ему в землю.
– Присядь, добрый человек, – говорила она, – а мы тебя угостим чем Бог послал.
Утолив голод, странник говорил, что шел издалека: из-за Брянска или Орла поклониться московским угодникам и побывать у Сергия-Троицы. Рассказывал, что в Москве считают до сорока сороков церквей, горит золотая шапка Ивана Великого, либо вел беседу о чудесах Троицкой Лавры, о часовне, куда пламенная молитва Сергия вызывала Царицу Небесную, и делился с Татьяной Ивановной ватой, взятою от святых его мощей.
Настя любила слушать их речи; божественныепредания ласкали ее воображение и западали глубоко в детское сердце. Она дожидалась всегда с нетерпением долгих вечеров, которые Татьяна Ивановна посвящала благочестивым беседам, среди мирной кельи, где все навевало спокойствие на душу. В красном углу, под божницей, на маленьком столике, всегда покрытом чистою салфеткой, лежали возле бутылки святой воды, свечи и артос; образа горели серебряною и разноцветною фольгой, над ними возвышалась благословенная верба, а на окнах цвели горшки герани, которую русскиелюди разводят на счастье.
Лишь только наступали сумерки, Татьяна Ивановна и девочка зажигали свечу, принимались за работу, и вдова начинала свой рассказ. Она говорила о страданиях святых мучеников, о подвигах Георгия, которому Господь даровал победу над злыми силами, о рождении Спасителя, о земной Его жизни и о смерти, вырвавшей падший мир из власти ада. Настя опускала машинально на колени начатое вязанье и слушала не переводя духа. Скоро проходили долгие вечера, и в этом маленьком уголке, окруженном молодыми кленами и старыми липами, старушка и ребенок жили особою жизнью, в особом мире, ими созданном.
 
III. Братья Бобровы
 
У Бобровых было два сына, которых они любили, как умели любить родители того времени, без лишней нежности, спокойною, беззаботною привязанностью. Старшего звали Борисом, а второго Васильем. Им была отведена в конце коридора комната, где они росли под присмотром нянек и горничных. Утром и вечером мальчики приходили здороваться и прощаться с родителями, потом возвращались к себе или бегали в саду и по лесу. Прислуга, не видавшая от господ «ничего дурного, окромя хорошего», потешалась малютками, нянчила их и забавляла то песнями, то пляской. Когда миновала пора первого детства, они стали обедать с родителями, потом родители позаботились об их умственном развитии. В числе дворовых был видный малый, которого готовили в конторщики, но СеменФедорович и Дарья Михайловна решились возвести его в должность дядьки и учителя.
– Молоденек ты, Гераська, – сказал ему барин, – в дядьки надо бы человека постепенней, да мы больше надеемся на твое усердиеи доверяем тебе детей. Сейчас жеприкажу, чтоб их перевели из женской половины в биллиардную, а для тебя очистят чуланчик, что рядом. Поезжай завтра в город купить азбуку и принимайся с Богом учить их грамоте. Будешь хорошо служить, так и я тебя не забуду и жалованье тебе положу.
Герасим поцеловал руку Семена Федоровича, умоляя, чтоб он «не изволил сумлеваться», и на другой же день перекочевал из людской в отведенный ему чулан около биллиардной, так называемой потому что покойный Федор Никитич предполагал поставить в нее биллиард.
С этого дня дети томились каждый день часа по два за уроками, и по окончании класса искали по-прежнему беседы и забавы среди прислуги. Лишь только они показывались на дворе, из окон людских и флигелей высовывалась то старческая, то женская голова с приглашением войти и покушать лепешек или пирожка. Наевшись досыта, они просили, чтобы кто-нибудь покатал их по двору, и вызывалисьнемедленно охотники играть роль лошадей. Они сажали на спину барчат и бегали с ними около двора. Братья были везде любимы, и каждый старался потешать их по-своему. Столяр настрогал деревяшек, из которых они строили дома; садовник приносил им в горшечных поддонниках персиков и сладких яблок, а кучер, когда его посылали в город, сажал в телегушалунов, которым давал попеременно вожжи в руки и, объехав около усадьбы, высаживал их у крыльца господского дома.
Но старший из братьев, Борис, рано соскучился этими забавами. Не нравились ему также увеселения, поглощавшиежизнь его родителей. Песни имели для него известную прелесть, но шутихи и дураки оскорбляли в нем какой-то бессознательный инстинкт. Лицом он походил на Федора Никитича: тот же правильный, открытый лоб с вьющимися волосами, тот же глубокий взгляд умных, черных глаз. Известная выдержка в характере и минуты необузданной вспыльчивости доказывали также, что немало дедовской крови текло в жилах ребенка. Он очень любил Ивана Терентьевича, понимая инстинктивно, сколько таилось страданий и горя в этом подавленном существе, приносил ему лакомства, когда видел его особенно расстроенным, рассказывал сказки, хотя не был до них сам большим охотником, и взял его под свое покровительство.
Раз, после ужина, нахлебник со свечой в руках подходил  к своей келье, когда один из лакеев, косой Илюшка, отличавшийся во всей дворне своим игривым нравом, задул свечу, толкнул бедняка в его комнату и затворил за ним дверь. Иван Терентьевич принялся колотить в нее кулаками и кричать диким голосом человека, обезумевшего от страха. В эту минуту Боря шел коридором. При звуке криков, при виде ухмылявшегося Илюшки, который упирался обеими руками в дверь, он бросился к нему и ударил его кулаком в спину с такою силой, что шутник отскочил в сторону. Дверь отворилась с размаху, и бледная, дрожавшая фигураИвана Терентьевича появилась на пороге. Но нескоро мог мальчик прийти в себя, и кулачные удары продолжали сыпаться градом по спине и ребрам Илюшки, который вертелся как бес пред заутреней, повторяя:
– За что, барин, изволите драться? Нешто и пошутить-то нельзя?
Наконец, выбившись из сил, Боря остановился, топнул ногой, и крикнул:
– Вон!
Илюшка выбежал стремглав из коридора, а старик обнял своего избавителя и пролепетал что-то едва внятно, однако мальчик уловил слова:
– Господи помилуй!.. Господи не вмени в грех...
Загадочная его обстановка сильно интересовала ребенка.
Так как Герасим отказывался дать ему какое-нибудь объяснение, то он решился спросить, сидя раз в комнате Ивана Терентьевича, который вырезывал образ:
– Давно ли вы живете в Золотом Кладе?
Ответа не последовало, и мальчик повторил свой вопрос.
– Не пытай... – отозвался глухо старик, и нервное движение челюсти выдало тайну его внутреннего волнения.
Загадка осталась неразрешенною.
Изо всех соседей, ездивших к Бобровым, Боря любил лишь старого однодворца, участвовавшего в Петровских походах, расспрашивал его постоянно о великом императоре, о злом правлении Бирона, о падении временщика и наконец о холмогорском рыбаке Ломоносове. Максим Алексеевич, так звали Петровского воина, жил верстах в трех от Золотого Клада, и часто Боря, ускользнув от надзора дядьки, являлся к своему старому другу. Он заставал его обыкновенно в палисаднике, погруженного в чтение ПетровскогоРегламента, в котором Максим Алексеевич видел венец военногоискусства. При появлении мальчика он закрывал книгу и громко смеялся.
– Опять пожаловал! – говорил он. – А что Герасим-то Антоныч скажет, что ты бежал один лесом?
– Ничего, Максим Алексеевич, ведь Герасим добрый! А вы мне покажете ваше ружье? Еще вы из него стреляли в Карла XII.
– Ружье-то показать? Ну, так пойдем домой.
Они шли в комнату старика, который снимал со стены одно из своих ружей и подавал его ребенку.
– Вот, из этого самого ружья, – говорил он, – я выпалил в короля Карла; зато оно у меня любимое.
Боря рассматривал ружье, как будто в нем таилось что-нибудь необыкновенное.
– Может, ваша пуля попала ему в ногу, – заметил он.
– Кто ее знает: может, и моя.
– Как жеэто случилось, Максим Алексеевич?
– Да ведь уж ты слышал, – говорил,смеясь, старик, обрадованный при мысли, что ему придется повторить историю, которую он рассказывал в продолжение шестидесяти лет слишком, при каждом удобном случае, – а хочешь опять, так изволь. Случилось оно накануне Полтавского дела. Ночь была тихая, сидели казаки около опушки леса, разложили огонь и кашу варили. Пошел я к ним за огоньком, остановился, и толкуем мы, что-то мол на последнем совете царь со своими генералами решили, да как теперь наши сердечные в Полтаве перебиваются. Вдруг, словно молния блеснуло, и раздался выстрел. Казак, что стоял около меня, грянулся об землю. Два другие да я схватили ружья и выпалили разом: послышался нам крик вдали, а там все опять затихло. Как рассвело, узнаем мы, что поехал ночью король осматривать наш лагерь, увидал издали огонек, не вытерпел, соскочил с лошади и выстрелил. Да уж на лошадь-то опять и не сел: которая-то из наших пуль угодила ему прямо в ногу.
За этим рассказом следовал, разумеется, другой, а мальчик все слушал и все расспрашивал. Он любил также Татьяну Ивановну, и в особенности Настю, которая была двумя годами моложе его. Она целовала его руку и называла его барином, потому что так следовало, но эти внешние выражения почтения не мешали образованию товарищеских отношений между детьми, которых связывали общие интересы. Часто Настя прибегала запыхавшись в биллиардную, или, отыскав барина в саду, объявляла ему, с сиявшим лицом, что во фригеле странник. Боря спешил во флигель, где все, без различия общественного положения, усаживались на деревянные скамейки, расспрашивал гостя о странах, о городах, которые он видел, и выслушивал преданья и легенды старины. Но девочку более интересовала мистическая сторона рассказов паломников. Иногда, после их ухода, она принималась за изобретение ладанок, которыенаполняла святою ватой, принесенною с мощей, и между тем как Настя вышивала черными нитками по цветному лоскуточку, вырезанному сердечком, изображение херувима, Боря садился около нее, и они мечтали о путешествиях, которые предпримут, когда вырастут. Было уже решено, что Татьяну Ивановну, Герасима и Васю они возьмут с собою. Предназначалось ехать в большой кибитке, и Борис должен был сидеть на козлах рядом с Левоном кучером.
– Прежде всего надо будет в Москву, – говорил мальчик, – там похоронены наши цари в соборе, aпатриархив другом соборе. Да только Максим Алексеевич мне сказывал, что он об них ничего не знает, а уж в Москве-то, верно, все знают.
– Ну что ж, барин, хоть в Москву: и там Божиих монастырей много и святых мощей тоже. А потом поедем к Троице-Сергию. Там часовня, и когда угодник в ней молился, то Матерь Божия к нему явилась. Мы возьмем отсюда сткляночку и попросим, чтобы нам налили масла из лампады, что пред мощами горит.
– Ты пойдешь с Татьяной Ивановной за маслом, а мы с Герасимом попросим, чтобы нам указали, где жил царь Петр, когда стрельцы хотели его убить, и он приехал к Троице. Ведь Максим Алексеевич все знает про Петра.
Один из богомольцев рассказывал раз, как более полутысячи лет тому назад святой инок по имени Антоний основал Киево-Печерскую Лавру, как многие благочестивые люди, подражая его примеру, пришли к Киеву и вырыли себе пещеры, где жили в молитве и на молитве умирали.
– Откуда же они туда пришли? – спросил Боря.
– Должнобыть, кто гдежил, тот оттуда и пришел, – отозвался богомолец.
Этот ответ не удовлетворил мальчика, и слышанный рассказ навел его на длинный ряд размышлений. Как жили полтысячи лет тому назад? Кто выстроил этот чудный Киев, и Москву, что народ называет Белокаменною, да и нашу Калугу? Он обратился наконец к отцу с просьбой разрешить его недоумения. СеменФедорович был сильно озадачен и не нашелся отвечать, но призадумался и сказал в тот же день жене:
– Пора бы нам, Даша, сыновей-то за ученье посадить; не худо бы им Француза взять: нынче в моде по-французски тараторить. Да уж он бы их кстати всем наукам обучил; ведь эти Французы бестии такие! На все руки.
– Ну что ж, Француза так Француза, – отозвалась ДарьяМихайловна, перевертывая свою табакерку, – да откуда его достать?
В числе дворовых был один, которого барин особенно любил и говорил обыкновенно о нем: не человек, а золото. Звали его Давыдом. Давыд был на все дока: он забавлял господ разными фокусами, был мастером играть на биллиарде и проигрывался лишь с одним Семеном Федоровичем, который был, однако, плохой игрок. Катанье ли надо было устроить летом, на масленице либо об Рождестве, дело ли какое уладить в уездном суде, опять Давыд. Его же посылали два раза в год в Москву закупать домашнюю провизию, и на него Семен Федорович думал возложить обязанность найти воспитателя своим сыновьям.
– Послушай-ка, Давыдка, – сказал он ему, – как пойдешь в Москву, не отыщешь ли ты мне Француза-учителя для детей? Я бы ему положил рублей сто жалованья.
– Отчего не отыскать, Семен Федорович, – отозвался Давыд. – Француз птица не важная, а жалованье хорошее: всякий на него пойдет.
Получив надлежащие инструкциинасчет учителя и деньги на предстоявшие покупки, Давыд явился в Москву. Он начал с самого важного, тоесть с покупок. Уложив на телегу свой запас вин, чая, прованского масла и проч., и оставив свободное место, где сесть самому и посадить учителя, он пошел в трактир, куда собирались commissфранцузских магазинов, и узнал от кума своего трактирщика всю их подноготную. Одного недавно расчел хозяин-сапожник, и он искал места. В кармане у него не было ни гроша, и даже в трактире он задолжал.
– Не пойдет ли он со мной в деревню? Нам учитель нужен, – спросил Давыд.
– В деревню-то навряд ли. – Куда он денется, если с твоими господами не поладит? Он просил меня об местечке здесь, в Москве.
– А не играет ли он в дурачки, либо на биллиарде?
– В дурачки не знаю, а на биллиарде охотник.
– По-русски-то он болтает?
– Плохо, а понять что может.Ведь уж он давно унас живет.
Собрав таким образом всенужные сведения, Давыд вошел в залу, взял кийи стал катать шары по биллиарду. Бывший сапожник смотрел, улыбаясь, на промахи Давыда, который обратился вдруг к нему:
– Не хочешь ли, мусье, – спросил он, – со мной сыграть?
– Отчего не сыграть маленькой партии? – отозвался Француз.
– Слушай, мусье, – сказал Давыд, – ведь я даром не играю, только чур честно платить: тебе вперед говорю, при свидетелях.
Условились, по чем партию, и сразились на биллиарде. Давыд обыграл Француза на десять рублей.
– Расплачивайся, – сказал он, бросая кий, – а не то я пойду за квартальным: свидетели тут.
Побежденный стал отговариваться безденежьем.
– Коли так, – возразил Давыд, – волей-неволей, а поезжай со мной: СеменФедорович Бобров нанимает тебя в учителя к своим сыновьям: сто рублей жалованья на всем готовом, и будешь ты обедать за господским столом. Что ты теперь проиграл, мы из жалованья вычтем, а уж я, так и быть, заплачу за тебя в трактире.
Француз смутился, поразмыслил, потом протянул руку,примолвив: «По рукам!», живо собрал свою рухлядь и доехал до деревни на бочонке с сельдями. Учитель смотрел добрым малым и во время путешествия настолько подружился с Давыдом, что обещался наложить заплату на истоптанный его сапог. Разговор между ними был не очень оживлен, однако они понимали друг друга.
– Как тебя звать-то? – спросил Давыд. – Прозвище? Фамилия твоя как?
– Mardat, – отвечал Француз.
– Марда́! Не так выговариваешь:не Морда́, а Мо́рда.Только уж без обиды будь сказано, самая последняя фамилия.
Бобровы оказались очень довольными покупками Давыда и учителем, которому приказали поставить кровать в биллиардной. Домашние звали его безразлично Французом, учителем, мусье или Мордой, но в последнем случае говорили о нем как об особе женского пола: Морда сказала, Морда переврала. Он гулял со своими учениками, а с прислугой играл в шашки и в дурачки. Но к несчастью оказалось, что он не прочь выпить лишнее. Семен Федорович потребовал Давыда.
– Ну, – сказал он ему, – плох твой мусье, то и делопьян.
– Да нешто его узнаешь, – отвечал Давыд, – ведь он на вид-то ничего; опять же по-ихнему болтает бойко. Кабы не вино, чем он не учитель? А я так думаю: приказать его за закуской обносить водкой, а станет он наливку из буфета таскать, так велеть буфетчику, чтоб он его хорошенько по шеям, так может и пойдет дело на лад.
Семену Федоровичу понравился совет, и привел, действительно, к желанной цели. Француз, лишенный возможности напиваться, остепенился поневоле, и дети выучились у него говорить и читать по-французски. Тем, вероятно, и ограничилось бы их воспитание, еслибы неожиданный случай не изменил их судьбы.
Князь Б., человек очень образованный, двоюродный брат Боброва, был назначен чиновником при нашем посольстве в Париже, и пред отъездом за границу посетил Золотой Клад. Наружность и замашки сапожника-педагога поразили его, и ему пришла в голову мысль, к которой он ловко приготовил Семена Федоровича, рассказывая ему о требованиях настоящего времени и об общих знакомых, которые воспитывали сыновей за границей. Наконец, князь предложил ему отвезти его детей в швейцарскую школу.
Предложение ошеломило Боброва: двоюродный брат ехал чрез неделю, возможно ли было принять решениев такое короткое время? Да тут не успеют и собрать детей, к тому же скоро подойдет день рождения Дарьи Михайловны, опять же мальчики уже говорят по-французски, и можно будет выписывать для них книги из Москвы. Исчерпавнаконец все свои доводы и разбитый на всех пунктах, он объявил, что должен, по крайней мере, с женой посоветоваться. Князь знал, что с СеменомФедоровичем то свято, что с бою взято, и, видя, что он немного поддается, потребовал немедленных переговоров с Дарьей Михайловной и присутствовал на них сам.
Она в первую минуту испугалась не на шутку, потом раскричалась, уверяя, что ей легче в сырую землю лечь, чем отпустить своих детей в бусурманщину, потом расплакалась, умоляя, чтобы с ними ехали по крайней мере Герасим и казачок Федька на посылки, и помирилась наконец на том, что «видно уж власть Божия».
Вася разревелся, когда ему было объявлено родительское решение. Добрый, неусидчивый, беззаботный мальчик никогда ни над чем не задумывался, и не желал ничего изменить в своем образе жизни. Он приходил в отчаяние при мысли, что ему придется покинуть Золотой Клад, где все ему было дорого, все мило. И на что же променяет он эту обетованную землю? На суровую школу, где никто не приласкает и не побалует, где придется сидеть за скучными уроками. Он бросился в переднюю и повис, рыдая, на шею Герасима, который уже знал роковое известие и ругална чем свет стоит князя и всех «этих разумников».
– Как бы господа не дали ответ Богу, – говорил он. – Держали их, сердечных, в холе, а теперича к чорту дикому спихнуть. Может, они там всего натерпятся, голодные, может, насидятся.
Но Борис вспыхнул, когда узнал о предстоявшем отъезде, и глаза его загорелись. Сердце его радостно билось при мысли о неведомой стране, где люди живут не так, как в Золотом Кладе, где можно видеть и узнать столько нового. До дня отъезда он находился в лихорадочном состоянии, и лишь изредка приходил в себя, как человек, отрезвившийся после приемакрепкого напитка. Тогда ему становилось жаль покинуть родимое гнездо, отца и мать, Герасима, Ивана Терентьевича, Настю, все лица, окружавшие его с детства. Больно ему было прибежать на прощание к Максиму Алексеевичу, больно было возвращаться в последний раз по знакомой тропинке, больно взглянуть на дом, на аллеи сада, на все, с чем приходилось расставаться. Ногрустные впечатления скоро заменялись другими, и ему мерещились занятия в кругу товарищей и беседы с людьми, которые все знают и дадут ответ на вопросы, тревожившиеего.
В день отъезда Иван Терентьевич отворил ранним утром дверь биллиардной и позвал к себе мальчиков. Он указал им лежавшие на столе два образа его изделия, которые были отделаны особенно тщательно и примолвил:
– Вас благословить.
Когда братья, помолившись, приняли от него образа, он протянул руку к стоявшему на полке изображению Спасителя в темнице и заговорил нервным, прерывавшимся голосом:
– А я вот пред Ним за вас молю... разбитым сердцем молю... умру, так помните: старик не накликал на вас Божьего гнева...
Он остановил пристальный взгляд на испуганных  детях, между тем как его рука, простертая к иконе, подергивалась судорожным движением. Боря, подавив свой страх, обнял Ивана Терентьевича, говоря, что Герасим их ждет. Возвратившись в свою комнату, он увидал, что на его образе было вырезано: «Рабу Божию Борису. Чужую неправду не вмени ему во грех, Господи». Мальчик вспомнил слова, которые лепетал старик после сцены с Илюшкой. На образе Васи, рядом с его именем, стояла та же надпись.
В доме шла уже давно суматоха. Прислуга бегала из угла в угол, сама не зная куда и зачем. В дорожную карету князя, подвезенную еще накануне к заднему крыльцу дома,наложили огромные узлы лепешек и смокв. После сытного завтрака отслужили напутственный молебен, потом,присев на минуту, по принятому обычаю, стали прощаться и все наплакались вдоволь. Наконец путешественники уселись в высокую карету и, провожаемые возгласами семейства и дворовых, столпившихся у крыльца: «С Богом! Дай Бог в добрый час!», съехали со двора.
 
