На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Библиотека  

Версия для печати

Семейное счастье

Читаю Л. Толстого, перечитываю...

Моего отца, писателя Александра Яшина, всегда удивляла несораз­мер­­­­ность огромной мемориаль­ной дос­ки с барельефным портретом Толс­то­­­­го и небольшим домиком, на ко­то­ром она прикреплена. Надпись гла­сит: “В этом доме в 1857 году жил Лев Николаевич Толстой”. Это не­да­ле­ко от нас, на Пят­ниц­кой. Каждый раз, проходя мимо, казалось, что Лев Ни­­­ко­­лаевич должен был, пригнув­шись входить в этот дом. На са­мом де­ле до­­­мик как домик. Просто велик был сам Лев Толстой как пи­са­тель. В днев­­­­нике у Яшина читаем набросок сти­хотворения: “20 де­­кабря, 1961 года. Дом­ на Пятницкой, где жил Тол­с­той. Как он умещался в до­ме этом – не­по­­нятно, даже удивительно. В низ­ком, неприметном, с ке­ро­­синовым, до­л­­жно быть, светом. В нём от славы, от величья – ничего ре­ши­­тельно. Кры­­­­ша плоская, чердак раз­­верстый, разве только стены очень тол­с­ты. Раз­­ве только стены – как у крепости. Молодой, но всё же Лев Толстой. Эпо­ха”.

Помню как отец, получая письма от своей тёти из города Серова, с Ура­ла всегда радостно читал обратный адрес, считая, что его тёте Але нео­бык­но­вен­но повезло: она жила на улице Льва Толстого. В своём дневнике отец записывает впечатление от рассказов Толстого своей восьмилетней дочери. Ему всё важно: «Наташа о толстовских рассказах для детей:

– Коротко очень, а всё есть. Как хорошо!»

Много о Льве Толстом говорили, говорят и будут говорить и пи­­­сать. Осо­­­бен­­но об отлучении его от церкви.   Как только разрешили у нас от­кры­­­то ис­­по­ве­довать православие, так сразу вспомнили о Тол­с­том. И по­­­­сыпались в не­­го, не­до­кинутые во время Советской власти кам­­ни и ка­­муш­ки. Но недавно я слу­­шала по “Радонежу” рассказ од­но­го свя­щен­ника о протоиерее Николае Гурь­­янове с острова Залит, как один па­ломник го­во­­рил отцу Николаю о Льве Тол­с­том. Отец Ни­колай в это вре­мя очищал мед­­­ный таз от куриного помёта. Па­­­­­лом­ник нас­ту­пал: «Тол­с­той – еретик, от­­­сту­­пил от Бога, от­лу­­­чён от церкви, Тол­стого не при­ни­мали ни св. Фе­о­фан затворник, ни св. Иоанн Крон­штад­ский». На все такие сло­ва отец Ни­­колай ки­­­вал головой, продолжая чистить таз, а в конце сказал: “Да-а, а всё-та­ки, его “Детство”, “Отрочество”, “Юность” – прек­расные про­­из­ведения»!

Яшин не мог жить без чтения книг. Толстой был для него не прос­­­то пи­са­тель, а недосягаемый идеал в пи­са­тель­с­ком деле. Читал он его и в мирное вре­мя и в юности, и в годы войны, и в последние годы жизни. И дру­­гим со­ве­то­вал чи­тать, учиться как надо писать. Так в одном из писем Ни­­­колай Рубцов пи­шет “Читаю самого Льва Толстого. Между про­чим, об этом – что читать надо – сказал мне А.Я. Яшин однажды. (...) В са­мом де­ле, оказывается, уди­вительно хорошо и полезно, уе­ди­нив­шись в какой-ни­будь глухой избе, читать целыми днями прекрасные книжки”. Об этом же он пишет и Александру Яковлевичу 3/XI-64г.: «Пишу я опять из селенья Никольского, где пропадал целое лето. Мне здесь крепко поднадоело, но есть, и правда, большое удовольствие, уединившись в тихой избе, читать прекрасные книжки Льва Толстого – я внял, как видите, Вашему совету и занимаюсь чтением».

Прочи­тав повесть Виктора Курочкина “На войне как на вой­не”, Яшин написал ему вос­тор­жен­ное письмо, в котором так охарактеризовал глав­ного героя повести: “А обая­­тель­ней­ший, человечнейший Саня Ма­лешкин имеет лишь одного предшест­вен­ника Петю Ростова…»

Запись в дневнике “8 апреля 1966 года. Утром на Бобришный Угор без лыж. Насту нет. И не подмерзает. Тихо, хорошо. Слышал крики ка­ню­ков – “пить, пить”! Прилетели! Сойка кричит. А рябчик не отзывается. Пе­­речи­тал по­весть Ромен Роллана “Пьер и Люс” – влюблённые во вре­мя бом­бё­жек и об­ст­рела Парижа в Первую мировую войну. Нас­коль­ко же точ­нее и значительнее п­ишет Лев Толстой.”

  С поведением героев Толстого Яшин сверяет свои пред­став­ле­ния о “вой­не и мире”. Вот запись о начале Великой Оте­чест­венной вой­ны: “22 июня 1941г. Москва. День нападения Гер­ма­нии на Советский Союз.

Буду записывать себя как можно откровеннее – пригодится пос­ле для работы. (...) На­до приготовиться ко всему. Я всё ещё нахожусь под обаянием “Войны и мира” Толстого. Николай и Петя Ростовы и Пьер Безухов – образцы для меня. Я их вижу как живых.

Решил быть на войне, всё видеть, во всём участвовать. Сейчас будет делаться новая история мира, и тут бояться за свою жизнь стыдно. Надо быть впереди, быть везде, чтобы после, если останусь жив, не было стыдно и жалко, что в такое время я что либо упустил...”

Я открыла «Войну и мир», чтобы найти слова Пети Ростова, про­ци­­­ти­ро­вать их в поддержку записи Яшина и начала читать. И тут слу­чи­лось чудо! Чи­таю наугад отк­ры­тую страницу, примерно ориентируясь в пос­­­ледовательности ро­мана. Чи­таю, как Николай Ростов с юношеским героическим восторгом ждёт сражения, как ему ничего не страш­но… И как через несколько минут всё меняется: его ранили, чуть не взяли в плен и вдруг это чувство боли, бро­­шенности, одиночества, вос­по­ми­на­ния дома, где он только что был силь­­ным, весёлым и всеми так любим. Отк­рой­те, прочтите это чудо. Это и прав­да “Сам Лев Толстой”. Так точно, так прон­зительно захватывает и твои пере­жи­вания души, все закоулки её, от­кро­ве­ния, восторги, радости и пе­ча­­ли. Как хо­рошо! Открываешь “Семейное счас­тье” – кто так может опи­сать си­лу счас­тья? А “Смерть Ивана Ильича”?   Как это всё пе­ре­жить, ос­тав­шись са­мому жить?

И вот далее о моём отце, и его отношении к творчеству Толстого.

Имя Толстого встречается в дневниках не просто много раз , а на про­тя­же­нии всей жизни, всех дневников. В 1961-м году Яшин записывает: «Попробуйте передать на бумаге крик чибиса. Кто слыхал – поймёт. Так и с вой­ной». Война стала переживанием, не отходившем от него ни на минуту, вос­поминанием, ставшим фоном всей последующей жизни. Голос войны соп­ро­вождает его до конца дней. Лето 1960-го года он прожил на Сладком острове в Белозерье, о котором говорит в стихотворении: «Вот и я побывал в раю – Ока­залось легко и просто: В Белозерском лесном краю Обнаружился Сладкий остров. (…) Многослойная тишина, Разнотравье и разноцветье… Да была ль на земле война? Где, какое оно – лихолетье?» А цикл рассказов о Сладком ост­ро­ве, самый мирный, семейный, лирический, начинается так: «Ни­ка­кая лите­ра­ту­ра, никакие очевидцы, даже отец родной, не могли мне дать правильного пред­ставления о войне, пока я на ней сам не побывал. Зато побывав и в огне, и в ледяной воде, я совершенно по-новому стал читать Льва Толстого. Он лучше всех передаёт состояние человека на войне».

