На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Библиотека  

Версия для печати

Военные будни

академика Никиты Ильича Толстого (1923-1996)

В 2013 году (15 апреля) исполнилось 90 лет со дня рождения академика Никиты Ильича Толстого.

Крупный славист, учёный-патриот на протяжении всей своей исследовательской деятельности он стремился раскрыть и донести до современников духовное богатство Славянского мира, языков и культур, воспитать в  своих учениках любовь и уважение к славянству, правомерно настаивал на широком распространении знаний о братьях-славянах в среде российской общественности, на изучении славянских языков  в отечественной высшей школе. Творческая энергия его была неиссякаемая; широчайшая эрудиция, внутренняя культура, неотразимое  обаяние, желание передать свои знания молодому поколению, доброжелательность и требовательность в работе, неустанный научный поиск, систематический труд  («я не привык  к кипучей — сумасшедшей работе — я привык работать планомерно, спокойно», — признавался учёный), пунктуальность и придирчивость столь необходимая в учёных занятиях, наблюдательность и зоркость, «живой и бойкий русский ум», натура своеобычная — богатая, красивая, утончённая, благородная… — таким живёт в памяти Учитель.

13-16 мая в Ясной Поляне прошла Международная конференция — 17 Толстовские чтения «Ethnolinguistica Slavica»,  17 мая открылась выставка «Из Сербии в Россию», рассказывающая о жизненном и творческом пути Толстого. Позже она  была перемещена в Москву, где под названием «Никита Ильич Толстой — гимназист, солдат, академик» экспонировалась в Толстовском центре Литературного музея Л. Н. Толстого. А 10 декабря в Вене предстоит еще одна конференция памяти академика Н. И. Толстого.  К юбилею Н. И. Толстого Институт славяноведения РАН подготовил фестшрифт «Ethnolinguistica Slavica» (М., Индрик. 2013),  кроме того, были изданы 27 писем с фронта, которые красноармеец Н. И. Толстой  посылал своей тётке Анне Ильиничне Толстой-Поповой в Москву. Причём художник нашёл замечательное полиграфическое решение: факсимиле писем воспроизведены на плотных сложенных втрое-вчетверо листах бумаги — так выглядели фронтовые письма, наряду с треугольниками — (на обороте напечатан текст оригинала), отдельно каждое письмо со штемпелем «Просмотрено Военной Цензурой», вся стопка писем перевязана бечёвкой — вот такое оригинальное издание военных «эпистол», раритет.

Н. И. Толстой родился в сербском городке Вршац (после революции его родители оказались за пределами России), позже семья переехала в Белград, где он и закончил Русско-сербскую гимназию. В 1942-м Толстые перебрались в  городок Новый Бечей. Тут уже потянулись напряженные военные будни. Семья, как могла, помогала Сопротивлению. Выбор был прост — власть преходяща, Россия вечна.

По приходе советских войск в Новый Бечей, Толстой, как свидетельствует выданная командиром воинской части справка, «при форсировании… р. Тисса под сильным артиллерийским и миномётным огнём немецко-венгерских войск оказывал помощь раненым советским бойцам и офицерам. Принимал самое активное участие в организации палат для них, собирая у населения постельные принадлежности и продукты для них, и сам сутками работал санитаром-носильщиком. Раненые бойцы и офицеры выражают ему самую искреннюю благодарность». Из Нового Бечея Толстой ушёл с Красной Армией как «в неё входящий боец».

И вот уже отсюда с Западного фронта полетели в далёкую, не известную, но родную молодому бойцу Москву письма. Письма эти суть свидетели времени, свидетели живой натуры будущего учёного, его характера и мировоззрения, его вкусов и интересов, стремлений и желаний. Это летопись, пусть и недолгая (письма охватывают период с марта по август 1945 г.) жизни его души, размышлений и чувств, переживаний, впечатлений, ощущений. Читая их, невольно ловишь себя на мысли — да ведь Никита Ильич настоящим поэтом был, во всяком случае,  в красоте, иногда и изысканности слога ему не откажешь, а как он знал и понимал русскую поэзию, в письмах он довольно часто цитирует стихи, есть там и чудные зарисовки природы и симпатичные жанровые сценки и, конечно же, серьезные раздумья о судьбе человеческой, о жизни и ее смысле…Эта философская и поэтическая наклонность натуры вполне проявится и в дальнейших его научных изысканиях: Толстой станет настоящим знатоком славянской духовной культуры, языков, фольклора, народных верований, обрядов, песен… Он  придаст новый мощный импульс удивительной ветви отечественной славистики — этнолингвистике (едва обозначившейся в межвоенный период), дисциплине «на стыке» лингвистики и этнографии, станет разыскателем этногенеза славян, а поиск свой начнёт в таинственном архаичном  Полесье в Белой Руси, которая распахнёт перед пытливым умом свои духовные кладовые… Результатом этих многолетних исследований станет фундаментальный, исключительный словарь «Славянские древности» (в 5-ти тт. М.,1995-2012) — первый в славистике опыт энциклопедического словаря традиционной и духовной культуры всех славянских народов, который имеет не только специальное научное значение, но и является увлекательнейшим чтением для широкого круга читателей.