IV. Monsieur Cordé.
 
Monsieur Cordé, директор школы, в которую судьба занесла молодых Бобровых, был человек лет шестидесяти, высокий, бодрый и сильный, как коренастый дуб его родимых лесов. Карие его глаза смотрели проницательно, а улыбка крупных губ сохранила детское выражение. Он не пудрил своих каштановых с проседью волос, которые образовали венец около его головы, оставляя на макушке широкую лысину, носил камзол без шитья и кружева, нюхал табак из черепаховой табакерки и был всегда вооружен толстою тростью с серебряным набалдашником. Бессемейный старик питал к своим воспитанникам отеческую привязанность, и признавал еще друга в великолепной сен-бернардской собаке, по имени Mont-Blanc, которая не расставалась с ним, как его тень. До последнего года своей жизни он разводил цветы на могиле матери, похороненной на приходском кладбище. В молодости он полюбил, был обманут, и с той минуты не смотрел ни на одну женщину. Он гордился тем, что родился в Женеве, где проповедывал Кальвин, и родился Руссо, сочинения которого были его настольною книгой; которому однако он не прощал ни его отступничества от доктрины великого диссидента, ни напудренного парика, в котором Корде виделпоруганиеприроды, ни в особенности Эмиля, сожженного на Женевской площади. «Я тут был, – говорил старик, – я видел, как погиб от руки палача этот лживый, хотя гениальный протест против христианской истины, и я плакал, но клянусь, что легче было бы мне плакать над могилой Руссо». Энциклопедистов он ненавидел.
Корде был страстный ботаник, работал с нежною заботливостию в своем маленьком садике и украшал растениями свой кабинет, который отличался впрочем крайнею простотой. Распятие изящной работы возвышалось на столе, покрытом черным сукном, и Евангелие лежало рядом с черепом у ног Спасителя. Бюро, книжные шкапыоколо стен, мебель, обтянутая зеленым сафьяном, и наконец портрет Руссо довершали убранство этой небольшой комнаты.
Словно властию волшебногожезла были перенесены Бобровы из Золотого Клада в мир, созданный поклонником природы, Руссо и Кальвина. Крут показался им переход, но Борис начал скоро привыкать к новой обстановке и, не понимая еще ее смысла, чувствовал, глядя жадными глазами на книги, глобусы и чертежи, что в этой умственной среде таится элемент, которого требовала его природа и которого он назвать не умел. Корде, боясь невыгодного впечатления, которое произведут на маленьких Европейцев «Маленькие дикари из Московии», отвел им комнату около себя, чтобы приучить к ним мало-помалу товарищеский кружок. Братья удалялись от него сами, чувствуя, что от оскорбительных выходок и безжалостных насмешек их спасает исключительно присутствие наставника. Зато они были с ним неразлучны. Он ласкал Васю как существо беспомощное, но Борис пришелся ему по душе с первой минуты. Что касается мальчика, то в его душе зарождалась привязанность, невиданная им до сих пор, привязанность, основанная не на привычке, не на кровных связях, а на неотразимой симпатии. Характера своего чувства он определить не умел, не смел даже его высказывать воспитателю, но случай привел его к неожиданному излиянию.
Раз с целью достать книгу из библиотеки, которая была заперта, он вошел в большую залу, где играли в эту минуту воспитанники. Протягивая руку к ключу, лежавшему на топившемся камине, он сильно обжегся о раскаленный чугун и невольно отскочил. Иронические крики раздались мгновенно со всех сторон:
– Какое несчастие! Я побегу за доктором! Эти Русские так деликатны!
Борис сдерживал с трудом порыв гнева. Вдруг смелая мысль мелькнула в его голове: он схватил кусок трута, лежавший на камине, и сказал голосом, звенящим от внутреннего волнения:
– Посмотрите: вот наша русская игра: надо зажечь этоттрут и продержать его на руке, пока он не сгорит. А кто не продержит до конца, тот трус. Хотите попробовать?
По его тону и пристальному взгляду ученики поняли, что он не шутит и сробели. Но сдаться им не хотелось.
– Начните первый, – сказал один из них.
Борис нагнулся к камину, зажег трут и положил его на ладонь. Все обступили с замиравшими сердцами бесстрашного мальчика. Рука его пухла и рдела по мере того, как огонь, пробегая быстро по труту, превращал его в пепел. Борис постепенно бледнел; холодные капли пота выступили на его лбу. Эта пытка продолжалась несколько минут.
– Довольно! – крикнул вдруг чей-то голос.
– Довольно! довольно! – повторили со всех сторон.
Но он стоял неподвижно, и тлевший трут продолжал дымиться. Один из учеников схватил со стола графин воды, которую вылил ему на руку. Борис опустился на скамью, колени его дрожали. Испуганные товарищи толпились около него, умоляя их простить, и жали наперерыв его здоровую руку.
– Поскорей за доктором! – воскликнул один из них. – Пойдем к monsieurCordé, мы ему должны во всем покаяться.
Борис страдал сильно, но при мысли, что он завоевал с боя прочное положение в среде учеников, и что сам monsieur Cordé будет смотреть теперь на него с уважением,его сердце билось от радости и гордости.
Молодежь ворвалась толпой в комнату директора; несколько человек принялись рассказывать разом о случившемся, обвиняя себя и перебивая друг друга. Корде положил руку на плечо Бориса, окинул его ласковым взором, потом, нахмурив брови, обратился к прочим и заметил, холодным голосом, что должнобыть виновные достаточно наказаны.
Эти слова вызвали со стороны пристыженных учеников новый поток извинений и уверений, что проступок будет заглажен. Когда призванный доктор перевязал рану, воспитанники увели Бобровых в залу, чтобы скрепить окончательно заключенный союз.
Но Борису было не до игр и бесед. Ему не терпелось повидаться наедине с Корде. Он чувствовал, что между ними существует теперь неразрывная связь, и вышел из залы под предлогом выпить стакан воды. Пробежав быстро коридором, он отворил дверь комнаты наставника, остановился на пороге, робко проговорил:
– Monsieur Cordé!... – и смутился, не зная, что сказать далее.
– Ну?... – отозвался Корде, обращаясь к нему с таким дружеским взглядом и такою дружескою улыбкой, что Борис бросился к нему на шею.
С этой минуты между ними образовалась привязанность, в которую старик вносил глубокое, а юноша страстное чувство. Это чувство пробило ему новую колею. Занятия пошли успешно: Борис трудился с увлечением, и скоро догнал своих сверстников. Умственные зародыши, долго дремавшие в нем, развивались под влиянием науки, наставника и среды. Время проходило быстро, и каждый день приносил новые наслаждения. Когда наступали вакации, воспитанники покидали школу и обходили часть Швейцарии. Роль путеводителя принимал на себя директор. Он знал все легенды, поверья и предания Швейцарии, которую называл Гельвецией, из уважения к ее героическому прошлому,и на каждом шагу занимал учеников своими рассказами. Веселая толпа останавливалась для отдыха в шале, ела в тени деревьев обед, состоявший из сыра, яиц и ситного хлеба, а вечером, когда все, добравшись до ночлега, засыпали здоровым крепким сном, Борису мерещился Карл Смелый или Вильгельм Телль, бледный и натягивавший твердою рукой свой лук.
В зимние сумерки, когда воспитанники играли в зале или бегалипо обширному двору, Борис уходил в мирную келью наставника. Свет дотлевавшего в каминедуба бросал яркий отлив на белый мрамор Распятия и отражался дрожавшим лучом на медных насечках книжных шкапов, Mont-Blanc нежился, растянувшись пред огнем у ног своего хозяина, который приветствовал молодого друга неизменно радушным словом. Борис усаживался около него, и в эти часы задушевных бесед высказывал свои чувства, помыслы, впечатления. Иногда он читал вслух, и Корде слушал, опирая руки на серебряный набалдашник своей трости, а подбородок на руки.
Так протекли, как счастливый сон, целые восемь лет, и настало время возвращения в Россию. Князь Б. написалплемянникам, что доверяет их одному из своих друзей, который будет проездом в Швейцарии и доставит их до Москвы. Борис изменился в лице при чтении этого письма, хотя оно ему не сообщало ничего нового. До дня отъезда оставалось недели две, и они были исключительно посвящены беседам с Корде.
– Трудно, трудно будет тебе в Московии, – говорил старик, – ваш великий Преобразователь положил основу громадного здания, но Бог знает, когда время завершит его труд. Тебе предстоит тяжелая борьба, но Провидение одарило тебя силой. Базиль – другое дело; природа его неглубока, и жизнь достанется ему легко. Для тебя же я больше всего боюсь столкновения в семейной среде. Тут нужна не сила, но мягкость, а в тебе ее и нет. Ты тверд и чист, как наш горный лед, но лед ничьего сердца не согреет.
– Он растаял однако пред вами, – отвечал Борис.
Наступила минута отъезда. Все было уже готово, когдаон отворил в последний раз дверь комнаты, где протекли лучшие часы его жизни.
– Я пришел вас просить, – сказал он, повертывая ключ в замке, – чтоб вы нас не провожали: мне будет легче проститься с вами здесь, наедине.
Старик поднялся со своего места. Борис обнял его, припал головой к его плечу и зарыдал.
– Борис! мой друг! сын мой! – заговорил дрожавшим голосом Корде. – Пусто будет мне без тебя! Пиши ко мне. Дай я тебя благословлю.
Благословив его, он взял с камина и подал ему сочинения Руссо, переплетенные в красный сафьян. Назаглавномлисткестарикнадписал: «Самому дорогому из своих учеников его учитель и друг, Корде». Ниже был начертан девиз Руссо: «Отдать жизнь за правду».
 