Записи в дневнике во­ен­ного времени, когда Яшин находился в Ора­ниен­ба­у­ме, под Ленин­гра­дом и выпускал мо­но­га­зе­ту “Залп балтийцев”: “4 де­каб­ря 1941г. (...) Ветер. Мороз. Залив во льду. Успенский пошёл на фронт, по­лу­шу­бок на этом великане кажется детским. В амбулатории взял рецепт на ви­та­мин “С”...   Что-то говорят, будто транспорт бомбили, погиб Мишутин.(...) На­чал стихотворение “Землянка”. В сводке сообщается: несколько дней назад пос­ле ожесточённых боёв наши войска оставили Тихвин.

До­читал “Утро помещика” Л. Толстого. Прочитал рассказы: “На­бег”. В “На­беге” есть молодой прапорщик. Как я был похож на него! Как велик Толс­той в правде своей и как прост – всё самое безыскусственное, лишь пунк­ту­аль­ное следование за истиной человеческих переживаний...”

“5 декабря. (...) Канонада. Скоро залив будет полем боев и, вер­но, очень жес­токих. Плохо всё же писать стихи, когда всё время есть хо­чется. А, на­вер­ное, это ещё только начало тяжестей, которые пред­сто­ит нам пе­ре­нести. Про­чи­тал “Из записок князя Д. Нехлюдова”. “Три смерти”.(...)

“14 декабря 1941 г . Дрова не везут. (...) Мороз, мне сразу стало легче дышать. Прочитал “Холстомера” Л.Толстого.

“15 декабря. Пилил и таскал дрова. Боюсь, что верные (...) толстов­ские представления о войне, о частях воинских, о людях у меня будут совсем стёрты в памяти газетной работой”.

Весной 1942 года, в Ленинградском госпитале тяжело больной, ис­то­щён­ный, временами доходящий до полной душевной растерянности, Алек­сандр Яшин, как писатель, снова об­ра­ща­ется к Толстому, как к учителю,   вои­ну, пережившему всё. Тем бо­лее, что он всегда искал живого писателя-учителя и не нашёл. Робея пе­ред ним, как всегда соб­лю­дая дистанцию и в то же время как к самому близ­кому и мудрому че­ло­веку, непревзойдённой величине для него в ли­те­ра­туре:

“1марта 1942г. Жизнь слабых идёт в двойном плане: всё не­пос­ред­ст­­­венное, трогательно-обнажённое, интимное, все пороки – тще­сла­вие, за­­­­вистливость, жадность – тщательно скрываются от других и от самого се­­­­бя. Сильный человек не боится людей и своих пороков, сла­бый – при­ук­­­­рашивает самого себя и постепенно перестаёт чув­ст­во­вать себя, за­ме­чать своё ничем не опосредствованное. Для ли­те­ра­то­ра это гибельно, ибо си­­­­ла литературы в её умении видеть душу че­ло­века в её пер­воз­дан­ности, си­­­­ла в прямоте, в честном отношении к се­бе, к другим, к явлениям жиз­ни.

Великий Толстой! Тебе молюсь. Дай мне силу. Мне не хочется по­ки­дать Ленинград до прорыва блокады из-за тщеславия, хотя так же жаль и потерять материал…

Двум сестрам, знакомых ему он давал в своём дневнике опре­де­ле­ние: “толстовские девушки”.

Снова дневник: «31/V- 1944 г . Прочитал книжку Гудзия «Лев Толстой». Надо написать стихотворение «Толстой»».

В далёком городе Никольске – родине моего отца, расположенном в пя­ти­стах километрах на восток от Вологды, наконец-то, после семидеся­ти­­­лет­не­го перерыва поставили священника – бывшего коррес­пон­ден­та одной из мос­ков­ских газет. И вскоре он на вечере в местной библиотеке начал не прос­то осуж­дать, а рьяно ниспровергать имя Александра Яшина, очень чти­мо­го у се­бя на родине. Думается, что помимо всего, это было настроение начав­шей­ся так называемой перестройки, когда, начав возрождать запрещённое и отня­тое у народа советской властью на долгие годы, многие начали низвергать всё, что попадалось под руку хорошего. Священник привёл слова из днев­ни­ко­вых за­писей от­­ца, стараясь его уличить: «Великий Толстой! Тебе молюсь. Дай мне си­­лу» и ещё «Кто же и бог, как не Лев Толстой!» Можно и его понять, обо­жест­в­лять, делать кумиром не просто кого-нибудь, а отлучённого от церкви самого Льва Толстого! Люди воспитанные, смир­ные как всегда сидели мол­ча. Я про­бо­вала объяснить, что это симво­ли­чески, условно, образно ска­зано, как о великом авторитете в ху­дожест­вен­ной литературе, что он не знает о том, что Яшин исповедался и причастился перед смертью, что… Потом, разоб­рав­шись, этот протоиерей, отец Сергий, к сожалению, по­койный уже, писал об от­це доб­рые сло­ва в местной газете, а когда шёл со сво­ей паствой крестным хо­дом с чу­дотворной иконой Божьей Матери Ду­ни­лов­ской из Никольска в Дуни­ло­во, то все участники проходили лишние пятнадцать километров на Боб­риш­ный Угор к Яшину, чтобы отслужить панихиду, так же как и в дни памяти по­эта. А панихида – то же общение. И крест на его могиле был об­нов­лён ста­ра­ни­ями отца Сергия. Сейчас эту традицию продолжает уже другой свя­щен­ник.

Яшин искал живого, живущего учителя в литературе и не нашёл: «1 января 1947 года   Вечером со Златой впервые пошли к Пришвину М.М. Встретила жена его Валерия Дмитриевна. У них никакого праздника. Сам немного прихварывает, лежит на диване, в халате.

Мне хотелось узнать бог ли, кому я поклоняюсь. Просидели часа четыре, не меньше» …

Теперь, когда выпускается ог­ром­ное ко­­личество религиозных книг, есть мно­го брошюрок на те­му: ко­му и в ка­ких случаях надо мо­лить­ся, то есть как бы спе­циалисту по оп­ре­де­лён­ной теме. Например, о про­па­же кого-то, чего-то, о да­­ро­ва­нии детей, о нис­­пос­ла­нии дождя, урожая... Вот и тут один писатель об­ра­щается к дру­го­му как к профес­сио­на­лу, сугубо знающему душу человека и своё дело.

Сам Толстой   в “Воспоминаниях детства” пишет о своей ма­те­ри: “Ей необходимо было любить не себя, и одна любовь сме­ня­лась дру­­гой. Таков был духовный облик моей матери в моём пред­став­ле­нии. Она представлялась мне таким высоким, чистым, духовным су­щест­вом, что часто в средний период моей жизни, во время борьбы с одо­левшими ме­ня искушениями, я молился её душе, прося её помочь мне, и молитва эта всегда помогала мне”. Да и церковь не запрещает нам обращаться к ушед­шим родным нашим, прося их о помощи. Большей частью они не свя­тые люди, но помощь-то мы получаем, связь существует. Вероятно, с этой пози­ции и надо понимать обращение А. Яшина: “Великий Толстой! Те­бе молюсь”.

Не один раз Яшин бывал в Ясной Поляне и по пути заезжал, и спе­ци­аль­но ездил туда. Ходил по всем толстовским тропинкам, старался понять, как из Ясной Поляны Толстой увидел всю Россию. Возил и нас, детей, к Толстому. Вот запись 20/VII-61, когда мы всей семьёй путешествовали на юг с папиным двоюродным братом: «Выехали из Москвы (с дачи) на Кавказ на двух машинах… (…); 15/VIII-61г. Снова были у Толстого в Ясной Поляне. Круг завершился, и часам к 5 на даче в Переделкино».

И вот ещё краткая рабочая запись: 27/VI-59г. 7ч. утра   52453 (показание спи­дометра-Н.Я.) Из Переделкино через Москву в «Ясную Поляну». (полный бак). 11.10 в Ясной 52674 – от дачи Переделкино – 221км. 19.45ч. Москва, Ко­тель­ническая наб. 20ч. – Дача – 52900 – обратно 226. (заезды). Расшифровка та­кова. Отец обещал свозить в Ясную Поляну мою бабушку, Екатерину Геор­ги­евну Ростковскую и её сестру, специально для этого приехавшую из Ленин­г­ра­да. Взяли и меня с собой, как раз было время школьных каникул. Обратно бабушек завезли в высотный дом на Котельнической, где и жила мамина мама. Это было не просто выполнение обещания, а подарок.    