Фронтовые письма Толстого, впрочем, как и письма любого человека, совершенно уникальны, они раскрывают   новые, пожалуй, неожиданные  грани его богатой личности, сокровенные уголки души, что понятно — ведь писал он своей  родной тётке, которую, правда, до приезда в Россию (СССР) никогда не видел, но уже знал, знал благодаря этой самой удивительно искренней, открытой, какой-то задушевной   переписке. Нет в его письмах  отчаяния, и хотя иногда сквозит грусть — фронтовые «эпистолы» достаточно оптимистичны, в них светится надежда на будущее, в них часто проскальзывает юмор на общем серьёзном фоне, они, скорее, лиричны, там нет описаний боевых операций (не полагалось писать), это рассказы о военных буднях, о жизни, нежели о смерти…

«Не знаю почему, — писал он, — но здесь на фронте особенно сильно чувствуется природа и жизнь. Никто никогда не думает о смерти, чувство жизни и желание жизни побеждает всё. Даже смерть покоряется этому чувству — этим и силён человек. <…> …впрочем, я никогда не боялся смерти. Хотя я также думаю о жизни, о жизни счастливой — творческой. Если останусь живой, то за это время моего пребывания на фронте накопится немало жизненной энергии для будущего. Хотя всё это будущее в области мечтаний. Фронтовик говорит: “Прожил день и хорошо”» (письмо из Венгрии от 24.03.45).  В том же письме, мягко укоряя тетку за продолжительное молчание, он замечает: «… а  без письма и совсем тоска заедает, И никак порой не поймёшь, когда она к тебе приходит, эта тоска — неожиданно и беспричинно станет как-то грустно и не по себе. И в такое время письмецо — лучшее лекарство: прочтешь раз, потом ещё раз, потом положишь письмо в карман, уйдёшь куда-нибудь в сторону и наедине в третий раз прочтёшь. А потом в сумку положишь и ещё несколько раз читаешь через неделю-две. Так приятно и посмотреть на круглую печать: “Москва”, есть в ней  что-то таинственное и влекущее  к себе. <…> Вот сижу и выдумываю всякую чепуху, напр.:

Жду письма, на фронтовом блокноте

Будет праздником отмечен день, когда

Получив письмо, на обороте

Я увижу круглый штамп: “Москва”.

 

<…>  Посылай хоть открытки, да почаще… Возьми для себя лишнюю нагрузку для фронта: раз в неделю племяннику письмо в действующую  армию. А племянник твой, получая еженедельную зарядку — будет молодцом, настоящим гвардейцем: крепче будет держать автомат в руке.

 Весна… пришла к нам сразу и как бы неожиданно. Вместо серого неба, как грязная солдатская шинель, теперь над нами светлая “голубень”… ясное весеннее небо. И мой лучший друг Серёжа Артюхин всегда говорит мне, что такой голубой цвет он видел только в глазах своей любимой девушки. А у меня, конечно, девушки нет — написать лирического письма некому; вот и пишу я и сыплю тебе эту неуклюжую лирику…  <…>Теперь мы пошли вперёд: снова по дорогам войны валяются разбитые фрицовские танки, убитые лошади, тачанки, автомашины, брошенные орудия, пулемёты.  И на весенней талой земле валяются всюду немцы в зелёных шинелях. И душа радостна и спокойна от этого “весеннего сева”, всё равно на будущий год на этих полях не вырастут новые “фрицы”. Вспоминаются слова поэта:

И так сладко рядить победу,

Словно девушку, в жемчуга,

Проходя по дымному следу

Отступающего врага.