V. Опять на родине
 
Василий оставил школу с глазами, распухшими от слез, но живописность видов и рассказы спутника, который сообщал ему много подробностей о парижских увеселениях, и обильный запас анекдотов о Марии-Антуанетте и герцогед’Артуа, рассеяли постепенно грустное расположение его духа. Борис не принимал участия в разговоре: дорогое прошлое и неизвестное будущее наполняли его сердце тоской и страхом. Мысли его путались, перенося его из Женевы в Золотой Клад или в незнакомый Петербург, где братья были уже записаны на службу. А между тем он прислушивался бессознательно к болтовне своих спутников и ловил на лету имена и слова, которые путались с его мыслями и прибавлялись к их хаосу. «PrincessedeLamballe, – думал он, – кто эта princessedeLamballe? надо спросить... надо спросить monsieurCordé,как он объясняет мнения Руссо»...
– Взгляни, взгляни, Борис! – кричал Василий, показывая в окно, и это слово напоминало ему, что он уже не увидит Корде. Сердце его болезненно сжималось, но чрез несколько минут он впадал опять в свое тяжелое раздумье. «Петербург... Суворов... – вертелось в его голове. – И королева вдруг сказала г-ну де-Сартину... Что ж королева сказала г-ну де-Сартину?... Суворов?... Что нам скажет Суворов, когда мы ему представимся?..».
Лихорадочное состояние, какое он чувствовал, поддерживало это расположение духа, и он напрасно пытался его одолеть. На стоянках он плохо спал, почти не ел, и был наконец принужден, в Варшаве, обратиться к медику. Путешественники ничего не осматривали, останавливались лишь для необходимого отдыха, однако им пришлось провести в карете около месяца. Когда знакомый голос крикнул: «Русская граница!», Борис почувствовал, что в нем что-то шевельнулось и мгновенно замерло. От времени до времени онвыглядывал в опущенное окно, как бы отыскивая что-нибудь родное, но смотрел равнодушно на обширные поля, города и села, мелькавшие пред ним. Но вот наконец и Москва, откуда братья, до поступления на службу, должны были ехать погостить у своих. Карета остановилась в Зарядье, пред гостиницей. Пожилой мужчина в серой куртке домашнего сукна и панталонах, всунутых в сапоги, стоял на крыльце и спросил нетерпеливо у ямщика:
– Кого привез?
Борис уж вглядывался тревожно в знакомое лицо; глаза его затуманились слезой: «Герасим!» – крикнул он, выскакивая из кареты и бросаясь на шею баловника-дядьки.
Вид Герасима воскресил мгновенно в его сердце все воспоминания прежних дней. Образы, давно побледневшие в его воображении, предстали пред ним ясно и отчетливо: добрые лица отца и матери, няня, умывавшая его с уголька по вечерам, Иван Терентьевич, маленькая Настя, строившая планы будущих путешествий ко Святым Местам, Максим Алексеевич, давно уже сошедший в могилу, лики угодников, глядевших строго из киота, висевшего в темном алькове родительской спальни, росшая на дворе береза, у которой братья становились, чтобы бежать в запуски до ограды, и наконец дворняжка Жучка, что чуть не утонула в болоте, когда была еще щенком. Швейцария, Руссо и Петербург были забыты пред рядом детских воспоминаний. Теплое чувство охватило широким током Бориса: он лишь в эту минуту сознал, что чужбина осталась далеко за ним, что он на родине.
Герасим, присланный с лошадьми из Золотого Клада,ждал уже несколько дней своих господ в гостинице. Он выходил с утра на крыльцо и встречал каждую подъезжавшую карету вопросом: «Кого привез?». После первых минут радости братья уселись около стола, на котором уже кипелгромадный самовар, месяца три тому назад вычищенный, и хотели посадить около себя дядьку, но он решительно не мог допустить такого отступления от этикета:
– Что я за свинья, – говорил он, – чтобы мне пред господами сидеть; уж вы теперь не маленькие: постою.
Они засыпали его расспросами, а он прерывал от времени до времени свои рассказы, ставил пред собою блюдечко с недопитым чаем и любовался умиленно своими «соколиками».
– Вишь! красавчики какие! – говорил он. – А вы, Борис Семенович, куда как на дедушку сшибаете! Хорош тоже был! Вы и маленькие-то на него походили. Еще так-то смотреть, ничего, а уж если, бывало, рассердитесь, ну, вылитый покойник! Помните, как вы раз Илюшку-то оттузили? Так он тогда сказывал: «Брови-то, – говорит, – сдвинул, топнул ногой, как есть Федор Никитич».
Но Борис не помнил этого происшествия и не стал о нем расспрашивать, потому что испытал неловкое ощущениепри мысли, что оттузил кого-нибудь.
Герасим ставил также братьям вопрос за вопросом. Ему хотелось знать, есть ли в неметчине господа, либо только учителя да мастеровые? Точно ли Турка обещался взбунтоваться против нас под Рождественский пост, видели ли его соколики папу Рынского? Вообще пребывание его молодых господ за границей навело его на многие историческиеи иные вопросы. Братья отклоняли их, смеясь, и смешили в свою очередь дядьку. Они отвыкли более или менее от русского языка, хотя по приказанию Корде говорили постоянно по-русски между собой, и неправильные их ударения поражали чуткое ухо Герасима.
– То-то, в неметчинежили, – говорил он, – да по-нашему-то и забыли. Ох, вы, греховодники! Зато, я чай, теперь на всякие манеры умеете. А по-русски привыкнете. Русскийязык не другой какой. Уж на что мужик – да и тот говорит.
Они выехали из Москвы на другой день. Борис был в счастливом расположении духа; все ему нравилось, даже однообразность видов, которым нечем было однако пленить человека, привыкшего к богатствам швейцарской природы, но от этих полей и бедных сел на него веяло чем-то давно изведанным, давно близким, среди их он чувствовал себя дома.
– Глядите-ка, родимые, – сказал вдруг Герасим, указывая на гору, – вот она как на блюдечке открылась наша усадьба, а вот и наше стадо пасется. Небось помните пастуха Ефрема-то?
Пастух Ефрем, узнав господскую четверню, прошел быстро несколько шагов вперед, волоча за собой свой длинный кнут, снял шапку и поклонился; рыжий теленок, щипавший траву около дороги,поднял голову, тупо поглядел и протяжно промычал, как бы также приветствуя господ, а усадьба словно манила их к себе. Она все приближалась, все росла, все отделялась отчетливей от темной стены деревьев. Лошади, почуя свое жилье, помчались крупною рысью и, поднявшись лихо на гору, въехали в ворота. Вот родимый дом, вот береза, у которой братья становились, чтобы бежать взапуски до ограды, вот, наконец, и устаревшая Жучка, которая вертится под лошадиными ногами, заливаясь приветливым, но уже осиплым лаем, и кучер осадил четверню пред крыльцом.
В доме все мгновенно засуетилось при криках: «Едут! Приехали!»,и братья встретили родителей среди высокой лестницы. Обнялись молча: слышны были лишь тихие всхлипыванья. Когда все вошли в гостиную, Дарья Михайловна стала обнимать сыновей одного за другим, а Семен Федорович глядел на них сквозь слезы и тихую улыбку. Наконец он потрепал жену по плечу и молвил нетвердым голосом:
– Вот и дождались, Даша, дождались!
Эти слова как бы возвратили всем способность говорить, и все заговорили разом. В особенности засуетилась Дарья Михайловна:
– Накрывать на стол! – крикнула она. – Ведь, чай, они проголодались с дороги, мои голубчики. Антошка, поворачивайся! Легко ли дело из какой дали приехали! Небось сколько раз с дороги сбивались. Аль может там проселка-то немного?...  Дайте-ка на себя взглянуть-то. Вишь, молодцы какие! А отпускали-то мы их, они и до меня не доросли.
– То-то послал Бог радость! – говорила Татьяна Ивановна, целуя в плечоприезжих. – Вот и правду сказал странник, что они на чужой стороне не одни, что ангелы-хранители с ними!
– Иван Терентьевич! – воскликнул Борис при виде старика, который приближался своими обычными мелкими шагами. Когда он обнял братьев, что-то похожее на улыбку озарило его бледное лицо.
– Слава Богу! – промолвил он. – Слава Богу! может и моя грешная молитва!...
Пока накрывали стол, они побежали осмотреть дом, и золотое время детства воскресло пред ними. Вот портрет деда и медведь, которым няня их пугала, когда они шалили, вот у притолки крестики, отмечавшие их прогрессивный рост, вот на стене изображение пастушки и лежащей у ее ног белой овечки, которую Вася всегда гладил, называя своею,и сердился, если кто-нибудь предъявлял на нее свои права. Надо взглянуть и на сад, на то место, куда они переносились из аллеи, когда солнце, прокрадываясь до нее, погружало в тень их любимую лужайку. Как разросся малинник! как раскинулись кусты, куда они прятались друг от друга! Братья входят в беседку, где они спасались от дождя, тщательно рассматривают подробности пейзажа, украшавшего стены, и им кажется, что в углу сидит пред кошелкой толькочто набранных ими грибов их старая няня, два года тому назад похороненная у церковной ограды.
Когда они вернулись в залу, их уже ожидала толпа дворовых: все явились проздравить с приездом господ и поцеловать у них ручки, но они не дозволяли такого выражения преданности и обнимались со всеми.
– Настя! – промолвил Борис, узнав в красивой, стройной девушке подругу своего детства. Он хотел ее поцеловать, но сконфузился и поглядел на нее в недоумении. Она застыдилась в свою очередь и взяла поспешно его руку, которую Борис быстро вырвал из ее руки, и, чтобы положить конец глупому положению, обнял старушку, стоявшую рядом с молодою девушкой.
Дарья Михайловна, вошедшая в залу, когда церемонияпроздравления не совсем еще окончилась, пришла в ужас.
– Что вы, что вы! – воскликнула она. – Боря! Вася! с ума, что ль, сошли, что им рук-то не даете? Ведь уж оно спокон века так водится. Нешто они вам ровня, что вы с ними целуетесь?
Отступление от привычек, принятых спокон века, лежало у нее на сердце, и, когда сели за стол, мать сделала кроткий выговор сыновьям:
– Что это, право, голубчики мои, – сказала она, покачивая головой и не стесняясь нимало присутствием прислуги, – что вам вздумалось со всеми обниматься? Ведь они холопы и должны знать свое место.
– Швейцарцы! – заметил Семен Федорович. – Ведь в Швейцарии-то, что в Пруссии, нет нашего брата – барина. Ни одного крепостного, ей-Богу! Так они и отвыкли от нашего обычая. Швейцарцы! вот оно что!
Молодые люди конфузились, и Василий, желая дать другой оборот беседе, рассказал эпизод из их путешествия. Но Борис молчал: его начинало уже сильно волновать. Обед длился без конца. Дарья Михайловна требовала, чтобы сыновья ели каждого кушанья, и накладывала им полные тарелки, приговаривая:
– Ты хоть печенки налима-то отведай, хоть этот кусочек, да кулебяки-то возьми.Ну, что это право, ничего не кушают!
– Ты их угощать-то не умеешь, – заметил Семен Федорович, – дай-ка я по-иностранному, так авось пойдет дело на лад, – и, подавая тарелку Борису, он пустил в ход единственное немецкое слово, которое затвердил во время семилетнего похода:
– Bitte, bitte, meinherr!
Дарья Михайловна покатилась со смеха, Борис взял молча тарелку, а старик, к неописанной радости жены, обратился к Василию с тем же воззванием:
– Bitte, bitte, meinherr!
У Дарьи Михайловны от смеха выступили слезы на глазах.
– Ох, греховодник! уморил совсем, – говорила она, с трудом переводя дух.
Прислуга, глядя на барыню, начала также ухмыляться, улыбнулся даже Иван Терентьевич. Никогда еще такое незатейливое слово не производило подобного эффекта, и никогда самолюбие Семена Федоровича не было польщено до такой степени. Он совсем расходился и в продолжение обеда повторил раз десять свою остроту с одинаковым успехом.
– Нет, плохи вы на еду, – заметила Дарья Михайловна, встав из-за стола и помолившись пред большим образом, висевшим в углу, – кабы не наш Немец-то выручил, совсем бы, право, голодные остались. Видно вам хлеб-соль не в честь, надо вас потешить чем-нибудь другим.
Она скрылась, чтобы распорядиться насчет новой потехи, а Борис спустился в сад, и долго ходил по аллее, стараясь угомонить свои нервы и подавить впечатление, оставленное обедом. На этом впечатлении он не хотел останавливать мысли, не хотел называть по имени того, что отзывалось на нем так болезненно. Не успел он ещеприйти в нормальное состояние, когда Дарья Михайловна окликнула его с высоты балкона:
– Боря, что тебя не видать, мой родной?
Это ласковое слово подействовало на него благотворно. Он вернулся в дом, сел около матери и поцеловал ее руку. В ту жеминуту ворвалась чрез широко отворенные двери гостиной целая ватага шутих и дураков. Они были в полном штате и в полных костюмах. Одни вымазали лица сажей, другиещеголяли красными кафтанами и колпаками с бубенчиками. Мужчины красовались в полосатых юбках, женщины подвязали бороды из расчесанного льна.
– Ай да жена! – вскрикнул Семен Федорович. – Вздумала под бабье лето устраивать святки для сыновей! Вот люблю! Ну-т-ка, ребята, хорошенько! потешьте дорогих гостей!
Всё зашевелилось, запрыгало, загоготало, загудело в гостиной. Кто кричал петухом или кудахтал курицей, кто пускался вприсядку, неистово коверкаясь, кто бегал на четвереньках и мычал коровой. Среди оглушительного шума, крика, гама раздался голос Дарьи Михайловны: «Фенька косая, откалывай!». Семен Федорович заливался веселым смехом и трепал по плечу то того, то другого из сыновей, приговаривая: «Что? каково?».Желая выказать во всей их красе своих доморощенных артистов, он взял со стола тарелку яблок, крикнул: «Лови!» и рассыпал их по полу. Тут началась настоящая свалка: разряженные бросились за добычей, толкая и сбивая друг друга с ног. Раздавались со всех сторон бранные слова, приправленные кулачными ударами: «Чорт! леший! стой, рябая уродина! Отдай, Матрешка, аль ребра пересчитаю!». Воюющие, уцепясь друг дружке в волосы, падали вместе и катались кубарем по полу. Льняные бороды, колпаки с бубенчиками и яблоки летели вверх; дикость безобразия дошла до последних границ.
Борис сидел, забившись в углу, и давно заглохшее воспоминание воскресало постепенно пред ним. Он видел себя ребенком в этой жекомнате, где точно так жеорали и коверкались шутихи. Одна из них, та самая, что кривлялась и теперь в двух шагах от него, зацепила егонечаянно и ударила по руке. Он заплакал; мать позвала его, разбранила глупую Аниску, дала ейпощечину и велела мальчику ударить ее также по рукам, уверяя, что от этого пройдет его боль. Сконфуженная Аниска стояла пред ним, протягивая ему смиренно руки. «Хорошенько, хорошенько ее, Боря! и все заживет», – повторяла Дарья Михайловна. Он размахнулся и ударил. Мать рассмеялась, а он убежал в детскую, сел на сундучок за кроватью и заплакал. Потом он выпросил у няни кусок смоквы и отнес его Аниске. Это воспоминание сливалось с пестрою картиной, мелькавшею пред его глазами, и он смотрел на нее словно в болезненном бреду. Ему было стыдно, как будто он совершил какое-нибудь позорное дело; он не смел взглянуть на отца и мать. «Надо уйти, – думал он, – они меня теперь не заметят, им теперь не до меня», – однако он не решался встать. Ему казалось минутами, что он под влиянием тяжелого сна, в котором его преследует чудовище, и он делает всевозможныеусилия, чтобы проснуться, но не может.
– Ну, пора, убирайтесь! – крикнул вдруг Семен Федорович, и вся ватага ринулась с тем же криком и тем же гамом к дверям.
Дарья Михайловна подошла с сияющим лицом к Борису:
– Как умела, так вас и потешила, мои голубчики, – сказала она, – ведь мы живем по простоте.
Он пытался напрасно скорчить улыбку и пожаловался на сильную усталость, прося позволения уйти к себе.
– Ну, поди, мой родной, поди, отдохни, только без чаю я тебя не отпущу: сейчас подадут.
В ожидании чая уселись около стола; Семен Федорович обратился, улыбаясь, к сыновьям:
– Так ли вы, детки, в Швейцарии забавлялись? – спросил он. – Порасскажите-ка, какое там житье-бытье? Уж чего, чего мы о вас ни надумались! Как вы уехали, нас уж и так тоска разбирала, а тут еще добрые люди с толку сбивали: зачем да зачем вас отпустили?
– Уж как сбивали! – отозвалась Дарья Михайловна. – Хоть бы этот противный Тыртов! Вот попомните, говорит, мое слово, приедут они из-за границы да на батюшку с матушкой-то и не посмотрят. Мне тогда Мавра Игнатьевна сказывала, а я говорю: «Нет, Мавра Игнатьевна, даромчто мы не ученые, не будут они нас презирать за всю нашу любовь».
Это слово кольнуло в сердце Бориса. Сознавая совершенную неспособность принять участие в разговоре, он проглотил наскоро чашку чаю, простился с родителями, которые благословили его, промолвив вполголоса молитву, и ушел в комнату, приготовленную для него и брата. Тут стояла на комоде сальная свеча с нагоревшею светильней, и слуга, ожидавший господ, чтоб их раздеть-разуть и окутать одеялом, спал, сидя в уголке на полу. Борис разбудил его, выслал вон и стал ходить взад и вперед по комнате, подергивая нетерпеливою рукой по привычке, унаследованной от деда, свои длинные, вьющиеся волосы.
Напрасно старался он привести в порядок мысли. Ему казалось, что бездна отделяет его от сегодняшнего утра, что в продолжение этого дня он пережил многие годы, и жизнь за границей являлась ему в отдаленном прошлом. «Борьба! – думал он, припоминая свой разговор с Корде. – Да против кого жебороться? Против шутих и скоморохов? Нет, здесь борьба невозможна, отсюда надо бежать, или задохнешься!». Он боялся коснуться до некоторых своих чувств, боялся думать о родителях, и слова матери: «Не будут они нас презирать за всю нашу любовь», звучали упреком в его ушах. Вдруг дверь шумно отворилась: он повернул голову и увидал пред собой веселое лицо Василья.
– Что ты нахмурился, Борис? – спросил он. – Разумеется, этот праздник не совсем... Ну, а забавно, право забавно! Как эта желтая шутиха уморительно отплясывала!
Он захохотал.
– Тебя потешило?... Что ж, и слава Богу! Видно, по душе пришлось! –  отозвался холодно Борис, подходя к постели и сбрасывая свой камзол.
Смех Василья мгновенно оборвался. Они разделись и улеглись молча. Борис вспомнил слова Корде: «Для семейной жизни нужна не сила, но мягкость, а в тебе ее нет». Он понял, что оскорбил брата, и ему стало его жаль, однако он не возобновил разговора.
 