В 1965 году Яшин пишет очерк о поездке на родину Есенина «Сны сбы­ва­ются», в котором   говорит о том, что « с первых лет жизни человека природа участ­вует в формировании его характера, всего строя его души, способствует вы­явлению его врождённых дарований и склонностей». И затем вспоминает ро­дину Ломоносова – Холмогоры,   «пушкинское Михайловское», «волжскую ширь, которая дала миру много великих русских талантов» и, среди всех пи­са­те­лей-прозаиков, вспоминает Толстого, его родину: «А эпические бы­лин­ные дубровы и бе­рез­ня­ки Ясной Поляны, без которых немыслим Лев Толс­той!..» Дальше он обоб­ща­ет: «Посещение родины любимого поэта в какой-то степени заменяет   нам личное знакомство с ним. Вы приобщаетесь к истокам его твор­чест­ва, на­чи­на­е­те больше понимать и чувствовать его поэзию». Он пишет о родине поэтов, потому что очерк о поэте, но, конечно, это в равной мере относится и ко всем писателям, тем более, что и тут не забывает именно о Льве Николаевиче Толстом.

В дневниках Яшина встречается много выписанных строк из про­­из­ве­де­ний Толстого. Точность высказанной мысли, важность её, за­с­­­тав­ля­ют Яшина не­которые цитаты из них брать эпиграфами к сво­им рассказам и повестям, хо­тя действие происходит в со­вер­шен­­­но другую эпо­ху при совершенно ином со­ци­альном строе и ук­ла­де жизни.

Вот эпиграф к повести “Стечение обстоятельств”, в которой рас­ска­зы­ва­ется, как одного секретаря райкома переводят из степей Ал­тая в вы­со­ко­гор­ный район на смену другого секретаря и как оба эти человека рань­ше бывшие друзьями из-за “стечения об­сто­я­тель­ств” вынуждены изменить своим характерам, принципам, стать в оп­по­­зицию друг к другу: “Кто же это, наконец, казнил, убивал, лишал жиз­ни его – Пьера, со всеми его воспоминаниями, стремлениями, на­деж­дами, мыслями? Кто делал это? И Пьер чувствовал, что это был ник­то. Это был порядок, склад обстоятельств.

Порядок какой-то убивал его – Пьера, лишал его жизни, всего уни­ч­тожал его”. Этот эпиграф определяет смысловую основу по­вес­ти Яшина.

А вот запись о незавершённом автобиографическом рассказе “Лауреат”: “8 сентября 1963 г . Рассказ “Лауреат”. Это давно продуманное: о моей поездке в Блудново на “Победе”. Сейчас и название есть. Эпиг­раф из Л. Толстого: “Так вот какие бывают дела и отчего пере­ме­ня­ется и направляется жизнь человека”. “После бала”

И снова размышления об этом рассказе, о тщеславии, о правде и лжи в жизни, в искусстве, о подлинном служении в литературе. И сно­ва об­ра­щение к нему, к “самому Льву”, ироничное к себе: “7 января 1965 г . А как писалась вещь? Хо­дили пеш­ком по родной земле – поэма в рюкзаке, но добавлял в неё на остановках сов­сем не то, что видел, в Тарноге, например. Жизнь как бы текла мимо ме­ня, хотя считалось, что я собираю материал для новой книги.

Видел же я, как гибло древнее русское искусство (икона-ло­па­та), кру­­жевные промыслы, как сельэлектро разоряло колхозы, строя гид­рос­тан­­ции, которые тут же разваливались... Но вот ос­та­нав­ли­ва­лись в доме кол­­хозника, и я переключался: садился за стол и писал вы­ду­ман­ное – “Я на Кокшеньге реке жил, как в сказочном мирке...” И вдруг, впервые в жиз­­ни, задал себе вопрос: что есть искусство? – Ну прямо Лев Толстой да и только...”

В эти годы в нашей семье подрастали дети, у которых по оп­ре­де­ле­нию от­­ца, начался переходный возраст. Этот переходный возраст зат­ро­нул и мно­гих взрослых людей в связи с переходным периодом страны. В днев­­ни­ке по­яв­ля­ется такая запись: “Прочитать “Исповедь” Руссо, “Ис­по­­ведь” Л. Тол­сто­го...” Но, когда я купила в букинистическом ма­га­­зине трёх­томник Руссо, отец пох­валил меня за любознательность, ска­­зав, что “Ис­поведь” Руссо – это совсем не то, что он ожидал. Ви­ди­­мо, он ожидал об­на­жённости души, её жизни, воп­ро­сов духовных, а там на первом месте дру­­гое… Но жажда ис­по­­веди всё время бес­покоила Яшина и вылилась она в его поэзии. Одно из стихотворений поэта так и на­зы­ва­­ется “Перед ис­по­ве­дью”: “Хо­чет­­ся исповедаться, Выговориться до дна...” Другое – “Ис­по­ведь”. Те­ма переходного возраста, неу­дов­лет­во­рённости в понимании жиз­нен­но-важных вопросов вол­ну­юще передана в стихот­во­ре­нии “Пе­ре­ход­­ные вопросы”, в котором Яшин ясно говорит, что вопросы ду­хов­ные он будет решать вне опыта Льва Толстого. Он так и спрашивает в сти­хот­во­рении “Переходные вопросы”: “А в чём моя вера? Опора? Основа? Кого для примера брать? Снова Толстого?” И этот вопрос уже сам по себе есть от­рицательный ответ на него же. Яшин и сам понимал, что не за ним пой­дёт он в вопросах веры.   Дальше строфа: «С ружьём зачехлённым Без дела до осени Том­люсь, Окружённый Пустыми вопросами»

“С ружьём зачехлённым, без дела до осени...” Почему с за­чех­лён­ным ружьём? Это образ того, что у нас не было свободы слова. Цен­зура. До осе­ни, как правило, охота запрещена и он не может ис­поль­­зовать сво­его ру­жья, возможности такой нет. И писать он от­кры­то о правде не мог.

За три месяца до кончины Яшин, находясь в больнице, рас­ст­ро­ен тем, что его условие не снимать преамбулу в его рецензии для “Лит­га­­зеты” не ис­пол­нили: “сколько месяцев тянули, а я всё-таки дол­жен ус­ту­пать и сокращать сно­ва”. Ещё в 1958 году он скорбел и утешал себя тем, что существовавшая в со­ветское время цензура не позволила бы даже Толстому сказать правду: «Под­лин­ного Служения литературы народу сей­час не вынесли бы. Настоящий пи­са­тель, вроде всё обнажающего Льва Тол­стого, был бы бедствием…». И снова о своём твор­честве, сво­ей работе, упу­­щенных возможностях, горечь покаяния о нес­­вер­шён­ных делах: “ Жал­­кую жизнь всё-таки я прожил. А ведь мог... Мог!.. Вот что значит от­сут­ствие дисциплины. Первая же настоящая вы­во­лоч­ка – и я вышел из строя. А ведь можно было принять за успех, мо­жет быть, это и был пер­вый мой настоящий успех.

Молился на Льва Толстого и только, пожалуй, на него одного всю жизнь, а писал о Кольцове, о Некрасове. Позвонили – и написал. Кто же мог мне позвонить о Толстом, кто доверил бы мне писать об этом вели­кане? Да и сам я не решился бы, не достоин.

Кто же и бог, если не Лев Толстой!”

Конечно, это опять как бы сравнение, метафора, образ недосягаемой вели­чи­­ны в ху­дожественном литературном мастерстве. Он с самого начала своей ли­те­ра­турной жизни искал авторитет среди живых писателей, но как бы их не любил – не нашёл: «1 января 1947 года   Вечером со Златой впервые пошли к Пришвину М.М. Встретила жена его Валерия Дмитриевна. У них никакого праздника. [1] Сам нем­ного прихварывает, лежит на диване, в халате.