<…> ».

И письмом раньше все та же просьба о весточках из России и рассказ нехитрый, но и с оттенками юмора, о буднях войны.

«Дорогая тётя Аня, если бы ты знала, какая радость здесь на фронте получить письмо с Родины и какое событие для бойца это письмо. Обыкновенно парень, получив письмо, ходит целый день с ним в руках и читает всем своим товарищам. И все ребята получают письма… и так обидно и горько, когда ребята кругом с письмами стоят, жадно глотают дорогие строки, а тебе ничего нет. Одиноко тогда на душе: сразу и дом свой вспомнишь, и забор облезлый, и собака своя припомнится — длинноухая с куцым хвостом. Итак, дорогая тётя Аня, пиши, пожалуйста, мне почаще…

Ты ведь живешь в столице, там сейчас войны нет; жизнь, наверное, бьёт ключом. Здесь на фронте, когда читаешь на последней странице “Правды” только название кинофильмов, пьес, драм, и то как-то сердце радуется. Думаешь тогда, что в мире существует не одна только земля, изрытая снарядами, не одни только мокрые окопы да сгорелые хаты, где-то там в МХТ ставят “Анну Каренину”, а быть может, и тебе выпадет счастье побывать в “Художественном”. Всё это напоминает о лучшей жизни на Родине, а здесь в чужой стране, скучно. Впрочем, быть может, я напрасно сгущаю краски, во всей нашей фронтовой жизни есть свои неотъемлемые положительные черты и свои радости. Я уверен, что я нигде бы так тепло и радостно не встретил 27-ую годовщину РККА, как я встретил её здесь на фронте. Всё, и речь нашего начальника, и здравицы, хоровые песни ребят, отдельные выступления бойцов и охриплый телефон и даже мои дилетантские стихи оказались к месту. И я ещё раз почувствовал себя в большой дружной красноармейской семье. Твою открытку я читал товарищам, они все вместе со мной радовались тому, что я разыскал тебя, они шлют тебе привет и просят тебя написать что-нибудь о сегодняшней Москве. Почти все они в армии ещё с 1941 года.

Так хочется получать письма с Родины и так трудно писать на Родину. Причина к этому та, что жизнь наша красноармейская очень однообразна и если и бывают более крупные события, то почти все они военного характера — сама понимаешь, об этом писать нельзя…

Хочу написать ещё о том большом патриотическом и героическом подъёме, который сейчас  у нас в Армии. Солдаты неохотно отходят на отдых, стремясь остаться на передовой, пройти вперёд. Все с нетерпением ждут нового решительного наступления: каждому хочется сейчас приблизить час окончания войны.

По вечерам ребята собираются все вместе, и я читаю им вслух газеты… Иногда добываю центральные — “Правду”,  “Известия”, журналы. Конечно, приходится как следует побегать… Но я со своей стороны не жалею труда, пота и своих длинных ног. Так я познакомился почти со всеми подразделениями дивизии: и в клубе меня знают, и в дивиз. редакции, и на Дот-е, и в сан-бате, и в авто-роте, и даже в хоз-взводе. Так и говорят всегда мне: “Ох, здравствуйте, Лев Николаевич” — это подсмеиваются, конечно, что мол прадед умница был, а ты балбес. <…> Фотокарточку постараюсь прислать: хотя здесь на фронте сфотографироваться очень трудно. Если пришлю, не пугайся! Мой рост — почти два метра» (9 марта 1945 г.). Так писал Никита Ильич, ведь они с теткой никогда не виделись, а долгожданная встреча произойдет только в 1945-м, после войны, когда семья Толстых, одних из первых репатриантов, возвратиться в своё Отечество. Тем удивительнее эта доверительная, нежная, искренняя, такая простая и добрая тональность  писем, будто пишет он старинному товарищу.