VI. Жизнь в Петербурге.
 
Россияпереживала тяжкую эпоху кризиса, когда новые элементы, вкрадываясь в коренную еежизнь, боролись против дедовских преданий, когда часть нашей аристократии воспитывалась под руководством крепостного дядьки, а другая сидела на скамьях иностранных университетов, когда русскиетипографии печатали почти в одно и то же время Екатерининский Наказ и закон о разрешении помещикам посылать крепостных на каторгу, когда во имя Христа постились до истощения сил и во имя Вольтера носили крест в сапоге, когда засекали до полусмерти крестьян за недоимочный оброк, и друзья Новикова жертвовали своими именьями на его предприятие, когда в театре публика, читавшая энциклопедистов, встречала взрывом смеха слова Еремеевны: «Получаю по пяти рублей в год и по пяти пощечин в день», когда из уважения к нравственности произносили шепотом слово: любовь, а помещики, не стесняясь присутствием жен и дочерей, содержали целые гаремы крепостных, когда толковали о законности и рассказывали, смеясь, что князь Потемкин приписал к полку «мамзель Француженку» и приказал выдавать ей жалованье, когда шутовство шло в ногу с великими деяниями, бессмысленный фанатизм с бессмысленным безверием и невежество со светлою мыслью. Кризис не касался еще провинций, но становился с каждым днем ощутительнее в столицах, особенно в Петербурге, который мог многосторонностию образа жизни и разнообразием своих кружков удивить человека, привыкшего к установившемуся порядку и последовательной мысли.
В этот мир, полный противоречий и колебаний, приехали Бобровы после недельного пребывания в Золотом Кладе. Немыслимо было по тогдашним понятиям, чтобы молодые люди, один девятнадцати, другой двадцати лет, жили без дядьки, и Герасим был отправлен с ними. Пред отъездом Семен Федорович позвал его и снабдил надлежащими приказаниями.
– Я на тебя надеюсь, – говорил он, – смотри в оба за детьми, и пиши ко мне без утайки все об их поведении: радеют ли они к службе, довольно ли ими начальство, и нет ли иных прочих проказ. Жить им надо прилично, а денег чтобы даром не сорили. Пускай их казна бережется у тебя, да знай, куда каждый грош идет.
Наняв квартиру и объездив всех двоюродных и внучатных теток и дядей, которых не видали до тех пор в глаза, они поступили под начальство Суворова, настолько уже известного, что многие,говоря о нем, называли его не по фамилии, а просто: Александр Васильевич. Но военное ученье требовало немного времени, посещение родственников было дело обязательное, но не всегда приятное, а Борис мечтал об образежизни, который соответствовал бы его наклонностям и понятиям. Он стал пристально вглядываться в картину, раскинутую пред ним, и в первую минуту у него зарябило в глазах от ее пестроты. Однако он скоро понял, что в этой странной смеси ему нетрудно будет отыскать симпатичный для себя элемент, и мало-помалу составил кружок людей своего выбора. Ученик Корде устроил себе уютный кабинет, напоминавший, насколько было возможно, своим убранством кабинет воспитателя, накупил книг, подписался на Петербургские Ведомости, на Живописец Новикова, и редко отступал от систематического распределения времени, к которому его приучилошкольное воспитание. Он вставал рано и посвящал день кабинетным занятиям и военному ученью, а вечер проводил среди приятельского кружка, когда не должен был по необходимости являться в большой свет.
Но Василий бросился без различия за приманкой удовольствия, где бы она ни улыбалась ему. Он ездил всюду и был знаком со всеми, на улице раскланивался с графом Румянцевым точно так же, как с неуклюжим армейским офицером, и его можно было встретить одинаково в блестящей гостиной красавицы Барятинской, за которою ухаживал так долго и так упорно «великолепный князь Тавриды», и у Немца,жившего аккуратно и экономно на Выборгской Стороне. Он всем сообщал свою неистощимую веселость, был везде принят как свой человек, умел острить, кутить, плясать, и был душой всех partiesdeplaisir. За исключением Парни, Almanachdesmusesи тому подобного он не брал книг в руки, выучился писать мадригалы и в непродолжительном времени усвоил себе весь лоск петербургских щеголей.
Он возвращался обыкновенно домой позднею ночью, а утром Герасим будил его по нескольку раз, умоляя встать, потому что самовар гаснет и пора ехать на ученье. Наконец Василий подымался, потягиваясь, и принимался за туалет.
– Воля ваша, Василий Семенович, – говорил дядька, подавая ему умываться, – а так нельзя.
– Да ты меня чуть ли не каждый день уверяешь, что нельзя, – отвечал Василий, – а я тебе на деле доказываю, что можно.
– Хвастаться нечем. Что я батюшке-то об вас доложу?
– Докладывай, что я веду жизнь самую аккуратную: как вчера было, так и сегодня будет.
– Видно, от аккуратной-то жизни все наши денежки прахом идут.
– Моя ли вина, что все так дорого в Петербурге?
– Да уж я и так все на дороговизну показываю. Принужден, по вашей милости, господ обманывать. Надо же вас покрывать.
– Ты и впредь так рассуждай, Герасимушка, ведь я знаю, что ты всегда умно придумаешь. А теперь ты мне скажи, – продолжал Василий, подходя к зеркалу и испытывая неловкое ощущение при мысли, что брат заметит его глаза, раскрасневшиеся от вчерашней попойки, – Борис уж давно встал?
– Часа два как за книжкой сидят. Не худо бы вам с них пример брать. Нечего сказать, степенный барин!
Напившись наскоро чаю, Василий шел в комнату брата, который, окинув его молча взором, подвязывал портупею и надевал перчатки. «Легче было бы, еслиб он меня обругал, – думал Василий, – ей Богу легче; ну, обругал бы, да и дело с концом, а то теперь не знаешь, как с ним заговорить».
Экипаж стоял уже у подъезда. Усевшись в него, Борис заговаривал обыкновенно первый:
– Вчера приходил к тебе Немец.
– Какой Немец?
– Почем я знаю! Какой-то рыжий. Он велел тебе попенять, что ты совсем его забыл, и говорил, что его Амалия очень по тебе стосковалась.
Василий конфузился и глядел в сторону: «Право, легче если б обругал», – думал он опять.
– Ты пойдешь вечером к дяде? – спрашивал вдруг Борис. – Он сегодня именинник.
– Ах! а я совсем забыл, что сегодня... Как досадно! Ведь я отозван, дал слово… Скажи, пожалуйста, что я нездоров. 
– Вот уже третий раз, как ты занемогаешь, когда он нас зовет. Мне кажется, что это не совсем ловко: дядя! Да кому ж ты дал слово?
– Лаврентьеву. Помнишь? Этот толстяк. Он предобрый, и мы приятели. Пожалуй, обидится…
– Лаврентьев? А! Помню; еще унего хорошенькая жена.
«Без ножа режет, – думал Василий, – и как это он, право, все пронюхает!».
Хорошенькое личико Лаврентьевой чуть не натворило бед. Толстый ее муж запретил ей вдруг ездить в дома, где она могла видеть Василья, стал коситься на него и рассказывать о нем самые нелепые басни. Борис начинал бояться скандальной истории, но, к счастью, драмы его братане доходили никогда до классической развязки: нашелся и тут громовой отвод.
Спектакли любителей были тогда в большой моде, и граф Шереметьев потешал ими петербургское общество в своем великолепном доме на Фонтанке. Дело не обходилось без Василья. Он выбирал пьесы, распределял ролиидирижировал репетициями. Думали играть комедию Детуша, и Василий имел неосторожность предложить роль субретки княжне Ирине, или, как ее называли, Арине Михайловне Щербатовой (дочь историографа, князя Михаила Михайловича Щербатова). Она вспыхнула, пришла в негодование и объявила, что после такой обиды играть не будет. Все сконфузились, хозяин дома напрасно старался смягчить гнев княжны, которая горячилась все более и наконец расплакалась. Становилось час от часу не легче,но виновный поправил неожиданно дело: он подошелк Ирине Михайловне и промолвил, низко кланяясь:
Простите меня; ваш гнев несправедлив, прекрасная Ирина; подумайте сами: роль королевы была бы для вас уже не роль.
 
Пригожая княжна просияла, a Василий сделался героем вечера не только для нее, но и для всего общества. Она принялась немедленно с ним кокетничать, а он немедленно в нее влюбился, и чтоб изгладить окончательно свой проступок, предложил сыграть Семиру Сумарокова, с тем, чтобы княжна приняла роль героини, а он роль ее обожателя. Репетиции, по настоянию дирижера, повторялись чаще, нежели того требовало искусство, и Василий увлекался все более. Представление нанесло ему последний удар. Семира была прелестна в своих напудренных волосах и малиновом платье на фижмах. Когда она произнесла:
 
Я более себя любовника люблю,
Оставший мой покой совсем уже гублю,
К великодушию я только прибегаю 
И гордостью души то все превозмогаю.
 