Мне хотелось узнать бог ли, кому я поклоняюсь. Просидели часа четыре, не меньше. (…)»

И вот запись о той тре­бо­ва­тель­нос­ти, какую он проявлял к своему творчеству, сверяясь с пись­мом Толстого: “22 ию­ня 1961 г . Описать машину любовно, как ло­шадь у Врон­ско­го.” О чём бы ни шла речь в различные эпохи: ло­шадь, машина, са­мо­лёт, ракета... а писатель, взяв­шийся за перо, дол­жен прежде всего с лю­бовью относиться к тому о чём и как он пишет.

Для Александра Яшина Лев Толстой был не только не­прев­зой­дён­ным мастером слова, но и нравственным критерием, ка­мертоном со­вести, прав­ды в искусстве:

“Герой же моей повести, которого я люблю всеми силами сво­ей души, ко­торого старался воспроизвести во всей красоте его, и ко­т­о­рый всегда был, есть и будет прекрасен – правда”. Эти зна­ме­ни­тые слова Толстого были для Александра Яшина литературной за­по­ведью, он не­ви­ди­мо ставил их эпиг­ра­фом перед всем своим твор­чест­вом. И если он порой заблуждался, то это слу­ча­лось от непонимания дей­ст­ви­тельности в тот момент, от своей искренности, “в неведении”. Поэтому и в его днев­ни­ках много собственных рассуждений на эту тему: “Нет правды и полуправды, правды большой и правды маленькой. Всё складывается из маленьких правд. Неправда – тоже правда, раз она существует?..”

Идут записи в днев­никах последних лет вперемежку: о личной жиз­ни, семейной, общественной, о стройке домика, о мужиках, о сек­­ретарях райкома, о природе, и вдруг, как отрешение, цитата чи­та­е­мой в этот мо­мент кни­ги: “И страстную любовь итальянца Пьер те­перь заслужил только тем, что он вызвал в нём лучшие стороны его ду­ши и любовался ими.” (“Война и мир”, том4, часть4). Так было и у ме­ня с З.К. [2]

25 мая 1967 год. Яшин на родине, гостит у сводной сес­т­ры Марии Антипьевны. И тут он сверяет впечатления от чтения Тол­с­того со своими пере­жи­ваниями. Вот что он пишет. “Ветер. Жарко... Со­би­­рается гроза. Она уда­рила в 14 часов – громы и молнии. В 15 часов – ливень. (...)

Читаю Л. Толстого, перечитываю. “Повести и рассказы” в двух то­мах. В первом томе здесь в Вырыпаеве прочитал “Казаков”. Се­год­ня – “Раз­жа­ло­ван­ный”. А я не разжалованный ли? Снова выслужиться уже не могу, не умею, не хочу. Да и побаиваются меня...»

А вот 9 сентября того же предпоследнего года жизни. Он только что при­летел на родину: “До Никольска – 1 час 20 минут. Самолёт ЛИ-2. Встре­тил секретарь РК по идеологии Плотников Андрей Фё­до­ро­вич. Шо­фёр Анатолий. Привезли прямо в Блудново.

Дела в районе идут хорошо: уборку зерновых закончили к 15 сен­тября. Лён на стлищах. С сенокосом не управились, быстро пос­пе­ла рожь.

Съездили на Бобришный Угор. [3] Обкрадено всё. Порван портрет Льва Тол­сто­го. Нет инструментов, удочек, лопаты... Много грибов. Ис­пу­гал­ся об­ста­новки до­ма, условий жизни”. Первое, что заметил: пор­ван порт­рет Льва Тол­стого, осталь­ное “мелочи”. Портрет Льва Тол­стого, ко­то­рому ещё в 1963 го­ду, гуляя вокруг Боб­ришного Угора   “Наш­ли клюш­ку и булаву или палицу для Льва Толстого – поставили ему под портретом: у нас Репинский и Нес­те­ров­ский портреты”. Не пал­ку, а именно “па­ли­цу”, «булаву» Толстому как русскому писателю-бо­га­ты­рю, испо­лину.

  В рассказе-воспоминании «Подарки Пришвина» Яшин   сравнивает: «На Михаиле Михайловиче просторный по­лот­ня­ный костюм (…) Пришвину по­лотняный костюм шёл как шла длинная вель­ве­то­вая рубаха к облику Льва Толстого.

Палка у Михаила Михайловича – складной стульчик. Воткнёт он палку в землю, ручка раскроется, и он сидит на этой ручке, как на стуле. Отдыхает. Кажется, точно такая же палка была и у старого Льва Николаевича. И к тому же оба они были такие русские…»

Помню, когда я прочитала “Семейное счастье” Толстого, то повторила вслед за отцом: как же велик Толстой! Удивительно он описывает “Смерть Ивана Ильича”, но счастье!.. Сам текст, полотно его! Как он изнутри видит каждого человека, все его состояния. Как, описывая все настроения одного, частного человека, в его особой, только ему выпавшей ситуации, писатель так обобщает   всё происходящее с героем   произведения, словно учитывает по­доб­ные состояния и других людей и твоё, читательское, хотя ты живёшь через сто лет после происходящего в романе и поставлен совсем в другие условия и об­ста­новку. Переживания сливают тебя с героем, героиней. Ты становишься ими, не переставая быть самим собой. И, созданные Толстым образы пред­став­ляются живыми, жившими когда-то лицами, нашим нравственным опы­том, исторической и   душевной памятью нашего Отечества. Помню как Ва­си­лий Иванович Бе­лов, когда мы гостили у него в его деревне, таинственно признался мне, что он может описать о чём думает корова. Это, конечно, слож­­­­­­­­­­но, и не всем дано чувствовать о чем думает животное, но переживания че­ло­ве­ка не всем под силу описать... А у Толстого дано описание прогулки по са­­ду глав­­ного героя Сергея Михайловича, его невесты с её гувернанткой, пере­да­­но состояние счастья. Прочтите, вспомните:

«Весь этот мир, это небо, этот сад, этот воздух были не те, которые я знала.

Когда я смотрела вперёд по аллее, по которой мы шли, мне всё казалось, что туда дальше нельзя было идти, что там кончился мир возможного, что всё это навсегда должно быть заковано в своей красоте. Но мы подвигались, и волшебная стена красоты раздвигалась, впускала нас, и там тоже, казалось, был наш знакомый сад, деревья, дорожки, сухие листья. И мы точно ходили по дорожкам, наступали на круги света и тени, и точно сухой лист шуршал под ногою, и свежая ветка задевала меня по лицу. И это точно был он, который, ровно и тихо ступая подле меня, бережно нёс мою руку, и это точно была Катя, которая поскрипывая, шла рядом с нами. И, должно быть, это был месяц на небе, который светил на нас сквозь неподвижные ветви...

Но с каждым шагом сзади нас и спереди замыкалась волшебная стена, и я переставала верить в то, что можно ещё идти дальше, переставала верить во всё, что было. (...)”

Очень страдал отец, когда Толстого коверкали в постановках те­ат­ра и кино. Экранизация американского фильма “Война и мир” Яши­ну не пон­ра­вилась, он говорил, что там нет ощущения рус­ско­го быта, ха­рак­те­ров. Запись в дневнике: «6/VII-59г. Сходили на итальяно-американский фильм по Л.Н. Толстому «Война и мир» (1-я серия). Без русской души, сухо, без лиричности». Правда, Наташа Ростова, роль которой ис­пол­няла Одри Хеп­берн, пленила его. Но после просмотра одной или двух серий советской ки­ноэпопеи “Войны и мира” он по-настоящему страдал, чуть ли не за­бо­лел и стал доброжелательнее относиться к американскому фильму. А уже за несколько дней перед тем, как лечь в больницу, из которой он больше не вернулся, Александр Яковлевич ходил вместе с женой в кино: тогда только что вышла новая экранизация “Анны Карениной”. И в записной книжке всего одна строчка: “Вчера со Златой смотрели “Анну Каренину”. Жуть.” Что бы он сказал о сегодняшних театральных еретических трактовках классики?..