Из письма конца марта 1945 г. Венгрия: «…сижу сейчас  в роскошной квартире одного сбежавшего фашиста. Кругом меня наповалку спят ребята на кожаных креслах и персидских коврах. На стене самодовольно улыбается портрет жирного усатого хозяина. Не знаю, улыбнулся ли [бы] он так, если бы сейчас увидел свою квартиру с новыми хозяевами. А “новые хозяева”, усталые от длинного и утомительного пути, спят русским богатырским сном. <…> Наши танкисты поработали хорошо, город был занят стремительным натиском наших частей — даже электростанция работает… Рядом со мной стоит радиоприёмник — только что нам салютовала Москва. Далеко где-то там у тебя гремят двадцать артиллерийских залпов и возвещают всем москвичам весть о новой и славной победе. И приятно мне сейчас подумать, что ты там, а я здесь слушаем один и тот же басовый голос московских орудий… И приятно вспомнить все события за последнюю неделю наступления… Вот ведут длинную колонну пленных фрицев и мадьяр. Ободранные, небритые, с опущенными головами… А навстречу им мчатся наши танки “тридцатьчетвёрки” — танкисты весёлые, загорелые, сидят на броне, поют песни, и один из них, молодой, русый, с танкистским шлемом на затылке, кричит навстречу “фрицам”: “Ну, счастливый путь в Москву”. А Москва, загадочная “Московия”, для местных жителей — далёкая, грозная, карающая. Я уже немного научился венгерскому языку… Поражает больше всего закоренелость, консервативность… здешней жизни… Заходишь к ним в хату (к мадьярам) и кажется, что сейчас к тебе выйдет пёстрый гусар времён Франца-Иосифа или Марии-Терезии. И если он не выйдет — то его портрет обязательно будет висеть на стене, над широкой дубовой двуспальной кроватью старинного образца. А он сам — гусар Франца-Иосифа — 80-летний старик — будет сидеть на маленькой скамеечке у двери и курить свою метровую трубку с железным клапаном… А на полях тихая радостная весна. Трава зеленеет, распускаются первые почки на деревьях. Скоро в фруктовых садах зацветут яблони — их здесь очень много. Тёплый ветер нежно ласкает и треплет потёртую и видавшую виды шинель, наброшенную внакидку. А солнце, обманчивое солнце, так и влечёт тебя к тому, чтобы лечь на траву погреться.

Впрочем, вспомнил про свою шинель. Она мне досталась по наследству от солдата, который ушёл из нашего подразделения. Хоть она и была уже прилично изодрана, всё же я считал за счастие получить шинель по росту, ибо ни на каком складе шинели моего роста не оказалось. А сейчас я потерял её вместе со всем другим моим барахлом… Что ж так всегда бывает, когда торопишься вперёд. Часто на сбор до выезда дают 3 минуты, вот и уложись. Хорошо, что дело идёт к лету — в гимнастёрке с фуфайкой проживу неплохо. А с другой стороны, облегчение: лишних вещей нет. Остался только автомат да сумка полевая. А в сумке только лишь стерильный пакет, тетрадь моя “лирический дневник” да маленькая целлулоидная собачка “Бонза”. Эта “Бонза” — мой амулет и счастие, и вместе с тем мои единственные “трофеи” — я её взял в одной усадьбе…».

Красноармеец Толстой участвовал в Будапештской и Венской операциях, имел медали за взятие Будапешта и Вены. Из письма от 5 апреля 1945 г.(Австрия): «Сейчас здесь идут жестокие  бои, хотя и враг всё время пятится назад. Нас же ведёт вперёд небывалое воодушевление и воля к скорейшей победе, а она, конечно, не за горами.  …разыгрывается новая великая битва, с небывалым ещё до сих пор накоплением техники и войск. Приятно себя чувствовать маленьким, крохотным винтиком в одном едином целом огромной советской военной машины. Мне уже выдали благодарность за отличные боевые успехи при овладении гор. Будапештом. Теперь хотелось бы побывать ещё и в Вене. <…>  …перед нами стоит Германия на коленях. Забавляет также обилие белых флагов — …немцы сдаются на милость победителя. Красная Армия идёт неудержимо… <…> Вспоминаю, как Маяковский ещё в 1914 году в стихах “Война объявлена” писал: “Постойте, шашки о шёлк кокоток/ Вытрем, вытрем на бульварах Вены!” — страшно даже, насколько актуальны сегодня эти слова. Что не удалось России 20 лет назад, то сегодня осуществляется. Да, действительно, мы будем в Вене».