Василий, утопавший в блаженстве под полунежным, полукокетливым взглядом, на который вряд ли была способна сестра Аскольда, если она существовала, воскликнул ей с пафосом в ответ:
– Нет мер, княжна, нет мер мученья моего! – и голова его пошла окончательно кругом. В продолжение двух месяцев он бредил княжной, наделал много глупостей в ее честь, написал бесчисленное множество мадригалов, где сравнивал ее с Венерой или Грациями, и получил от начальства не один выговор за свое нерадение к службе. Но вдруг князь Щербатов объявил, нежданно-негаданно, что сосватал свою «Аринушку» за Спиридова, сына Чесменского героя, и Василий пришел в полное отчаяние. Онпонес, с горя, совершенную чепуху и решился послать вызов Спиридову. Но, к счастью, Борису удалось ему объяснить, что он поставит себя в смешное положение и скомпрометирует молодую девушку. Угомонившись поневоле, отверженный любовник просидел дома целых три дня, плакал, клялся, что никогда уже не полюбит, и около двух недель оставался верен своей клятве.
Прошло таким образом года три, когда была объявлена война Турции. Во время похода Борис обратил на себя внимание Суворова своим холодным мужеством, а Василий необузданною отвагой. Известие о падении Измаила было принято в Петербурге с криками радости. Аристократия и двор готовили торжественные пиры нашим воинам. Они сделались героями петербургских гостиных, дамы бредили ими. Те, которые особенно отличились, в том числе и Бобровы, получили награды и были представлены императрице.
По возвращении в Петербург, Борис, страдавший еще немного от раны, полученной в ногу, заехал раз, по коммиссии, в рабочую Боровиковского, которого застал за кистью: он отделывал женский портрет. Борис взглянул и засмотрелся. Художник молчал из боязни нарушить полноту впечатления, а он все стоял неподвижно и любовался. Никогда еще красота не действовала на него так сильно. Головка, набросанная на полотне, оживлялась все более под его неотвязчивыми взорами, и ему показалось, наконец, что голубые ее глаза всматриваются в него, что ему улыбаются ее губки. Алая роза украшала зачесанные кверху, напудренные волосы, около полуоткрытой шеи широкое кружево ниспадало вместе с длинным локоном на голубой атлас платья. От этого портрета веяло чем-то пышным, блестящим, полным жизни.
– Какова? – спросил, наконец, с оттенком гордости, Боровиковский, после довольно долгого молчания.
– Великолепно хороша!
– Что и говорить: хороша! – А вы едете завтра к князю Сибирскому, Борис Семенович?
– А что? – отозвался Борис, удивленный его вопросом.
– Если поедете, то увидите ее там, и в этом самом наряде: она его заказывала для завтрашнего вечера.
«Непременно поеду»,– подумал Борис, и спросил, не отрывая глаз отпортрета:
– А кто она такая?
– Марья Николаевна Громова.
– А! – промолвил протяжно Борис. Это имя придавало новое значение ее образу, потому чтов Петербурге много толковали о Марье Николаевне. Она была сирота по матери, избалована отцом, светом и самою природой. Многиепоклонники увивались около нее, но строгие моралисты говорили, что напрасно была она поверена с детства попечению «мадам Француженке», которая заставляла ее читать французскиекниги, повторять французские стихи, и приучилак такому свободному обращению, что молодая девушка не потупляет даже глаз, когда мужчина подходит к ней. Действительно, ее воспитание должно было оскорблять понятия благочестивых матерей семейства того времени. Она знала почти наизусть трагедии Вольтера, Рассина и надеялась, что будущий ее муж будет походить на Оросмана или Танкреда, которыми бредила. Отец ее слыл также за чудака: он был приятелем Новикова и Бернарден де-Сен-Пьерра, люди степенные называли его вредным либералом и говорили шепотом, что нынче удивляться нечему, если сама императрица была в переписке с безбожником Вольтером и принимала с почетом Дидерота.
На другой день Борис поехал к князю Сибирскому и, поклонившись с ним, остановился в дверях ярко освещенной гостиной, где уже собралась петербургская знать, и официанты разносили угощенья на больших серебряных подносах. Разные группы пестрели пред его глазами, и раздавался несвязный говор и гул толпы. Около портрета императрицы, изображенной во весь рост, стоял в светло-лиловом камзоле, осыпанном бриллиантами, граф Зубов, рядом с хозяйкой дома. Он небрежно теребил свое кружевное жабо, и гордая улыбка озаряла красивое лицо, между тем как многие,перешептываясь, указывали друг другу на восходящее светило. Граф Алексей Григорьевич Орлов, развалившись в огромных креслах, походил на богатыря, отдыхавшегопосле какого-нибудь сказочного подвига. Он опирал обычным жестом на стол могучую ладонь широко открытой правой руки, способной повалить медведя или согнуть кочергу. В другом углу залы несколько мужчин и дам окружали сухую, нервную, подвижную фигуру Суворова. Рымникскийгерой потешал их своими шутками.
Взор Бориса пробежал от одной группы к другой, остановился на красавице, одетой в голубое атласное платье, роза была приколота к ее волосам. Оннашел, что молодая девушка краше своего портрета, и несказанно обрадовался, заметив около нее, под высоким чепцом, умное, доброе и чресчур некрасивое лицо Натальи Кирилловны Загряжской, с которою был знаком. Пробираясь к ней, прихрамывая, он прошел мимо Суворова, который в ответ на его поклон заметил, указывая на его раненую ногу:
– Знать, тебе приходится вспоминать частенько об Измаиле?
– Турки вспоминают о нем еще чаще нас, по милости Суворова, – отозвался Бобров.
– Убей Бог мою душу! люблю молодца! и под пулями не робеет, и за словом в карман не пойдет, – воскликнул Суворов, между тем как Борис целовал руку Натальи Кирилловны.
– Кажется, вы действительно еще не готовы танцевать, мой дорогой? – спросила она, чмокнув его в лоб.
– Вы очень добры, мадам, я немного устал, когда поднимался наверх, – отвечал он, отыскивая глазами стул.
Марья Николаевна поднялась поспешно со своего места и сказала восторженным голосом:
– Les  braves  doiventtrouver  place  partout! 
– Bravo, machèreenfant!  – воскликнула ее соседка.
– Maislaplace préferéede Marsestau xpiedsde Vènus , – промолвил Борис, отказываясь от предлагаемого стула.
В эту минуту хозяин дома подошел к Наталье Кирилловне и сказал, подавая ей руку:
– Бостон: граф Платон Александрович, Сегюр и я.
– Et monpauvre Potemkine, qui n’est plus là; pour me faire endever au boston! – отозвалась она грустным голосом и прибавила, вставая и обращаясь к Боброву:
– Voilà une place bonne  à prendre  car  personnenes’ aviserais  de  trouver  que c’est Vénus  qui  l’аoccupée  .
Молодые люди селирядом и рассмеялись выходке Натальи Кирилловны, которая охотно подтрунивала над своею немиловидностью. Разговор скоро завязался. Борис, не любивший обязательных приемовскромности девушек тоговремени, находил что-то честное и прямое в непринужденном обращении своей собеседницы. Она его расспрашивала о штурме Измаила, о подробностях войны, желала знать, как он получил рану, и он ей рассказывал, не без чувства самодовольства, что долго лежал между умиравшими и чуть не истек кровью: Марья Николаевна устремила блестящий взор на его Георгиевскийкрест и воскликнула:
Сеsang  s’est  écoulé  versé  pour  la  patrie! 
 