Переживал отец, как личное несчастье, когда сталкивался с при­­митивным преподаванием рус­­­ской литературы в школах. Он сам когда-то ра­бо­тал учи­те­­лем и живо ин­тересовался как у нас, его детей, ведутся уро­ки. Учи­лась я в 60-е гг. эк­спе­ри­мен­таль­ной школе с гуманитарным уклоном. Тогда тоже реформы проводили. Ли­тера­ту­ру по расширенной программе у нас вела педагог Кира Захаровна, которая по занятиям с нами, пи­сала диссертацию. Готовилась она очень обстоятельно. Уроки шли строго по плану. Мы старались   успеть прочитать произведение пи­сателя, до на­ча­ла изучения его, чтобы герои остались для нас живыми, и не­пос­ред­­ственное восприятие не заслонилось бы мертвым. По мо­им рас­­сказам об этих уроках   ли­те­ратуры отец на­пи­сал сце­ну в пьесе “Переходный возраст”, где школь­ни­ки, готовясь к эк­заменам, шар­жи­ру­ют урок литературы, паро­ди­руя свою учи­тель­ни­цу, её «научный» метод пре­по­да­вания, “прора­ба­ты­вая” героев “Войны и мира”, “раск­ры­вая их смысловые единицы”. Вот эта сцен­ка. Действующие лица: Марина в роли преподавателя литературы Киры За­ха­ров­ны; ученики десятого класса.

“Марина голосом преподавателя литературы. – Давайте повторим Толстого. Вы готовы, ре­бятки? Мы уже говорили на прошлом уроке, что герои Толстого не ос­тав­ля­ют нас в покое и в наши дни, как будто ешё не высохли его чернила. Рас­кроем психологическую сторону образа Пети Ростова. Отвечай ты, дет­ка (указывает на Лию, Лия поднимается). Петя хочет на войну – какой вы­вод из этого мы можем сделать?

Лия. – Петя – патриот.

Марина. – Очень правильно: Петя – патриот. Значит, патриотизм – неотъ­емлемая черта Ростовых. Садись, детка! Мелкопоместные Ростовы воспринимают жизнь сердцем и душой. А что доминирует в семье Бол­конских? Ответь вот ты, детка (указывает на Катю).

Катя. (встаёт) – Разум и чопорность.

Марина. – Очень хорошо. Если Илья Андреевич это своего рода со­ци­альный корень нерентабельности хозяйства, то в трудолюбивом графе Бол­конском мы видим совершенно противоположное явление. Но что вы подметили общего в этих семьях, изображенных Львом Толстым?

Катя. – Патриотизм.

Марина. – Ты садись, детка. Пусть отвечает теперь вот этот юноша (указывает на Димку).

Димка. (На полном серьёзе) – Патриотизм!

Марина. – Тоже очень правильно!

Димка. (смеётся). – А как же? Я вас всю жизнь не забуду, Кира Захаровна.

Марина. – Значит, Вадиму и Кате бросился в глаза патриотизм Ростовых и Болконских. Привлечём цитату!”

Лида. – Давайте без цитат. А то после читать не захочется.

Марина. – Очень хорошо, давайте без цитат. Мы на этом сэконо­мим время.

Лия. (восхищённо) – Вот артистка!

Марина. – Что ещё общего подметили вы в рассматриваемых семь­ях?

Димка. – Они жалеют народ.

Марина. – Отлично. А еще?

Катя. – Отрицательное отношение к фальши светского общества.

Марина. – Этого вполне достаточно! Всё! Теперь давайте разберём галерею женских образов в русской литературе прошлого столетия.

Лия. – Элен беспринципная.

Лида. – И морально разложившаяся.

Марина. – Вот хорошо, детка, что и ты, наконец, заговорила. Нель­зя замыкаться в личных переживаниях. Заметила ли ты, Лида, что На­та­ша Ростова противопоставляется Вере Павловне Чернышев­с­ко­го, а пос­лед­няя по времени является современницей Лариных?

Лида. – Заметила.

Марина. – Очень верное наблюдение. А что сочетается в Наташе Ростовой? Нет, ты садись! (Кате). Ты, девочка, можешь ответить ещё раз. Активнее, активнее, ребятки!

Катя. Глубина Татьяны и живость Ольги.

Марина. – Таким образом, в свободной непринуждённой беседе мы с вами раскрыли смысловую единицу психологии главных героев “Войны и мира”, благодаря которым Л.Н. Толстой снискал себе ореол славы. Мы не успели коснуться ещё Пьера Безухова. О нём записать задание на дом: прочитать всё о Пьере Безухове по страницам – перечисляю страницы. И ещё одно задание: на следующем уроке вы должны будете пересказать наизусть описание дуба в “Войне и мире”, близко к тексту.

Димка. (подражает Аркадию Райкину) – Бузь зделано!

Катя. – Ну с Толстым покончено. Это я сдам!”

Не единожды в своих произведениях Яшин   сравнивает переживания сво­их героев ХХ века с переживаниями героев ХIХ века Толстого. В рассказе «Пер­­вое путешествие Маринки», написанном в 1961-м году, через героев «Войны и мира» воспринимается мир романтической девушки, плывущей на пароходе по Волге и чуть не пост­ра­­­давшей от своей восторженности и до­вер­чи­вости. С самого начала автор знакомит читателя со своей героиней,   наделяя её своей любовью к толстовской Наташе Ростовой: «Щестнадцатилетняя де­воч­ка стояла на верхней палубе у самых перил, все видела, всему по-детски Ра­до­валась.

«Я сейчас, наверно, очень похожа на Наташу Ростову, – думала она о се­бе. Недавно прочитав впервые в жизни « Войну и мир», она не знала более оба­я­тельного героя, чем Наташа. – Красивая музыка и этот удивительно празд­нич­ный день вливаются в мою душу волнами, значит, у меня настоящая поэ­ти­ческая душа – большая, благородная и восторженная. Как хорошо, что я по­хо­жа на Наташу Ростову!» Словами: «…прочитав впервые в жизни «Войну и мир», Яшин подчеркивает, что роман этот надо читать не однажды, пе­ре­чи­ты­вать.   Ошибки его героини из-за юношеской очаро­ван­нос­­ти предупреждаются   ав­тором ошибкой Наташи Ростовой, принявшей ми­мо­­лётный роман с Ана­то­лем Курагиным за подлинное чувство. Как интересно, благодаря Толс­то­му, Яшин передаёт это нетерпеливое состояние юной не­­­опытной души, жаж­дущей видеть вокруг себя рыцарей и за неимением та­ко­вых, старающейся об­ла­городить низменных, непорядочных малоинтересных лю­дей: «Марина на­чи­на­ла воображать, что перед нею какие-то герои из «Войны и ми­­ра» и сама она то­же героиня, и стала подгонять живых, сидящих перед нею лю­­дей под ли­тера­тур­ных героев, понравившихся ей на всю жизнь. Разве уж так не похожи одни на других, разве нельзя их подрисовать – кое-что добавить од­ним, кое-что пе­ре­черкнуть у других, кое на что закрыть глаза… А фон – волны во­­­ды и света, лег­кое прозрачное небо, и радостная свойская земля, и удач­ли­вый с утра день, и музыка, и каникулы – можно, наконец-то, не думать об уро­ках!

«Ну я – это, конечно, Наташа Ростова, – думает Марина. – А это, ко­неч­но, моя мама. Она нисколько не хуже никакой графини. И графине Ростовой она ни в чем, конечно, не уступит, она даже моложе её на много-много лет и, по-моему, красивее. Мама ей двадцать пять очков вперёд даст. А что графиня бы­ла добрая, так трудно ли графине быть доброй? Попробовала бы она на ма­ми­ном месте раздавать направо и налево свою доброту. Что бы ей тогда на про­пи­тание осталось. Мама работает с утра до вечера, да дедушка работает и пен­сию получает, да двое дядей работают, и всё равно… а, да что тут говорить! Моя ма­ма в тысячу раз добрее графини Ростовой. Хотя я, конечно, не против гра­фи­ни. И насчет правдивости и честности моя мама не уступит никакой гра­фи­не. И благородства этого аристократического в ней хоть отбавляй! А если бы этих графинь на наше место…

Теперь вот этот Виталий Борисович в черном костюме, артист с ба­боч­кой, – кто он? Князь Болконский или кто? Князь? – хм?.. Как звучит – князь… – Представив себе Виталия Борисовича князем, Марина чуть не расхохоталась вслух. – А этот длинноногий Виктор Захарович, которого она при первой вст­ре­че видела в шляпе из рисовой соломки, представитель разговорного ли­те­ра­тур­ного жанра, вскакивающий с места при появлении женщин, – этот, ко­неч­но, из высшего света. Кто же он? На какой новой общественной лестнице он сто­ит? Князь он или граф? Простой служащий? А с кем можно сравнить ин­тел­лигентного Вениамина Александровича с его аккуратной модной бородкой – с каким деятелем, с каким полководцем? А кто из них Пьер, кто Анатоль Ку­ра­гин? Ведь наверно же есть среди них и Анатоль Курагин?..».