Почти в каждом письме обращает на себя внимание зрелость и взвешенность, мудрость суждений, а ведь писал 21-летний молодой человек. Безусловно, жизненные испытания делали свое дело, опыт набирался быстрее и глубже, чем при благополучном житье-бытье, но и культура, впитанная в семье, воспитание и образование, хотя за плечами была лишь гимназия, тоже давали о себе знать. И ещё одно, пожалуй, злободневное замечание: в письмах отражена безукоризненная грамотность. Верно, Никита Ильич удивился бы такой нашей оценке — а как же может быть иначе? К счастью, не дожил он до “эпохи” устрашающей неграмотности нашей молодежи, если даже студенты гуманитарных факультетов Московского университета допускают в проверочных диктантах запредельное количество ошибок, если не изменяет память, — до 20-ти на странице; до погрома школьного и вузовского образования, до изничтожения Академии наук, в Институте славяноведения и балканистики которой он служил с середины 50-х гг., действительным членом которой состоял с 1987 г., был членом Президиума РАН.

Практически все письма — это размышления о жизни, её  превратностях, весьма примечательно  философское, почти афористичное, суждение о смысле жизни: « <…> А жизнь это творчество — я понимаю, что только тогда и стоит жить, когда чувствуешь, что ты что-то создаёшь, творишь: растёшь  сам и видишь, что вместе с тобой создаётся что-то ещё — в сущности тот же ты, только вылитый в материальный облик.  <…>» (Фронт 27 апреля 1945); человек, так мыслящий — безусловно, по натуре своей созидатель, делатель на ниве дольней. Или в другом письме (7  июля 1945 г., Австрия): «В жизни ничего не даётся без труда — эту истину я хорошо усвоил: поэтому я не завидую счастливчикам, быстро выплывающим на поверхность, в большинстве случаев они как пробки и по уму и по содержанию. <…> Нужно быть проще, подходить к жизни вплотную, самому вариться в жизненном соку. А потом иногда подняться на вершину — осмотреть все твое жизненное болото свысока — это, конечно, нелегко бывает иногда — трудный путь! Хотя вообще терпеть не могу лёгких путей! <…> Никак не считаю себя “великим” — об этом и речи нет! — но стремиться приобрести некоторые духовные ценности — должен каждый. И каждый должен стараться что-то дать от себя».

.Фронт. Конец апреля 45 г. : «… пишу сейчас уже из Австрии. Мы быстро и стремительно продвигаемся вперёд. Никому больше не хочется останавливаться: солдат, почуяв близкость полной и окончательной победы — гонится за ней, как охотник за оленем, увидевший рядом с собой ветвистые рога. И как сладок, как упоителен напиток победы — легче пьёшь полной грудью свежий, горный, весенний воздух и радуешься приветливой и бирюзовой последней военной весне. А весна выдалась на редкость тёплая, — цветистая, нарядная альпийская весна. И снова чувствуется вся радость и вся сила нашей жизни: рядом с разрушенным домом у разбитой ограды цветут яблони — белые — пушистые — как символ непобедимости природы, как невесты радостной весны. А неподалёку от разбитого дома на зелёном лужке, развалившись на сочной свежей траве, отдыхают красноармейцы. Они поют песню о своей далёкой Родине, о Москве. И какой-то особенный проникновенный смысл получают слова песни.

День придёт и разгонит тучи,

Над страною весна расцветёт.

И вернусь я в свой город могучий,

Где любимый, где нежный живёт.

Я увижу родные лица,

Расскажу, как вдали тосковал.

Дорогая моя столица,

Золотая моя Москва.

 

Ты, наверное, слышала уже эту песню. А если нет, то, быть может, — если даст Бог, я тебе её сам спою».

Были в его характере непосредственность, некий задор, будто озорство, но не безоглядное, а полезное — к примеру, вот что писал он далее: «Пою я тоже неплохо и плясать умею, хотя и пляшу больше для смеха — тогда, когда загрустят ребята.  Вот как “туго” станет, так мой друг Васька берёт баян, а я откалываю номера. Тут даже и пессимист за живот хватается. Так что ты видишь, что и я бываю вроде “рыжего в цирке” — но как ты сама пишешь, “без рыжего не обойтись”».