Но стих был едва договорен, когда она вспыхнула и спросила поспешно:
– Вы любите Меропу?
Разговор перешел на французских литераторов, и она назвала Бернарден де Сен-Пьерра.
– Вы не знаете, сколько дорогих воспоминаний это имя пробуждает во мне, – сказал Борис, – я никогда не видал Бернарден де Сен-Пьерра, но он мне очень близок. Мой добрый воспитатель мне часто говорил о нем; они большие друзья, и я читал постоянно их переписку.
Марья Николаевна взглянула ему прямо в глаза и повторила, сохраняя все его выражения и касаясь веером ручки своего кресла при каждом ударении, как бы желая придать более значения своим словам:
– Я никогда не видала Бернарден де-Сен-Пьерра, но он мне очень близок. Мой добрый отец мне часто говорил о нем; они большие друзья, и я читаю постоянно их переписку.
Борис не смел ей сказать, как он был счастлив в эту минуту, и не отозвался, а она опять сконфузилась от своих слов и от невысказанного впечатления, произведенного ими. Оба молчали. Наконец, он решился рассказать, что виделнакануне еепортрет у Боровиковского, знал, что встретит ее сегодня и даже в каком наряде.
– Боровиковский! – воскликнула она. – Он такой славный, и я так его люблю!
Действительно, она вдруг ни с того ни с сего его полюбила. Казалось, точно так же и Боброву, что он в эту минуту любит и Боровиковского, и весь мир, что толпа, наполнявшая гостиную, составлена из его друзей. Вдруг Марья Николаевна почувствовала на себе магнетическое, тяжелое прикосновение какого-то упорного взгляда, повернула невольно голову и покраснела. Обернувшись также, Борис заметил худощавого человека лет шестидесяти, сидевшего в нескольких шагах от них. Бриллиантовые запонки блестели на его жабо, драгоценные перстни на маленьких, сухих руках. Видно было, что он вел постоянную борьбу против старости: перетянутый стан изобличал присутствие корсета, брови были подрисованы, щеки нарумянены. Острые зубы под тонкими, бледными губами и узкие, зеленоватые глаза придавали его физиономии неприятное, кошачье выражение. Борис, успевший уловить неотвязчивый, слащавый взгляд, которым незнакомец охватывал молодую девушку, вспыхнул, и сердце его замерло от сдержанного взрыва гнева. Глаза обоих мужчин встретились, они обменялись взором, полным ненависти. Старик встал, подошел и поцеловал руку Марьи Николаевны. Дрожь пробежала по членам Бориса, когда ее губы слегка коснулись наморщенного лба, наклоненного пред ней.
– Я уже давно добирался до вас, но вы казались так поглощены приятным разговором! – сказал незнакомец безукоризненным французским языком.
Эта выходка ее не смутила. Самые честныеженщины умеют лгать в данные минуты, и она отвечала очень естественно.
– Напрасно вы не показались раньше, граф, мы говорили о войне, и я узнала много интересных подробностей о взятии Измаила.
– Бог с ними! – отозвался граф. – Нам, старикам, приходится уж и так уступать место молодежи, а теперь что ни юноша, то герой. Уж наш брат совершенно уничтожен.
Бобров обернулся быстро к нему, и Марья Николаевна, боясь слишком запальчивого ответа, поспешила его предупредить.
– Полноте! Где старики? Нет седых волос под пудрой.
– Увы! – сказал граф. – Женщины угадывают их присутствие даже под пудрой, а для женщины седой волос – преступление. Она мало ценит горячность сердца, ей нужен внешний блеск.
– Мне кажется, что этот афоризм может относиться одинаково и к мужчинам, – заметил Борис.
– Каждый судит по себе, – отозвался старик.
– Извините, я позволяю себе судить и по вас. Допустим, что в вас влюбилась самая почтенная шестидесятилетняя женщина; как вы, ценитель горячности сердечной, отвечали бы на ее страсть?
Граф немного сконфузился.
– Во всяком случае, – сказал он, – хотя можетбыть это и покажется вам смешным, я полагаю, что был бы тронут ее чувством.
– И в знак благодарности вы бы ей посоветовали отказаться от смешной роли, вы бы ей объяснили, что как для мужчин, так и для женщин приходят годы, когда горячность сердца должна высказываться лишь в привязанности ко внучатам.
Внезапная бледность выступила на лице старика сквозь его румяны.
– Вряд ли, – сказал он, – я пустился бы с ней в проповедь, а вы, кажется, проповедник по призванию. Как на этом поприще, так и на всяком другом я готов вам уступить победу без боя.
Он поклонился и отошел. Марья Николаевна поднялась поспешно со своего места.
– Должнобыть, батюшка уже доиграл свою партию, – сказала она.
– Какой антипатичный! – промолвил Борис,поглядывая искоса наудалявшегося противника. – Кто это такой?
– Граф Раньери.
Смутное воспоминание шевельнулось при этом имени в уме Бориса.
– В нем что-то неприятное, – продолжала молодая девушка, – но сердце у него доброе.
– Ради Бога, не заступайтесь за него, или я его возненавижу еще больше.
Она поняла значение этого слова и улыбнулась, а он сознавал за собой право его сказать. Между ними было уже столько общего, что они отвечали за чувства друг друга. Отыскав глазами отца, она подошла к нему, а Бобров сел около дверей, чтоб увидать ее еще хоть на минуту. Покидая гостиную, Марья Николаевна остановилась пред ним и познакомила его с отцом, во имя Бернарден де-Сен-Пьерра. Громов пригласил молодого человека на следующий день к обеду.
Вернувшись домой, Бобров долго ходил по своей комнате, не замечая, что раненая его нога требует отдыха, и повторяя вполголоса: «Храбрецы должны найти место повсюду», или другое слово, слышанное им в продолжение вечера. От времени до времени он останавливался, закрывал глаза, чтоб окружавшие предметы не отвлекли его внимания, и старался воссоздать в своем воображении образ милой девушки. Он любил в первый раз, и чувство охватило его внезапно и всецело.
Небо уже бледнело, когда он разделся и лег. В полудремоте ему все мерещилась освещенная комната и девушка в голубом платье, нотолпа их разъединила. Пока он напрягал напрасно все усилия, чтобы подойти к красавице, она очутилась внезапно около него. Тогда он обвил рукой ее стан, какая-то неведомая сила подняла ихнад землей, и они помчались к небу, все выше и выше, тесно прижимаясь друг к другу. У Бориса замирало сердце от блаженства и от быстроты движения, но вдруг все закружилось около него, он упал стремглав и открыл глаза. Ему стало жаль своего сна: было так хорошо, когда они утопали вместе в бесконечном пространстве! Но хорошо было и на вечере, хорошо будет и завтра. Нет, даже не завтра, а сегодня: первые лучи летнего солнца уже заглядывали в его комнату, он посмотрел на часы, расчел, сколько раз до той минуты, когда он войдет в дом Громовых, стрелка пробежит около циферблата, произнес вслух: «Cе sangs’esté couléver sépourlapatrie!», и заснул опять, наэтот раз ему показалось, что она сидит на высокой горе; местоположение напоминало ему одинаково Золотой Клад и швейцарские ландшафты. Он стал пред ней на колени и сказал, что любит ее, она к нему наклонилась и прошептала слова, которых он уловить не мог, но угадал их значение. В эту минуту раздался наглый смех, и над его головой показалось ненавистное лицо старика с слащавою улыбкой. Борис бросился на него, схватил его руку и сжал ее с такою силой, что вскрикнул от боли и проснулся: правая его рука так стиснула левую, что под пальцами, судорожно сжатыми, образовалось синее пятно. «Проклятый старик!» -промолвил Борис. Кровь прихлынула ему к лицу, он вскочил с постели и открыл окно, чтоб успокоиться и подышать свежим воздухом.
В этот день он встретился с Марьей Николаевной ужена короткой ноге и стал скоро своим человеком у Громовых. Ни в чувстве дочери, ни в согласии отца он сомневаться не мог и, не раздумывая долго, написал родителям, что желает жениться и просит на то их позволения и благословения.
Дело было в начале сентября. Полк Бобровых стоял в Царском Селе, где Громовы жили на даче. В этот день готовился блестящий праздник, на котором Борис знал, что встретит свою красавицу. Он одевался торопливо и надел уже трехугольную шляпу на свой напудренный парик, когда ему подали письмо. До тех пор он был уверен в родительском согласии, но при виде почерка отца у него потемнело в глазах. Он сорвал печать, прочел и бросился на шею брата. В эту минуту Герасим доложил, что коляска готова.
– Какой ты славный, Герасимушка! – крикнул Борис и, обняв дядьку, который посмотрел на него в недоумении, быстро спустился слестницы.
Бобровы подъехали одни из первых к ограде парка; еще немногие бродили по песчаным его дорогам. Борис пошел в отдаленную аллею и сел на скамейке, около беседки. «Мы так не разойдемся, – думал он, – она мне говорила, что любит особенно эту аллею и будет гулять здесь сегодня. Она скоро придет, а я увижу ее издали, пойду к ней навстречу и скажу, как я ее люблю». Он приготовил заранее свою речь, повторил ее несколько раз и все глядел вдаль, но аллея оставалась пуста, и время длилось бесконечно. Вдруг он нагнулся, поднял камешек, лежавший у его ног, и сказал себе мысленно: «Я начерчу ее имя на стене, и когда дойду до последней буквы, она придет». Борис стал, не торопясь, чертить ее имя, и, чтобы дать ей время подойти, выделывал отчетливо каждую букву. Когда имя было вырезано, он прочел его вслух: «Marie», и подумал опять: «Я ошибся в расчете, ей нельзя приехатьтак рано, надо к имени прибавить сегодняшнее число, и, когда я все допишу, она уже наверное придет, но я не оберну головы, пока не начерчу числа и месяца». Он принялся опять за дело, но, несмотря на свое твердое решение,повернул голову, и сердце его забилось под кружевным жабо, что-то розовое показалось у входа аллеи. Он глядел и говорил себе: «Это она: я пойду к ней навстречу и все ей скажу». Видение приближалось, он мог уже разглядеть знакомую, твердую поступь, fichuàlaMarie-Antoinette,скрещенную на груди, и chapeaubergère, однако не двигался с места. Обычная твердость его покинула, затверженная речь была забыта, и мысли его путались. «Я не сумею ничего ей сказать, – думал он, – я совсем поглупел. Надо однако идти к ней навстречу... Я пойду, лишь только она поравняется с этим деревом, которое выступает немного из ряда». Но молодая девушка прошла мимо дерева, она замедляла шаг по мере того как приближалась, как бы поджидая своего поклонника; Борис мог уже видеть каждую черту ее лица и даже маленькую родинку на правой щеке, но стоял неподвижно, словно прикованный к своему месту. Наконец красавица поравнялась с ним.
– Похоже, вы меня не узнаете, месье Бобров, – сказала она, не сомневаясь в том, что он давно ее узнал, - о чем же вы тогда думали?
Онпосмотрел на нее молча и указал ей надпись, сделанную им на стене. Марья Николаевна взглянула, покраснела и спросила:
– Почему вы выгравировали здесь это имя?
– Потому что это имя запечатлено в глубине моего сердца,– молвил он, опускаясь на колени и прижимая ее руки к своим губам. Она нагнулась к нему, поцеловала его в лоб и спросила, с трудом переводя дух:
– И навсегда, не так ли?
– Клянусь честью и Богом, – воскликнул он.
– Моя очередь,– промолвила Марья Николаевна. Она приподняла пальцем двойной ряд кружева, обшитый около ее рукава, и спустила до кисти руки браслет, который носила над локтем. По голубому бархату были вышиты мелким жемчугом слова: «Pourtoujours:  Boris» .
В эту минуту за зеленою стеной деревьев послышался голос:
– Говорят тебе, косая чучела, неси фонари в аллею, около беседки развешивать.
Марья Николаевна отбросилась быстро назад и, повернувшись на высоких каблуках, пошла обратно по аллее. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь густую листву, пестрым узором падали на ее розовый шлейф. Борис встал ипроводил ее глазами. В избытке счастия он хотел плакать, смеяться, обнять кого-нибудь. Вдали загремел марш, возбуждавший мужество наших воинов пред штурмом Измаила, и он опьянел окончательно от этих звуков. Ему показалось, что в эту минуту он мог бы один овладеть Измаилом, что никто не одолеет его силы, что все ему подвластно: для него играет музыка, бьют фонтаны и будут вечером гореть огни; ему принадлежит Царское Село, Петербург и вся вселенная; глядя на него, ликуют золотые облачка, бегущие по небу: он владыка всему.
– Позвольте, барин, – молвил вдруг кто-то. Он обернулся; за ним стоял косой малый, державший на плече длинную жердь, к которой были привешены разноцветные фонари. Борис поглядел на него с удивлением, не расслыхал его слов, сказал ему за что-то спасибо, и вынул из кошелька рубль, который положил ему в руку. Косой рассудил, что барин не в своем уме и опустил деньги в карман, примолвив с радостною улыбкой:
– Дай вам Бог много лет здравствовать.
Бобров, не видя ничего около себя и не чувствуя земли под ногами, пошел скорым шагом по аллее, за которою скрылась Марья Николаевна. Вдруг он на кого-то наткнулся и быстро отскочил, примолвив: «Извините!».
Пред ним стоял граф Раньери, который взглянул на него с ядовитою улыбкой и заговорил тихим, невозмутимым голосом:
– Кажется, что все, кроме меня, находят здесь сильные ощущения. Сейчас я встретил красавицу, глаза горят, щеки пылают, и видно, что сердце так и бьется... А вот теперь вы... Можно право подумать, что вы еще находитесь под впечатлением нежного свидания...
– Прошу вас не сообщать мне вперед ваших догадок на мой счет, – отвечал дерзко Борис, перебивая его, и удалился, не дожидаясь возражения.
«Этот отвратительный старик поклялся испортить лучшие дни моей жизни! – думал он.– Вот и тогда, в тот вечер, когда я ее видел в первый раз...».
Но сердце его было переполнено такою бесконечною радостью, и судьба сулила ему еще столько светлых впечатлений, чтовоспоминаниео неприятной встрече скоро изгладилось из его памяти. Чрез два дня весь Петербург ужерассказывал, что Громов сосватал свою дочь, а после Нового Года сыграли свадьбу. Не успели еще молодые отдохнуть от бесчисленных вечеров и обедов, данных в честь их, когда пришло из Золотого Клада письмо следующего содержания:
«Милостивый государь батюшка Борис Семенович, и милостивый государь батюшка Василий Семенович, – Осмелюсь сим вам доложить, что Господь нас посетил по нашим грехам: покойная родительница ваша, а наша благодетельница, Дарья Михайловна скончалась сего 27 числа, на третий день праздника. Родитель ваш, а наш благодетель очинно по ней убиваются и даже от жалости писать сами не могут, а приказали мне отписать к вам об этом гневе Божием. А почему оно случилось – ума не приложим. Всего покойница пролежали один денек и только на поясницу жаловались. Исповедать и приобщить по милости Божией успели, а похоронили их около паперти, как из церкви идти налево. Наказывает вам ваш родитель, а наш благодетель Семен Федорович, чтоб вы их не оставили в таком ихнем большом горе и отпросились бы их проведать. А я рабски вам кланяюсь, батюшка мой Борис Семенович и батюшка мой Василий Семенович, и целую ваши ручки.
Покорный ваш раб, конторщик Карп Андреев».
 
Через несколько дней после получения этого письма Борис с женой и братом сели в дорожную карету и покатили по столбовой.
 
VII.Семен Федорович.
 
Семену Федоровичу было тогда около шестидесяти лет. Смерть Дарьи Михайловны поразила самую задушевную его привязанность и разбила разом все элементы, составлявшие его жизнь. В первые дни своего вдовства он оплакивал исключительно жену, не мог допустить возможности тосковать о чем-нибудь ином и не сознавал никакого пробела в своей жизни, кроме пробела, образовавшегося ее смертью. Но мало-помалу к его грусти примешалось болезненное чувство одиночества и подавляющей скуки. О прежних забавах нечего было и думать: хоровыепесни не могли раздаваться там, где звучали еще так недавно заупокойные молитвы, и, кроме того, присутствие Дарьи Михайловны было для ее мужа необходимым дополнением всех домашних увеселений. Отказавшись от них, он чувствовал, что у него пропала почва под ногами, так как других занятийон не знал. Остаток жизни в этом слабом организме начинал уже чувствовать гнет однообразия, мертвенной тишины дома и пустоты больших комнат. Старик сознавал необходимость видеть около себя движение, человеческиелица, слышать человеческие голоса. По принятой привычке он вставал рано и после утреннего чая, побродив без цели по всем углам, постояв у каждого окна, посмотрев раз десять на медленную стрелку столовых часов, он спрашивал себя, куда ему теперь идти, что делать, и звал наконец своего камердинера.
– Как же ты думаешь насчет детей, Афонька,– спрашивал он, – ведь вот уже скоро месяц, как послали им письмо.
Афанасий объяснял, в двадцатый раз, что дороги, говорят, плохие, что Питер не рукой подать, и что, пожалуй, господам была какая задержка по службе.
Потом Семен Федорович ставил еще вопрос, на который Афанасий давал также не раз неизменный ответ:
– А когда же ты сон-то видел? Накануне того дня, как покойнице занемочь?
– Как есть накануне. Вижу я, что иду по гостиной и сидит какая-то женщина на большой софе. Вся она в белом, словно в саване, волосы у нее по плечам распущены, и бегают по ней мыши, по голове, по рукам, по ногам, так и снуют, проклятые. Я, как проснулся, говорю жене: это, говорю, не пред добром, как бы, мол, помилуй Бог, чего с барыней не случилось. А на другой день они и занемогли.
– Ну, а Матрешка когда сон видела?
– Дня за два пред тем. Я, тогда же, говорит, сказать хотела, да словно что замстило.
– Ты мне ее, Афонька, позови; пускай она мне сама про свой сон расскажет.
Скоро являлась Матрешка, и пускалась в длинный рассказ о своем сне, который украшала каждый раз новымиподробностями, прибавляя, что она их «в те поры» забыла. Отпустив ее, Семен Федорович шел посмотреть, как убраны комнаты, приготовленные для его сыновей, поправлял подушки на кроватях или передвигал, без малейшей надобности, кресла с одного места на другое.
Покончив с этим делом, он заглядывал в образную, гдемонашенки, выписанные из города, читали поочередно Псалтирь, и, положив несколько земных поклонов, принимался опять бродить по дому, с надеждой, что может к обеду приедет кто из соседей, или уходил в спальню, примыкавшую к образной. Он садился на диван, окидывал тоскливым взором все предметы, окружавшие его, и часто среди грустного раздумья засыпал под звук однообразного лепетанья, долетавшего до него.
В этой комнате, где старик прожил около тридцати лет с женой, все наводило на него грустные воспоминания, но все было ему дорого, все мило: давно полинявшая зеленая драпировка окон, кивот над кроватью, в глубоком алькове диван, на котором Дарья Михайловна отдыхала после обеда, на стене портрет короля Фридерика, и рядом с заржавленным ружьем вид Берлина, купленный во время Семилетнего похода, шкап с разными лакомствами, которые сообщали комнате пряный запах, и наконец горка, уставленная саксонскими чашками и куколками. У нескольких амуров и маркиз были отшиблены головы или руки и бесцеремонно приклеены сургучом.
Соседи, которых привлекала толпой веселая жизнь Золотого Клада, навещали лишь изредка старика. С ним было скучно, и посетители, приезжавшие обыкновенно к обеду, наедались по горло, выслушивали знакомый уже им перечень добродетелей Дарьи Михайловны, рассказы о чудесных снах дворовых пред ее кончиной, прощались с хозяином дома и отправлялись восвояси.
Недели за три до Дарьи Михайловны скончалась Татьяна Ивановна, и Иван Терентьевич разделял один уединение вдовца, которому приносил мало утешения, сидя пред ним в глубоком безмолвии. Иногда нахлебник лепетал вполголоса молитвы и при малейшем внезапном звуке вздрагивал, нервы его лица приходили в движение, глаза расширялись, и Семена Федоровича обдавало страхом. Но когда старик оставался один, воображение его не успокаивалось, а самые простые явления действовали на него болезненно. Раз тоска мучила его более обыкновенного; он остановился в зале и стал глядеть в окно. Наступавшие сумерки придавали синеватый отлив снегу,покрывавшему двор и крыши строений, на небе стояли неподвижно серые тучи, угрюмые вороны сидели, ежась, на ветках березы, росшей около ограды усадьбы. Было пусто и тихо на дворе и в доме, словно все вымерло кругом. Вдруг в соседней комнате скрипнула дверь, и сердце Семена Федоровича замерло от страха. Он хотел уйти, позвать Афанасья, но долго не решался ни двинуться с места, ни крикнуть: он боялся звука своих шагов, звука своего голоса...
Каждое утро он просыпался с надеждой, что «авось они сегодня подъедут», но когда Афанасий вбежал к нему с известием, что они действительно подъехали, Семен Федорович почувствовал, что колени его задрожали, и, добравшись с трудом до гостиной, он опустился в кресло. Сыновья вошли и стали пред ним на колени. Старик соединил в своих объятиях их наклоненные головы, приник к ним своею седою головой и заплакал как ребенок.
Марья Николаевна, опасаясь стеснить отца и сыновей в первую минуту их свидания, осталась в соседней комнате, где ожидала, чтобы муж ее позвал. Но рыдания, доходившие до нее, так отозвались на ее чутком организме, что она не вытерпела, вбежала в гостиную, опустилась также на колени около мужа и поцеловала исхудавшую, наморщенную руку свекра.
Он быстро поднял голову и произнес, заливаясь:
– Как!.. и она! родная ты моя!..
Молодая женщина обвила руками его шею и прижалась к его груди. Сердце оторопевшего старика, так давно лишенного любви, растаяло от ее ласки...
Между тем все засуетилось, заговорило, забегало в доме. Из погреба, кладовых и кухни носили в столовую вина, съестные припасы и дымившиеся блюда. В зале уже возвышались на столе, покрытом скатертью, икона и серебряная чаша для водосвятия, и дворовые сбегались поспешно из людских изб, чтобы взглянуть на молодую барыню.
 
