На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Поэзия  

Версия для печати

На круги своя

Возвращение в детство

"Я уеду из этой деревни…"
(Николай Рубцов)

И я тоже уехал из этой
деревушки, где жил тридцать пять
долгих лет. И когда б мои лета
повернуть неожиданно вспять,
я б, конечно, вернулся в те годы,
где мы жили путём да ладом –
в своё детство, на лоно природы
в наш слегка покосившийся дом
в захолустье, у края планеты
(как сумел он с неё не упасть?!).
…Ярче всех мне запомнилось лето –
лето было там бо́льшую часть,
может – века, а может быть – года,
солнце там не сходило с небес
круглый день. Там почти к огородам
приближался кустарник. А лес
начинался за ним. И по вёснам
он от птичьих звенел голосов –
птицы гнёзда свивали на соснах,
из других возвратившись лесов,
прилетев через многие мили
к нам – птенцов выводить здесь и петь.
Мы с соседским мальчишкой ходили
(любопытные, надо ж!) – смотреть
на снесённые в гнёзда яички,
мы не били, не трогали их,
зря носились встревоженно птички
по-над нами…
Занятий иных
было много у нас – земляника
поспевала в июле в лугах,
когда лето, достигшее пика,
оводами гудело. Шагах
в двадцати от околицы – ляга,
то есть пруд, и глубок, и широк,
нас купаться манил. Но отвага
там нужна была – прямо у ног,
извиваясь, пиявки крутились,
только стоило в воду ступить,
да коровы сюда приходили
в жаркий полдень – водички попить.
В том числе была наша корова,
в трёх дворах их держали тогда,
пить хотелось им снова и снова:
жарко, гнус: комары, овода.
И в водичке коровьи «лепёшки»
зеленели и плавали. Но
всё равно, осмелев понемножку,
мы, раздевшись, ложились на дно
возле берега, по дну руками
загребая, кричали: – Плывём!
А потом вылезали на камень –
он большой был и плоский. На нём
загорали. Большие ребята
на средине купались пруда,
там, где глубь. Ну а мы, дошколята,
на них только смотрели. Тогда
в небольшой – в семь домов – деревушке
было трое нас старше ребят
лет на шесть. Да ещё две девчушки
в нашу ровню. Какой там детсад
в те года, да ещё в глухомани,
где ни света, ни радио, где
лучший транспорт – телега да сани,
мерин Барсик, привыкший к узде.
Мой детсад – это луг, это поле,
это птичьи в лесу голоса,
это нищенки бабушки Оли –
из избы-развалюхи глаза,
что четыре рубля получала
пенсиона – на месяц. Она
за подачки на картах гадала
по другим деревушкам. Война
многих вдовами сделала женщин,
вот таких, как та Ольга, старух,
и пускай её пенсия меньше
воробьиного носика – дух
в ней был твёрдый, к тому же – весёлый,
и легка на гаданья рука.
Баба Оля задолго до школы
научила меня в дурака
подкидного играть. И играли
мы с ней – старый да малый. И я
побеждал бабу Олю едва ли
раз из сыгранной сотни. Моя
враз ослепшая баба Ульяна,
когда годик всего лишь мне был,
с русской печки, что вместо дивана
ей служила, игральный наш пыл
охлаждала – словами, без злобы.
Бабы Оли смеялись глаза.
…А ещё металлический обод,
что с тележного снят колеса,
мне игрушкой служил. Босоногий
я бегу (мне казалось – лечу!)
по траве – без пути и дороги –
вдоль деревни и обод качу,
подгоняю рукой. Обод катит
и звенит, если камешек вдруг
под него попадёт, и некстати
вдруг подпрыгнет, отбившись от рук
от моих, и в густую крапиву
улетит – надо лезть, доставать.
А какой я был в детстве счастливый,
когда осенью мы на кровать
водружали набитый соломой
мне служивший матрацем мешок.
Да, с вещицей такой не знакомо
поколение новое – в шок
может ввергнуть такая» «постеля»
современного мальчика. Но,
когда зимние выли метели
за окном и стучали в окно
дед-морозы, лежать на соломе
и вдыхать её запах – тогда
ничего лучше не было, кроме
как сушёная брюква. Да-да,
в годы те много брюквы и репы
вырастало на грядках у нас.
Брюква к осени ширилась, крепла,
круглой делалась в профиль и в фас.
А потом её в погреб таскали
и зимою, в большом чугуне,
на большие куски разрезали.
В русской печке на жарком огне
брюква делалась мягкой, как студень,
и превкусной. Ещё из неё
с давних пор деревенские люди
сладость делали детям – сушьё:
просто мелко крошили и клали
на широкие противни. И –
на горячие угли. Вначале
сок из брюквы шипел-выходил,
брюква за ночь одну превращалась
натурально – в печи – в сухари.
Сухарём этим мы угощались
как конфетой: за щёку бери
и соси как леденчик – так сладко
вдруг проглотишь язык вместе с ним.
…Зимы шли до обидного гладко,
и почти что не помню я зим,
потому что мороз и сугробы
до окошек, а стёкла в них сплошь
льдом покрыты и инеем. Чтобы
мир увидеть, продышишь, протрёшь
тёплым пальцем дыру на стеколке –
она плёнкой затянется враз!
Вкруг деревни зимой выли волки,
это правда, без всяких прикрас.
Мать на снег за избой расстилала
полотенца и простыни, чтоб
они стали белей. Мышковала
в чистом поле лисица. Сугроб
у крыльца становился всё выше,
но зима подходила к концу,
таял снег, звонко капало с крыши
по завалинке и по крыльцу.
Там, где солнце светило на избу
больше, с южной её стороны,