В целом ряде писем из Австрии, уже по окончании войны (в Действующей армии Толстой в должности рядового состоял на службе до 29 августа 1945 г.) он говорит о своём неуёмном стремлении к  учёбе. «Дело в том, что меня мучит желание учиться, что сейчас невозможно — нужно ещё много и много служить в армии. Итак, перемалываю свою солдатчину — приучаю себя к той мысли, что служить мне “как медному котелку”. Есть большая разница между службой во время войны и в мирное время. Во время войны есть одно сознание, которое сильнее всех других понятий, — это сознание того, что ты грудью стоишь за Родину. А сейчас кажется, что я мог бы послужить Родине не только тем, что стою на посту и занимаюсь строевой подготовкой, но ещё чем-то большим. Хочется, конечно, учиться — ведь я с 1941 года не сидел за книгой» (после 19 мая 1945). 1 июня 1945 года: «<…> Исполнилось уже 4 года с тех пор, как я бросил учиться, а это немалый срок. Учиться мне хочется очень — взять книгу в руки или поработать над какой-нибудь темой, написать что-либо… В голове много мыслей, рассуждений — о поэзии, о литературе, а высказать их некому.  <…> … так нужно до конца окунуться в солдатчину, и если после этого ещё останутся “мечты”  и  “размышления”, значит их не искоренить». В гимназии, как вспоминал Толстой, он учился легко и просто,  «учение меня никогда не обременяло, а скорей интересовало-увлекало».

Интересны и его мысли о русской поэзии, а некоторые суждения лишь подтверждает хорошо известный факт, что  русские в зарубежье внимательно следили за происходящим в России, как будто более обостренно воспринимали все, что происходило в далеком, горячо любимом Отечестве. Из письма 20 июня 1945 г.: «Люблю я очень и клюевского златокудрого ученика — это, говоря примитивно, “Байрон нашего времени”. Его стихи отличаются необыкновенной силой и свежестью. Так же как Пушкин начинал с “байронизма” и разочарованности и потом перешёл к оптимизму и настоящей “устойчивой” поэзии — так же и наши современные поэты должны будут многое взять у “последнего поэта деревни”. Тема о истоках современной поэзии — тема обширная и первостепенной важности… в своё время я долго занимался этим вопросом…  …меня удивляет полное отсутствие этого вопроса на страницах литературной прессы. <…> …не совсем удовлетворяет меня и доклад Тихонова (Лит. газета № 21)… Больше всего мне понравилась речь Бажова на прениях по докладу Тихонова (Лит. газета № 22)… <…> Прадед Лев Николаевич очень любил стихи Пушкина “Воспоминания”, он сам переживал  те же чувства, о которых писал поэт, и говорил даже, что на его месте он бы заменил в последней строке “Но слов печальных не смываю” строкой “Но слов постыдных не смываю”. <…> Вот так же и думаю о литературе, отрывками — то вспомню строки Блока, то Брюсова, то перенесусь в древность к Цицерону даже (куда черт не занесет)… После неудачи футуризма — “прыжка в будущее” — начался новый поворот к классицизму, к старым КЛАССИКАМ русской литературы. Тогда на фоне русской поэзии вновь появилась фигура Пушкина. Возврат к Пушкину — большой шаг вперёд — но стоит ли на этом останавливаться. Быть может, нужно обратить внимание и на послепушкинский период — наконец, призадуматься над последней плеядой поэтов периода Великой Войны и Революции — у них было много ошибок, но были и большие цели. Неужели они ничего нам не могут дать? Могут, конечно, и Брюсов, и Блок, и Гумилёв, и Ахматова, и неоклассики (Мандельштам), и имажинизм даже. Интересны акмеисты — хотя бы в связи с вопросом, какой период наступает в русской литературе — нового романтизма или реализма. Великая Отечественная война дала обильный материал для романтика  как он будет использован?». «Часто в свободное время перечитываю “Литературную газету” — чего-то в ней не хватает, что именно, сказать трудно, но известная пустота и недоговоренность чувствуется в ней. <…> Жаль, что мне не пришлось читать Симонова, Долматовского, Фадеева… По “Литературной газете” сужу, что там происходит кипучая работа, но я сам жду какого-то “нового элемента”, какой-то новой кипучей струи, которая бы как нефть забила сразу живо и могуче — и дала истинное изображение советской жизни, сказала “новое слово” в литературе. Современная литература, по-моему, должна быть литературой синтеза… В поэзии эпос должен занять своё надлежащее место. А лирика — лирика бессмертна…» (7 июля 1945 г., Австрия). А далее в письме перемежаются цитаты из Маяковского и Есенина, Н. Оцупа, Гумилева, Блока и в конце просьба: «Пришли мне … еще стихов Пушкина, Тютчева, Фета и Некрасова… С этими стихами отдыхаешь душой, как будто бы ты вошёл в большой тенистый сад».