Конечно, это своё отношение к героям «Войны и мира» отдаёт Яшин ге­ро­и­­­не своего рассказа. И, конечно, это он подгонял живых людей «…под тех ли­тера­тур­ных героев, понравившихся ей на всю жизнь.» Читай: пон­равившихся ему на всю жизнь. Этому подтверждение и последнее письмо Яшина В.И. Белову уже из боль­ницы: «И ещё одно (пока по секрету!): не забудь про место под берёзой, ко­торое я тебе показывал на Бобришном Угоре. (…) Просто лучше сказать об этом заранее, что я и делаю, а так я совершенно спокоен. Вспомни, как уми­ра­ли толстовские мужики, дай Бог всякому такое самообладание. Кстати, когда я ста­вил избу на Бобришном Угоре, я уже имел это в виду, с са­мо­го начала: только туда!» Вот какова сила, созданного Толстым обобщённого образа русского человека всех сословий и рангов.

У отца было несколько книг, посвящённых жизни и твор­чест­ву Л. Толс­того. Две особенно ветхие, пожелтевшие из-за плохой бу­ма­ги. Одна – В.Г. Черт­кова “Уход Толстого” – издательство “Голос Толс­то­го”, 1922 г . Наверху над­пись: “Комитет имени Л.Н. Толстого по оказанию по­­мощи голодающим.” и вторая книга “Толстой” – памятники твор­чест­ва и жизни, выпуск 4, редак­ция Срезневского, “Кооперативное т-во изу­че­ния и распространения тво­ре­ний Л.Н. Толстого. Москва,1923 г.» Теперь, прочитав и работу священника Георгия Ореханова, я поняла простую истину: кто придёт в дом, так и будет, влияние пришедшего и будет несомненно…

  Много строк подчеркнуто Яшиным. В конце стоят даты прочтения книг: 12, 21/VI-44г. и вторая – 18/VII-55г.

Особенно часто подчёркивания встречаются в воспоминаниях Алек­сандры Львовны Толстой и Черткова – всё, что касается пос­лед­них дней и минут жизни Толстого, строчки его днев­ни­ков. Вот некоторые фрагменты, подчёркнутые Яшиным: “Если бы у человека не было страданий, плохо бы ему бы­ло. (...) Я понимаю, что че­ловеку может сделаться грустно и страшно, ког­да долго его не по­се­ща­ют страдания. Нет движения, роста жиз­ни. …приходится жить тем, чем я счи­таю, что может и должен жить человек: только соз­на­ни­ем исполнения воли Пославшего. И вот, я вижу, что я еще далеко не го­тов для этого и толь­ко, только учусь. И жизнь учит меня. И я должен радоваться и ра­ду­юсь.”; “Если бы только помнить о своём посланни­че­ст­ве, о том, что через тебя должно проявляться (светить) Божест­во!”

И нам настоятель храма, в который я хожу, отец Валентин всё время на­поминает, что мы должны жить так, чтобы через нас, наши дела, свя­ти­лось имя Божие.

Далее подчеркивания: “Читал Иоанна пос­ла­ние. Удивительно.”; “Да, одно уте­­шенье, одно спа­сенье: жить в веч­нос­ти, а не во времени.”; “А душевный хлоро­форм есть и давно известен, всё тот же – любовь”; “Крест, посланный нам, это то, над чем нам надо ра­­­ботать. Вся жизнь наша работа – эта работа”. В этой книге “Уход Тол­сто­­­го” много и других подчёркиваний. Все они сделаны Яшиным в 1944 г .

В другой книге подчёркивания, в основном, от­но­­сятся к вос­по­ми­на­­ни­ям А. Толстой “Об уходе и смерти Л.Н. Тол­сто­го” – всё о последних днях его жиз­ни. Как и мы, когда уходит близкий нам че­ло­век, всё при­по­ми­наем именно по­минутно, пословно пос­лед­ние часы его жизни. Под­чёрк­нуто: “Истина... Я люб­лю много... Как они”. Это бы­ли его последние слова”. Может за эту лю­бовь ему и про­с­тится многое. Сказано же: а кто много возлюбил – тому много про­­ща­ется.

Только познакомившись с этими и другими книгами, по­ни­ма­ешь, какая драма был этот уход и для Толстого и для семьи – как труд­но всё это было пережить. А кажется что особенного? Ушёл из дома, уе­хал человек. Какая душевная драма разыгралась!.. Но, ведь, направился он не куда-нибудь, а в Оптину, а сказано, что «Господь и намерение целует».

Тема “Ухода Льва Толстого” особенно волнует Яшина и нес­коль­­ко раз вст­речается в его дневниках, особенно в последние годы жиз­ни. И он в своей жиз­ни совершил уход, который сам назвал воз­вра­щением. Это явилось естест­венным исходом его переживаний, ис­ка­ний, своей муд­рос­ти, своего проз­ре­ния. Ещё в 1959 году он за­пи­сы­ва­ет: “Человек, при­вык­ший в течение многих лет искать ра­дос­ти на стороне, вдруг сознательно не­ от бессилия, не от немощи воз­­раста, отказывается от этих утех и воз­вра­щается навсегда и без­воз­вратно к своей первой любви, к сво­ей жене, к сво­ей семье.

Уход Льва Толстого – подвиг, конечно. Но подвиг и воз­вра­ще­ние. Это – очищение и путь к наибольшей сосредоточенности в твор­чес­ком труде своём”.

  Это, видимо, начало “ухода” Яшина, или вернее его воз­вра­ще­ния. Первая мысль – намёк на то, что потом обрело ре­аль­ность: стро­и­тель­ство дома на своей родине, в лесу, на Бобришном Уго­ре. В сто­ро­не от мира, от людей, от суеты мирской. Определение образа жизни. И конец – похороны его там, в указанном им месте, высоко над обрывом реки, у самого дома.

Днев­ник 1962 года:

“12 мая. С утра шёл снег крупный, и таял. С Александром Ва­силь­е­ви­чем Горчаковым сходил на Бобришный Угор. Загорелся идеей пос­та­вить там домик для работы (...) Весь день брежу стройкой. (...)Из одно­ст­вол­ки липовского мужика Василия Васильевича убил я бекасика, но взять его с воды не мог: караулил на заторе внизу, а он почему-то не поя­вил­ся. Читаю “Войну и мир” и ничего не пишу».

«22 мая. Дочитал первые два тома “Войны и мира”. Концовка – раз­рыв Наташи с Андреем Болконским. Яснее, кажется, стали для меня свои соб­ственные переживания, своя неустроенность в жизни. Прежде всего – это реакция; затянувшаяся, мучительная, на свою старую слепоту и увле­чён­ность. Уход от жизни, но не полный, не равнодушный, а ожес­то­чён­ный, и злая ясность ума во взгляде на текущие политические события...

Опять был на рыбалке, Уже надоело. Наловил много.

Николин день. Праздника нет, но девки принарядились. Цветут черёмухи. Запах всюду одуревающий. А прошёл к колхозной свиноферме и едва выдержал: вонь страшная”.

“25 мая 1962 г . Еду в Пермас к председателю Берсенёву на охоту и чтобы договориться о строительстве избы.

“– Ах, душа моя, последнее время мне стало тяжело жить. Я вижу, что стал понимать слишком много. А не годится человеку вкушать от древа познания добра и зла...” – это говорит князь Андрей Пьеру Безухову перед Бородинским сражением... Вот почему и я тяжело живу теперь”.

А вот записи 1967 года. Жить отцу оставалось десять месяцев: “10 сен­тября. Первый день спал в старой избушке с матерью. Иду на Боб­ри­ш­ный Угор. Опять думаю стихами. Копают картошку – не до груздей.