самой первой проталины признак
появлялся – внизу, у стены
проступала вдруг жёлтая травка
прошлогодняя, глаз веселя, –
долгожданного лета заявка!
А потом, постепенно, земля
под стеной отбирала у снега
сантиметры и пяди, черна.
И по ней так хотелось побегать
босиком!.. Но не сразу весна
побеждала в сраженье со стужей –
дед-мороз упирался, как чёрт.
Снег был рыхлым внутри, а снаружи,
на сугробах – и плотен, и твёрд.
И по насту тому было можно
почитай до обеда с утра
нам носиться, презрев осторожность, –
он держал! Ледяная кора
прахом шла во второй половине
по апрельскому длинного дня…
Те года вспоминаются ныне,
как какая-то сказка, дразня
мою память, особенно ночью,
когда надо б уснуть и – невмочь,
и всплывают обрывки и клочья
тех картин, и не гонишь их прочь,
а пытаешься снова и снова
заглянуть в своё детство…
Наш кот,
только-только с земного покрова
снег последний с водою сойдёт,
уходил – аж до первого снега –
в лес и жил там, в лесу, напролёт
лето всё. Что служило ночлегом
там ему, что он ел? Только кот
возвращался домой разжиревшим
как ни в чём не бывало – к зиме.
Может быть, он там виделся с лешим –
в том лесу. Леший грезился мне
по понятиям бабы Ульяны –
мужиком, выше сосен и весь
в волосах. Леший пас на полянах
и в чаще скот, который был здесь,
в деревушке у нас, – три десятка
годовалых телят. Крёстный мой,
дядя Саша, он лешему «взятку»,
то есть клятву, давал. И домой
возвращался, лишь утром проводит
в лес телят – сам себе господин!
И телята до вечера ходят
по борам. И из них ни один
не терялся в лесу за всё лето,
несмотря на телячию прыть.
«Пастуху» дядя Саша за это
обещался всё лето не брить
бороды иль не спать с тёткой Анной –
своей жёнкой в пастуший сезон.
Те телята велись постоянно
здесь, у нас. Тётка Анна и он
их на маленькой ферме кормили
и поили. Когда же бычки
набирали свой вес – уводили
их на бойню в райцентр мужички
не из наших. Потом пригоняли
к нам в деревню теляток других.
Так вот жизнь и текла. И едва ли
на свои всё вернётся круги.
Нет и нет! Разве только что ветер,
как в Писании сказано, – он,
всё и вся повидавший на свете,
с четырёх возвратившись сторон,
перейдёт снова с юга на север
и с востока на запад, кружась
на ходу на своём… И на древе –
древе жизни – извечная связь
меж ветвями его и корнями
роковой обозначит разрыв…
В сентябре мы с большими парнями
в перелеске палили костры
и пекли на кострищах картошку,
а вокруг шелестел листопад.
В шесть годов я уже понемножку
стал грамматике знать – старший брат
привозил мои первые книжки
из райцентра, показывал мне
«аз» и «буки». Я бросил в картишки
с бабой Олей играть, и вполне
научился владеть алфавитом
и читать, пусть пока по складам.
То, что в детские годы привито, –
никаким не сдаётся годам:
и сейчас я «Федорино горе»,
если надо, прочту наизусть,
как тогда, наизусть, бабе Оле,
бабе Уле и матери – бьюсь
об заклад, если где-то хоть словом
ошибусь… А ещё, а ещё
жизни будущей твердь и основа –
вера в Бога. И я был крещён
в шесть годков – настоящий священник
к нам в сузёмок в одну из тех зим
вдруг нагрянул. В хрущёвское время
то был подвиг. И крёстным моим
стал весёлый пастух дядя Саша:
он ребёнка – меня – на руках
над купелью держал. В круглой чаше
поп, обрядную кисть обмакав,
вывел крест на челе мне елеем
и на шею (мой крёстный помог)
мне распятье надел. Я, не смея
глаз поднять, думал: поп – это Бог,
потому что, по взрослым рассказам,
Бог – старик с бородой и с крестом.
Да и то – что мог детский мой разум
подсказать? Это будет потом,
уж довольно во взрослые лета
я пойму и поверю: Он есть,
Он велик и могуч, но при этом
мы не видим Его… И прочесть
два Завета – и Ветхий и Новый –
я смогу где-то лет в двадцать семь…
Да, я в детство вернулся бы снова,
навсегда бы ушёл, насовсем.
Может быть, потому мне и снится
странный сон и не раз, и не два:
лето, солнышко в небе искрится,
на деревне и в поле трава
зеленеет и ярко и сочно,
я – у нашей избы на крыльце.
Вижу все семь избушек – воочью,
но в начале деревни, в конце
ни тропиночки нет, ни дороги –
сплошь облитая солнцем трава,
и у нашего также порога, –
будто я и не шёл по ней, а
прилетел на крыльцо, – не помята
травка возле ступней. А день,
тёпл и ласков, как в детстве, когда-то.
От берёзы дырявая тень
на несмятую зелень ложится.
И я вдруг понимаю, что тут
я один, только ласточки-птицы
тёплый воздух крылами стригут,
но никто по деревне не ходит,
ни мычанья, ни звука нигде,
а за нашей избой, в огороде
так же брюква растёт на гряде.
Но и к ней – ни следа, ни приметы,
чтобы кто к огороду прошёл.
Ни души нет в округе, но мне-то
почему-то во сне хорошо
и тепло – одному. На ступеньке
я стою, озираюсь вокруг,
рад, что вижу свою деревеньку.
Просыпаюсь и мыслю: а вдруг
после смерти физической, после
моего на земле бытия
я вернусь в своё детство – не в гости
а навечно – на круги своя?

Александр Росков


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"