Оптимистичный в целом настрой пронизывает эти письма весьма и весьма непростого периода жизни Толстого, война закончилась, но впереди неизвестность: Толстые ждали ответа на запрос о возможности возвращения в отечество.  В 1945-м семье все же удастся вернуться в СССР, Никита Ильич станет студентом филологического факультета Московского университета, вся его жизнь будет связана с наукой, он пройдет путь до академика, а пока в июне 1945-го он еще в Действующей армии и все пишет, порой и каждый день, письма в Москву. За этой частотностью как будто прочитывается  и нетерпение, и стремление скорей, наконец, ступить на  русскую землю, вдохнуть воздух России, окунуться в родную стихию… Удивительно все-таки в русских людях это генетическое ощущение почвы, ведь родившись в Сербии, он ни на минуту не забывал о своей русскости, буквально осязал свои корни,  «Сербия — родина, Россия — Отечество», — любил повторять Н. И. Толстой. И в Сербии (дорогие воспоминания о которой остались на всю жизнь и, возможно, продиктовали направление будущей научной специализации) возрастал он в русской среде, и в Красной Армии встретился  с простыми русскими парнями, с ними бок о бок прошел дорогами войны, и, как прадед его, ощущал это живое чувство (счастье) единения со своим народом: «И есть даже какое-то приятное чувство, когда, к примеру, сказано: идёшь в строю, печатаешь шаг и чувствуешь, что ты только простой русский солдат. Вообще хорошо подойти вплотную к жизни, подойти снизу, войти в неё».  Из письма 27 июня 1945 г.: «Сейчас вот сижу пишу это письмо, а… мой товарищ, маленький “Митька Буряк”… пришел ко мне в комнату с баяном, сел на подоконник — играет мне “Синенький платочек”… А сейчас заиграл “Буря мглою небо кроет” — эту песню я очень люблю — мне её всегда моя мать пела на сон грядущий, ещё в раннем детстве моем. Вот я не успеваю дописать строку до конца, как Митька меняет песню. У него богатый репертуар (тут как всегда слышен легкий и тонкий юмор, это чувство никогда не изменяло Толстому, замечательное качество, помогавшее преодолевать жизненные невзгоды). Тут и “Огонёк” и “Тучи над городом стали”, и одесская блатная “Синеет море над бульваром” — слышала ли ты такую? Там  есть и такие слова:

В ответ открыв “Казбека” пачку,

Сказал ей Костя с холодком:

“Вы интересная чудачка,

Но дело, видите ль, не в том”.

 

Есть и ещё одна забавная песенка “казанская”, она поётся на мотив “кирпичиков”:

 

На окраине Казан города

Я раньше живэ как буржуй

И спичка, папироска,

На улице тоже торгуй.

 

Воскресение, дни весенние,

Новый шляпа носи, надевай.

Русский барышня целовай меня.

А я тоже её целовай.

 

Однако увидав, что я занят письмом и не реагирую на его музыку, Митька ушёл… А вот и два часа по полудню настало… Загудели колокола — много их. В самом центре городишка колокольня — как старинная башня-крепость: высокая и широкая каменная — угловатая с большой пологой посеревшей крышей — словно старик надвинул на брови свою тирольскую шляпу — посеревшую от пота и пыли и местами порыжевшую от солнца.  Башня конечно старинная — средневековая , а я люблю вообще всякие древности — старину. Здесь есть и небольшой городской музей — я уже туда забрался — все свободное время проходит там. <…>  Очень жалею, что не знаю немецкого языка — здесь есть книги по этнологии, географии и искусству. Хотя я не очень люблю культуру германизма — славянская история и этнология интересней и ближе для меня. Манит также своей загадочностью  и своеобразием и восток — Ориент.  Влияние Востока особенно сильно на Балканах, там смешивается культура славян и культура востока, к тому же и те и другие были под влиянием Византии. <…> …не знаю, когда мне удастся поговорить обо всем этом с человеком, который “на этом деле собаку съел” — вот было бы интересно для меня! <…> Ещё часто хожу в кино… А вчера смотрел американскую картину “Песнь о России” — там хоть на киноплёнке повидал твою Москву».