VIII. Новая жизнь в Золотом кладе
 
Семен Федорович стал втягиваться потихоньку в жизнь под влиянием теплой семейной среды. О своей жене он вспоминал по-прежнему то и дело, но видно было, что его грусть оставляла с каждым днем более простора радостным впечатлениям. Невестка пришлась ему по сердцу с первой их встречи, и неделю спустя он не знал уже в ней души. Ее молодость и веселость действовали на него заразительно. Марья Николаевна, со своей стороны, привязалась к доброму старику; она к нему ласкалась, играла с ним как котенок, и потешала его всеми причудливыми выходками, которые хорошенькая женщина позволяет себе охотно, зная, что они ей к лицу и полюбятся одинаково старому и малому.
– Нечего заглядывать вдаль, – сказал Борис Семенович своей жене, – невозможно оставить батюшку одного, может, со временем мы его убедим жить зимой в Петербурге, а теперь поселимся здесь, благо нам хорошо.
На том и порешили. Он принял управление над имением и занялся немедленно устройством дома. Мастеровые многочисленной дворни, столяры, маляры и обойщики, отыскали залежавшиеся по разным углам принадлежности своих ремесл и принялись за дело. На отчищенных стенах появились фрески, исчезавшие под слоем копоти и грязи, диваны и кресла были обтянуты новою тканью, пузатые бюро заблестели под свежим лаком и медными насечками, почерневшие рамки семейных портретов были приведены в порядок, а в гостиную перенесены растения из теплиц. СеменФедорович следил с возраставшим удовольствием за преобразованием своего дома и повторял не раз, что как бы покойница теперь им полюбовалась. Однако он объявил сыну, со слезами на глазах, что спальня должна оставаться в своем прежнем виде.
Воспитанник Корде принял не без страха роль помещика, и пытался насколько возможно согласовать ее со своими понятиями. Он приглядывался внимательно к незнакомому для него хозяйственному механизму, являлся ежедневно на полевые работы, отдал крестьянам приказ обращаться к нему лично за своими надобностями и, к великому скандалу старой экономки Федосьи, уничтожил ежегодный сбор талек, холста, ягод и грибов, взимаемый с баб. Федосья не вспомнила себя от ужаса, решила, что настали последние времена, и явилась к барину.
– Воля ваша, Борис Семенович, – сказала она, – а я словно в уме помутилась; как же это с баб-то ничего не собирать?
– Да разве у вас дворовых-то мало, Федосья?
– Кто же говорит: мало? Нечего Господа гневить, да сбора-то с них не ахти мне! Дай Бог, чтобы на все продовольство хватило, а уж мы ни ягодки, ни аршинчика холста в город не поставим. Что ж! Уж значит надо совсем решиться?
– Бог милостив, авось не решимся.
– Разумеется, на все милость Божия, а уж только мы стыда не оберемся. Станем, как мелкопоместные какие, десяточками считать свои тальки и холсты, а наши бабы гуляй! Вы думаете, теперь об вас по всему околотку не протрубят?
Действительно протрубили. Соседи-помещики видели в нововведении Боброва личную себе обиду. Все закричали в один голос, что будь губернатор не мямля, он бы об этом деле правительству донес, что Бобров человек опасный, что он набрался за границей самых бунтовских понятий, и что плохо, пожалуй, придется, если дадут ему волю.
– Он думает нас удивить, – говорил один из самых недовольных, – а нам очень нужно! Да хоть барщину, пожалуй, отмени! Борис Семенович воображает, что он важная птица, точно мы и в самом деле хуже его!
– Вольному воля, – отозвалась его жена, – он у себя сбор отменил, а я вот лишними тальками своих баб обложу, чтоб они не очень тараторили об Бобровых-то порядках.
Марья Николаевна не скучала в деревне. Медовый месяц хорош везде, и, кроме того, не было недостатка в занятиях. Щегольская отделка дома возбуждала в ней детскую радость, обыск кладовых, где отыскивалась то и дело какая-нибудь редкость, привезенные из Петербурга книги, которые надо было расставлять в шкапах, и, наконец, прогулки, сперва в санях, потом пешком или в старых дрожках, приобретенных Семеном Федоровичемвскоре после его свадьбы. Постепенные проявления весны приводили в восторг горожанку, родившуюся в Петербурге и не знавшую ничего, кроме его окрестностей. Волнение, шум, шелест просыпавшейся природы, которая запевала всеми своими голосами, сильно действовали на еечуткиенервы. В какую пошлость облекалась для нее чопорность петербургских парков, когда молодая женщина вспоминала о ней среди простора лугов и полей, среди лесов, разросшихся причудливо на вольной воле! Синеватый снег еще лежал во глубине оврагов, голые ветви дуба не покрывались еще мелким листом, но береза уже облеклась в свою пахучую ризу, нежная травка уже выглядывала из-под сухого хвороста, трещавшего под ногами пешеходов; между широкими листьями ландыша возвышались стебельки, покрытые бледно-зеленоватыми шариками; раздавалась пронзительная песнь жаворонков, грачи и дикие утки носились стаями в синем небе, у корней деревьев шевелились жуки под темными сморщенными осенними листьями, неутомимые труженики-муравьи суетились над своею хлопотливою работой, и ликовала, копошилась, трепетала вездежизнь.
Не скучал и Василий, а наоборот отдыхал физически и нравственно в родимом гнезде, где прожил всего одну неделю с тех пор, как покинул его еще в детстве. Он любил отыскивать места,напоминавшие ему какое-нибудь событиеиз прошлого, и предпринимал долгие прогулки, то один, то с Герасимом, который дополнял своими рассказами пробелы смутных его воспоминаний.
Раз в жаркий день первой половины мая он взял ружье и ушел из дома ранним утром. Охота была неудачна; на возвратном пути он сбился с дороги и пробирался тропинкой леса, часто приостанавливаясь, оглядываясь и стараясь припомнить.
«Куда ведет эта дорожка? – думал он. – Я очень помню этот камень в овраге: здесь похоронен утопленник, и Герасим рассказывал, что по вечерам все обходят это место. А вот и старый дуб, на котором рябая Домна видела лешего. Но куда ж ведет эта дорожка?».
Он очутился наконец на опушке леса и остановился. В нескольких шагах от него блестел под солнечными лучами пруд, пересеченный плотиной, обсаженный старыми ветлами. Обширное семейство красноносых гусей важно плавало по воде. На противоположном берегу знакомая усадьба отделялась от темной сосновой рощи. Смутные воспоминания Василья облеклись мгновенно в отчетливые образы: 
– Сосновка! – промолвил он и ускорил шаг.
В старые годы Бобровы хаживали часто в Сосновку со своим дядькой. После кончины старушки-помещицы в год рождения Василья имение перешло к отдаленному ее родственнику, который никогда в него не заглядывал. Мальчики бегали по запущенному саду и просили иногда, чтоб отворили дом, в котором скрывалось для них что-то таинственное. Управляющий прерывал беседу с Герасимом и, сбегав за связкой ключей, отпирал парадную дверь, открывал шествие и вынимал кое-где внутренние ставни, чтоб осветить комнаты. В них пахло сыростью; шаги посетителей подымали густую пыль, которая клубилась, образуя косой столб на солнечном луче, ворвавшемся сквозь деревья, росшие пред окнами; полинявшая мебель стояла около стен, и грустно выглядывали старые портреты из своих потускневших рам.
Василий прошел плотиной и, сопровождаемый гоготаньем испуганных гусей, поднялся на гору. Ребятишки, игравшие в бабки около ограды усадьбы, разбежались, лишь только его увидали, и трехлетний мальчуган, отставший от товарищей, отчаянно заорал,  как будто его покидали на необитаемом острове. Среди двора толпились люди, и шла суматоха, необычная в безмолвной Сосновке. Но лишь только барин показался в воротах, все остановились, голоса замолкли, и незнакомый человек, подошед к Боброву, спросил, снимая почтительно шапку, что ему угодно?
– Жив ли управляющий Онисим Степанов? – спросил Василий.
– Уж давно помер-с. Теперь я здесь управляющий. Меня граф изволил прислать из Питера дом приготовить к ихнему приезду.
– Какой граф?
– Здешний помещик-с, граф Иван Данилович Раньеров.
– Ах! и в самом деле! – воскликнул Василий. Встречая в Петербурге графа Раньери, он говорил себе не раз, что это имя звучит в его ушах чем-то знакомым.
– Стало, граф приедет сюда на лето? – спросил он.
– Точно так-с. Их сиятельство не любят деревни... все не то, что питерское житье, но так как продается Малиновка, смежное с вами имение, и они думают ее купить, то по этому самому делу сами сюда пожалуют.
– А скажи, любезный, скоро ты его ждешь?
– Надо полагать, что скоро-с. В доме поправок мало: строениепрочное, только внутри отделка, да садом надо заняться. Их сиятельство любят, чтобы все было во вкусе: я сюда архитектора привез и драпировщика...
Василий прошел в сад, где уже работали усердно заступы, отыскивая заросшие дорожки, и кое-где возвышались кучи речного песку с воткнутыми в них лопатами. Он узнал, улыбаясь, дерево, на которое ему казалось во время оно, что очень удобно было бы влезть, но Герасим останавливал его постоянно, напоминая ему, что он барин, а не дворовый мальчик. Заглянув в широкие аллеи, по которым не вездебыло легко пробраться, он спустился с горы и направился домой.
«Борис недолюбливает, кажется, графа, – думал он, измеряя скорыми шагами лесную тропинку, – но ведь нам, как говорится, не детей с ним крестить, а он человек очень умный и очень приятный, в деревне просто клад».
 
*  Русский Вестник. 1880. Т. 146. № 3 (март). С. 47-106).
 
Подготовка текста и публикация М.А. Бирюковой

Т. Толычева (Екатерина Новосильцева)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"