Поэма ухода. Ухожу от друзей, от города, от девчонок и раз­ве­дён­­ных жён – в звуки леса, лугов, как Лев Толстой от своей семьи. От тще­­сла­вия, от борьбы за власть, за закрытый распред...” Конечно – “зак­рытый распред” – это образ благополучия. Сам же он никакого доступа к этим распредам не имел.

С возрастом усложнялось отношение Яшина к Толстому, ста­но­ви­лось глуб­же. У него “уход” стал возвращением и вопросы духовной жизни он не до­ве­ряет ему, отвечая на статью Толстого “В чём моя вера” вопросом-несог­ла­сием: «А в чём моя вера?»

       В небольшой книжке, путеводителю по музею атеизма и ре­­лигии, располагавшегося раньше в Казанском соборе г. Ле­нин­гра­да, я уви­­дела страш­ную картинку “Лев Толстой в аду”. Фрагмент стен­ной рос­пи­­си из церкви села Та­зова Курской губернии 1883г. Изо­бражено ад­ское пла­­мя, из которого как всп­лески, руки горящих там людей. Справа сатана с рожками по пояс в огне. Ру­кой он при­жал к себе Льва Толстого, а ря­дом около их огненного ложа стоит груп­­па сочувствующих писателю людей, стоя­­­щих вне огня.   Тут и мо­ля­щий­ся прес­витер и цари, и свет­с­кие во фра­­­­ке, и монахи, мо­на­­хини… Ведь сестра Толс­того, Мария Николаевна бы­ла монахиней. Все они обращены к Льву Толс­тому, как бы говоря: «Го­во­рили же тебе!..» Конечно то, что он ушёл от церк­ви... Но, может не смог до конца понести свой крест   такой сложной ду­шев­ной устроенности, такого неимоверно большого дара, – таланта и ангел от­пал... Но, может на время. Ведь и священники говорят, что про­из­ведения Льва Тол­стого в большинстве своём христианские по сути. И что своими со­чи­не­ни­я­ми лучшие писатели строят души человеческие…   А в его произведениях, уди­ви­тельно! – учтена и твоя жизнь, человека, живущего через сто лет. И герои его романов, рассказов живут с нами как живые, мы часто сверяем своё состояние, поступки с их состоянием, поступками, как это делал Александр Яшин.

У Яшина на письменном столе стоял небольшой, в рамочке, портрет Льва Толстого, сидящего в кресле­, а под стеклом на этом столе лежала цветная от­крыт­­ка – репродукция с картины Яна Стыки. Портрет Толстого работы это­го художника я видела в Литературном музее Ясной Поляны. А на этой кар­тине изображены двое: Христос и Тол­с­той. Толстой в своей толстовке, в сапогах, ус­талый, согбенный, еле добрёл до Христа. На лице его мука пе­ре­жи­ва­ний, ду­шев­ной смуты, во всём облике тяжесть груза стра­да­ний. Он уже добрёл, дошёл до Спасителя, опёр­ся на не­го, а Христос, положив ему свои руки на плечи, на­к­­­ло­нил­ся, по­дав­шись вперёд. На голове терновый венец и Он, Иисус Христос, це­лует   с любовью и прощением припавшего к нему Льва, беря тя­жесть его стра­­даний на Себя. Он как Отец вы­шел вст­ре­тить своего блудного сына, вер­нув­шегося к не­му. Встреча происходит не на земле, по­то­му ­что   ноги их   оку­та­ны обла­ком. И всё это на фоне неж­­но-голубого не­ба. Уди­ви­тель­но ис­к­рен­няя кар­тина, с глу­бо­ким по­ни­ма­нием проис­ходя­ще­го, с любовью, пе­ре­дающая состояние и Отца и сы­на.

Вот как рисует это изображение Яшин в рассказе «Открывать здесь!», описывая тягостное состояние главного героя-журналиста, у которого бы­­вают вре­мена, когда ему не работается, не пишется! «Под толстым стеклом на зеленом сукне видна милая и понятная его сердцу открытка – репродукция с картины Яна Стыки: вконец измученный могучий русский старец в длинной бе­­лой рубахе, в простых сапогах припадает к плечу Христа: «Помоги!..»   Так же, думается, сам писатель обращался вместо Толс­то­го ко Христу: «Помоги!»   Рядом с этой открыт­кой лежал не­боль­шой листок ме­лован­ной бумаги, на котором ручкой были на­пи­саны слова: «Молитва утренняя. Гос­поди, помоги мне написать ещё одно стихотво­ре­ние!»

Сказано, что иное дело суд человеческий, а иное – Божеский. И что ми­лость выше суда. Кто знает дальнейшую участь великого писателя?..

Отец во время прогулок наших рассказывал мне, как Лев Тол­стой так при­­вык держать в руке перо, так много писать, работать, что и при смер­ти сло­жил вместе три пальца правой руки, словно держал в них ручку. Папа показал как: средний, указательный и большой. Уже после его смерти, когда ста­ла   пос­те­­пен­но воцерковляться, я вспомнила этот рассказ. И вдруг ясно стало, по­ня­ла: конечно, так держат ручку, Толстой при­вык всё время си­деть за столом, Ра­ботать. Но, может быть, это было крест­ное зна­ме­ние?!. И кто зна­ет, может это и было его по­кая­ние, которое невидимо никому было при­ня­то Христом?!. Ведь он звал старца, но к нему не пустили отца Вар­со­но­фия. Если разбойник по­ка­ял­ся в последний момент, то может и здесь что-то произошло... А Господь и намерение целует. Тайна.

А бывает, что автор чуть ли не праведник, а сочинения его не на пользу лю­­дям, убивают бездарностью, нелюбовью и нарастает наказание литератору уже там, за пределами земной жизни из века в век. Такой, может и описан в бас­­не Крылова «Сочинитель и разбойник»? А здесь, сколько бы ни прошло вре­­ме­ни, счастье красоты и правды художественных творений Толстого не пре­­хо­дя­ще. И проходившая в этом году в центре Москвы позорная, так на­зы­ва­емая выс­тавка, «Биенале», показала не Льва Толстого, а благодаря ему всю ни­зость, пус­тоту, озлобленность и нарушение психики явно бесовского про­ис­хож­дения ав­торов и устроителей выставки, ни от чего не отлучённых. Значит Толстой своими про­из­ве­де­ни­ями стольким поколениям несёт та­кой свет, что никакая тьма, которую он так раздражает, не может справиться с ним. И читают и любят именно худо­жес­т­венные произведения Льва Толстого. Всё-таки, может быть, зачтётся…

После смерти Толстого, кроме резких, были и иные, щадящие отзывы в пе­чати лиц духовной жиз­ни. Вот что писал в «Русском Паломнике» за­ме­ча­тель­­ный церковный пи­са­тель, новомученик Евгений Поселянин: «Теперь в этом Шамордине страждет од­на женская глубокая душа. Она любила брата, ино­­киня Мария, в миру Ма­рия Николаевна Толстая. Она знала, как сильны бы­ли его религиозные чувст­ва. И как отрицать их, когда в его произведениях на­писано столько вдох­но­вен­ных страниц   из церковноправославной жизни рус­скаго сердца.? Я сам слышал от нея, как графа Толстаго и в годы его отрицания влекло к Церкви, как его мож­но было видеть потихоньку зашедшим к богослужению в московских цер­к­вах и простаивавшим службу, при­та­ив­шись, до конца. И как противоречит это­му богоборству это примирительное па­ломничество в Оптину! Но насилие над его душой окружающих не дало ему вернуться в Церковь! Будем верить, что между душой старца, осыпанной столь великими милостями Божиими, и его Богом, в последние часы догорающей жизни, неведомо ни для кого, про­и­зош­ла великая тайна, – что Бог, сторожащий душу человека и до последнего мгно­вения борющийся за ея спасение, призвал к себе эту скорбную мя­ту­щу­ю­ся душу, что радостно она прильнула к ногам Христовым и в том обрела себе покой и спасение»…