В июле 1945-го Толстой попал в госпиталь, подхватил малярию. Но, как всегда, не теряя бодрости духа, с юмором пишет об этом (19 июля): «…у меня нашли просто острое заболевание малярии — как они говорят, “молодую малярию” — которая по молодости своих лет  и горячности своей трясла меня так, что до сих пор выступает холодный пот на лбу при воспоминаниях о её объятиях. Впрочем, конечно, я сейчас же потребовал развод с ней (т. е. с малярией), и правосудие всецело склонилось на мою сторону. Надеюсь с ней прожить ещё только месяца два, а потом выкинуть её окончательно и бесповоротно в шею: пусть ищет себе других молодцов, покрасивей. Впрочем, это шутка — хотя всегда хочется пошутить после пережитой плохой минуты… Перевели меня по моей просьбе в общую палату — тут шумно и весело — без конца вспоминаем наш большой боевой путь… У каждого бойца есть свой альбом — памятка с фотокарточками — рисунками, записями — вот сегодня нашёл я интересные зарисовки Тиссы…  Форсировал я её тогда под сплошным дождём пуль и шквалом миномётного огня. Впрочем, всё это уже далёкое… Вспоминаю опять слова Маяковского:

 

Это не героям

        стих умиленный.

В бою:

        славлю миллионы —

        вижу миллионы —       

                                 миллионы пою.

 

Вот и я был какая-то 1/10 000 000 часть огромной армии — капля в море». Далее Толстой рассуждает о книге Л. Леонова (которого считал «хорошим писателем») «Взятие Великошумска» и в целом автора как раз и критикует, замечает, что эта «вещь безусловно слабая»: «Неужели писатель думает, что именно так и ведут себя фронтовики на войне. В течение всей книги, где одни сплошные разговоры и такая короткая фабула — чувствуется, что писатель не видал фронта. <…> Герои Леонова: созерцатели, они видят всё вокруг — и растрёпанную осиротевшую женщину, и горелую усадьбу — и уделяют этому целые страницы философических рассуждений — но он, видимо, не знает, что во время боя человек больше всего думает о противнике, его поведении, о боезапасе — хватит ли патронов, сколько гранат  в патронной сумке, наконец, какую команду даст комвзвода. И эти вопросы так поглощают человека во время боя, что всё остальное, даже дом, родные поля, остаётся позади.  …повесть Леонова всё же далека от реализма войны. <…> С интересом  слежу вообще за развитием художественной литературы периода Отечеств. войны — хотелось бы увидать книгу, которая хотя бы напоминала “Войну и мир” нашего времени».

И наконец,  последнее письмо от 17 августа, где Никита Ильич сообщает о том, что уезжает из армии. «Еще раз большое спасибо за письма и газеты, которые ты мне присылала, я очень многое почерпнул из них. Хотя больше всего я почерпнул из самой жизни во время войны, в дни наших наступлений и отступлений, в незабываемые дни Великой будапештской битвы, в дни прорыва на Вену — да разве всё перечислишь. Своей сегодняшней поездке я радуюсь, как радуюсь всякой перемене обстановки — движению. Не помню где, кажется в “Войне и мире”, Лев Николаевич сказал, что “жизнь есть движение”. А я даже физическому движению рад — захочется, как маленькому ребёнку, вскрикнуть навстречу паровозу: “Ту-ту-ту!!!” <…> Этим письмом заканчивается наша с тобой переписка, которую я вёл с фронта и из армии. С собой я увожу в полевой сумке пачку твоих писем… Их я часто перечитывал вечерами, лёжа на своей койке, и потом, закрывая глаза, переносился к вам в Москву прямо на Арбат 45 квартира 2… Надеюсь, что увидимся с вами, что я смогу вас всех расцеловать и, посидевши за чашкой чая, рассказать длинный, длинный занимательный рассказ о своей жизни — о своём житье-бытье».

 Никита  Ильич не без гордости говаривал: «Я единственный Толстой, который служил в Красной Армии». А по воспоминаниям академика О. Н. Трубачева, соратника и друга Толстого — «честь фронтовика, которым он себя сознавал, оставалась священной для него». Священным, добавим, для него всегда было и имя «Россия».

Публикация Н. В. Масленниковой


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"