Напоследок ещё одна запись в дневнике Яшина «Сентябрь 1953 г . На­та­ша о Толстовском рассказе для детей: – Коротко очень, а всё есть. Как хо­ро­шо!» Оказывается даже моё мнение, тогда маленькой школьницы он подобрал, для него важно было как его дети воспринимают Толстого. А вот и восприятие Толстого третьим поколением семьи А. Яшина. Недавно разбирая бумаги, я нашла письмо внучки Александра Яшина, тогда юной художнице, письмо о её поездке   с экскур­сией в октябре 1988 года и узнавании Льва Толстого через «Ясную Поляну». Вот отрывок из него:

«(…) Повозили нас по Туле, порассказывали, а потом в Ясную. Я вообше-то ненавижу, когда вот так, стадом, возят, да ещё в святые места, но тут даже забыла, что ещё кто-то рядом, совершенно отрешённое состояние. День был туманный, серый, на его фоне особенно звучала придорожная листва, золото, багрянец. Что-то невероятное, уму непостижимое, творилось в природе, всё затаилось, притихло, застыло в ожидании взмаха дирижёрской палочки – мгновение и грянет увертюра, а пока лишь напряженно вслушиваешься и затаив дыхание ждёшь – когда же, когда?!. И вот указатель – Ясная Поляна, дорога повернула и через несколько минут я стояла у входа в имение графа Льва Николаевича Толстого. Удивительной силы духа человек, просто непостижимо. Можно по-разному относиться к его творчеству, но лишь побывав здесь, а его доме, увидев кресло, в котором писалась «Война и мир», комнату, где задумывалась «Анна Каренина», увидев здесь всю жизнь этого человека, да не увидев, а лишь слегка заглянув, останавливаешься захлёстнутый и увлекаемый невероятной титанической силой его дарования, силой всеобъемлющей любви к России, к русскому человеку. Просто хочется стать на колени за то непреклонное мужество любви, которое пронёс он и подарил всем нам. Особенно поразил меня уход этого человека из жизни, он, ведь, оставил Ясную Поляну и решил уйти, уйти пешком к народу, к родной земле, без которой он больше не мог, но у могучего духа не было уже физических сил, и Толстой заболел в начале пути и его привезли на станцию Осташково, где он и скончался, завещая похоронить себя в Ясной Поляне.

Дом Толстого, его пруды, рощи, аллеи, яблоневые сады, всё в золотой листве. Выг­ля­­­­нуло солнце и началось… Лучи солнца подхватили трава, деревья, птицы, пруды и всё это,­ отражаясь в воде вновь возвращалось на небо, а оттуда шло к земле. И так – без кон­ца.

От дома Толстого длинная ясеневая аллея и указатель: «могила писателя». Идём туда. Идём медленно, наслаждаясь бушующей красотой земли, солнцем, желтыми, устилающими землю, листьями – осенью. Постепенно ясеневая аллея перешла в лес. Уже меньше солнца пробивалось к земле, тише пели птицы, но краски становились всё торжественнее, багряные клёны перемежались с изумрудными елями, трепетали осины и тихо кружились берёзовые листья. Казалось всё это будет тянуться бесконечно долго, никогда не кончится и чем дальше, тем красивее, богаче. И вдруг совершенно неожиданно, словно завершающий аккорд – увидели могилу Толстого. Эта могила потрясла меня до глубины души. Кругом ничего, кроме деревьев вокруг маленькой утоптанной земляной площадки, и на краю обрыва – могила, простой, ровный холм, покрытый дёрном. Так просто и так величественно. Ни надписи, ни креста – ничего, пусто. Но отойти не в силах, стоишь, смотришь и горечь утраты будто умер кто-то у тебя самый близкий. И вместе с тем обретение, обретение чего-то настоящего, надежного в жизни. Вся дорога к могиле, это как жизнь наша: радости солнечной аллеи перемежаются с сухими деревьями, далее более зрелая жизнь, что ли уравновешеннее, спокойнее и всё в ней: и багрянец, и колючие ели, и солнце, и тень, а в конце – холм земли, покрытый дёрном. Толстой писал, что без Ясной Поляны не мыслит он России, своего творчества, не было бы той глубины, сокровенности мысли. Как необходима человеку, каждому, своя Ясная Поляна. Да, удивительное открытие произошло для меня. Сейчас перечитываю Толстого, настолько нам отравили его восприятие, что пройдя его вещи, совершенно не увидели их»…

Несколько лет на­зад я читала статью Андрея Воронцова о Л. Толстом в журнале «Наш сов­ре­мен­ник» с некрасивым названием «Тайна третьего элемента». Что-то заинте­ре­со­ва­ло, но больше – оттолкнуло, сейчас не помню даже что, но   вспомнила, как автор вместе с сыном, маленьким школьником выясняют какая мораль в рассказе Толстого и ре­шают, что, пожалуй, никакой и нет, но главное, что в этом рассказе есть «кон­цент­рация ума» и «страстей, что сделали Толстого Толстым». Подобные критики напоминают басню Крылова и Слоне и Моське… Вспомнила я этот разбор в связи с выступлением по радио «Радонеж» священника Олега Стеняева. После бесед этого батюшки в храме «Всех скор­бя­щих Радость», что на Ордынке с людьми, уклонившимися в ересь, над ними совершался особый чин по возвращению их в лоно православной церкви. Вот какой он строгий и занимается именно реаби­литацией укло­нив­шихся от цер­к­ви людей. И вдруг слышу как он говорит, что русская литература – летопись души русского человека в художественной форме. Не помню подробностей, но в качестве иллюстрации одной из своих мыслей он приводит рассказ Льва Толстого «Лев и собака» и так просто объясняет не ус­мот­ренную критиком «мораль»: «В трогательной истории   нам рассказывается об утра­чен­ном рае, где никто никого не ест». Даже отцу Олегу понадобилось для примера творчество Льва Толстого. Вот какие разные впечатления бывают от чтения.

Бывает и то, что меняется со временем в жизни. Св. Ио­анн Зла­то­уст про­по­ведовал против театров, а теперь у нас есть и пра­вос­лав­ные теат­ры, под­дер­жи­ва­ющие добрые отношения с церковью. И даже есть театр, выезжающий со своим спектаклем в Троице-Сергиеву Лавру. Так, мо­жет быть, и не всё так жёстко в оп­ределениях св. Феофана Затвор­ни­ка и св. Иоанна Кронштадского по от­но­ше­нию к Л. Толстому?.. Были толстовцы, но были и иоанниты, с ко­то­ры­ми не мог спра­виться преп. Иоанн. Есть ли и те и другие сейчас?

А вот и отношение А. Яшина к толстовству   словами его дневника: «31 ян­ва­ря 65 г . Читаю книжку Георг. Ив. Петрова: «Отлучение Льва Толстого». Боль­ше об этой книге упоминаний нет. Записано в Кисловодске. Видимо книга взята в библиотеке.

А. Яшин любил Толстого, но не толстовство: 23 января 1965 г . Силь­нейший ветер. Я задыхаюсь. Вчера после кино круговые банки. Не могу рабо­тать. Только читаю Цвейга. «Фантастическая ночь» очень не понравилась. Барон-бездельник опустошённый по чужому билету на скачках выигрывает. Выигрывает ещё, потом «идёт в народ» на карусели,   в пивную, к проститутке, раздаёт деньги, преображается от доброты своей к людям дна. Это даже не толстовство, хуже, смешнее.

       Герои произведений Л.Н. Толстого стали знакомыми для каждого русского че­ловека, как говорят именами нарицательными. Только в церковь нельзя за них по­давать – потому что – не жили такие или в одном несколько… Но то, что они живые – это все знают,   кто знает их, читал про них…

Назвала меня мама в честь Наташи Рос­то­вой – лю­­­бимой своей героини. И папа одобрил. Но крестили-то по­том меня в честь мученицы Наталии. Всё меняется. Наше отношение к вещам, событиям, понимание сути всего.



[1] М.М. Пришвин и В.Д. Пришвина встречали Новый год по старому стилю.

[2] З.К. – Злата Константиновна – жена А. Яшина

[3]   Бобришный Угор – место редкой красоты в лесу на высоком берегу реки, где завещал похоронить себя поэт. Вологодский арх. Максимилиан назвал это место пустынькой.

Наталия Яшина


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"