На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Проза  

Версия для печати

Ангел мой, хранитель

Рассказ

Бабушка моя, Евгения Васильевна, была удивительным человеком. Умерла она двадцать два года назад, но я с каждым годом всё острее чувствую, как её не хватает. Появилось совсем иное отношение к чужим бабушкам – зависть какая-то, что ли, – что они есть. И почти каждая пожилая женщина напоминает мне мою.

Жизнь бабушке выпала, как и для многих в нашем краю. Сиротское детство, раннее замужество. Свекровь, которая так полюбила юную невестку, что бабушка почитала её, как мать. Умирая, даже попросила похоронить её рядом с нею. Лежат теперь рядом. Так и запомнился первый бабушкин урок – какие могут быть отношения между невесткой и свекровью.

Старшая дочка, Нюра, родилась в 1938 году. А через три года уже война, которая пришла в Дешулан, так же, как и везде – со слезами и расставаниями. Повестка Петру на фронт, и – похоронка. Вторая дочка – моя мама – даже и не увидела отца, родившись в феврале 1942 года.

Война, которая и похоронками горбила, и непосильным трудом.

В бабушке росту полтора метра не было, но она, с такими же работягами, ручными пилами валила лес, понимая, что кроме них тяжелёхонькую мужицкую эту работу никто не сделает!

Живёт сейчас в Танге наша землячка Мария Семёнова, которая пишет пронзительные до слёз стихи о наших женщинах. Приведу лишь одно:

… Их нет в живых, но рассудите здраво,

Что этот подвиг годы не сотрут!

Я каждой бы вручила орден Славы

За ратный труд, за непосильный труд.

От страшной похоронки

Поникла голова, осталися сестрёнки

Да горькая вдова.

И сколько горя пережили, и голод, и беду,

И рано приобщились к нелёгкому труду.

Кстати говоря, бабушка очень не любила вспоминать то время. Таким горьким оно было, даже воспоминания о нём тяготили. Я, не ведая, насколько мне это сейчас нужно, тоже обходила сторонкой этот уголок её памяти.

Потом – послевоенные годы. Нашёлся человек, с которым она стала жить вместе. Попивал этот дед. Но я его помню и памятью дорожу. Других дедов не было. (Деда по отцовской линии, Тимофея Романовича Капустина, тоже убили в войну).

Работал дед Вася на экзотической для мужика должности – продавцом в «сельпе», как выражалась бабушка. Мама моя, видно, не очень ладила с ним. А мы с ним друг друга любили! Дед буквально боготворил меня, часто дарил нехитрые подарки – сухофрукты, кофе и какао в брикетиках, плитки фруктового чая – те лакомства, которые погрызть бы сейчас, да их нет.

Однажды подарил мне новенькие ботиночки, которыми я радостно размахивала по дороге домой, дёргая их за шнурки. Мои ботинки были с облупленными носами – от предыдущего хозяина, а глянцевая новая коричневая кожа приводила меня в восторг! Мама по-прокурорски распорядилась – ботинки вернуть (боялась за деда, чтоб не было недостачи). Было до слёз жалко, но отдала несостоявшуюся обнову обратно. Дед обиделся, тоже чуть не до слёз.

Дружба, конечно, с ним не прервалась, из-за этой истории. Я постоянно бежала из дома к бабушке и деду, они уговаривали меня остаться переночевать. Мама не препятствовала этому, и я оставалась у них. Пристроюсь рядом с бабушкой вечером, она начнет учить меня какой-нибудь молитве или рассказывать что-нибудь. А дед Вася из другой комнаты обидчиво ворчит: «Изменница, к бабке устроилась. А я возьму да и помру ночью с горя».

Я быстренько сматывалась в другую комнату и прыгала в койку к деду. Бабуля платила деду его же монетой: «И правда, изменница. Посулит прийти, а сама к этому чёрту бежит». Принимая всё за чистую монету, я начинала жалеть бабушку и уходила к ней. Потом, сжалившись надо мной, старики прекращали «пытку», и я засыпала у того или у другого. А утром в благодарность выслушивала россказни о том, что всю ночь сбрасывала одеяло, лягалась и разговаривала.

Кстати, совсем недавно из письма Д.П. Коновалова, о котором расскажу отдельно, я узнала о дедушке Васе такую историю (цитирую): «О Василии я мало что знаю, жили-то в разных концах села. Ну, иногда он выпивал. Все выпивали. Работал долго учётчиком, заправщиком в тракторной бригаде. Встречаю я между Алёшихой и Кирилловой (название падей – Авт.) Василия Евстифеевича. Он тогда работал заправщиком и учётчиком в тракторной бригаде, а дело было где– то в конце уборочной кампании. Я слез с велосипеда, спрашиваю: «Что это у тебя болтается за бочкой, сзади привязано?» А это, говорит, на последнем загоне убили барсука. После отжинок, как водится, пошла гулянка. И вот, когда мясное уже было съедено, он пригласил меня к себе: поросёнка, говорит, зарезал вчера. В общем, «поросёнком» закусили, а когда потом Василий в конторе рассказал, что это был барсук, а не поросёнок, кое у кого началась рвота».

Хотя, по воспоминаниям мамы, отчим прекрасно готовил. Оказывается, он был на фронте уже в последние годы войны поваром. Рассказывал, что найдёт совсем чуть-чуть чеснока, раздавит его, зальёт кипятком. И ложки в воде сполоснет. И потом у всех блюд отменный чесночный дух! «А уж таких котлет, – в этом месте мама даже сейчас мечтательно вздохнёт, – сроду никто не сжарит!»

Бабушка вечерами рассказывала о жизни, о коллективизации и очень скупо – о раскулачивании. Я многого не понимала. Рассказывала, как появились на деревне первые тракторы, и как одна из баб сказала: «Антихрист на поле пришёл, молока у коров не будет».

Я, помню, долго разубеждала бабушку, поверившую предсказаниям своей старой землячки, утверждала, что техника помогает людям. Бабушка разбивала мои теории в пух и прах: «Тракторами всё кругом перерыли, распахали, коровёнку некуда выгнать, корове нечего накосить – откуда молоку взяться?» Я старательно тарахтела про коллективные хозяйства, механизацию ручного и тяжёлого труда. Бабушка резонно останавливала: «Раньше на быках сажали-убирали, тракторов в помине не было. А какой хлеб на заимках ростили, коноплю, гречиху. Знаешь, какие, бывало, колоба гречишные пекли? Спекут его – да с конопляным маслом! Оторваться невозможно было. Вот… Такие работяги были, раз – и в «кулаки» их определили! А какие они «кулаки» – рубахи не просыхали от пота… Увезут их, а ребятишек – в детдом. Мы с Настей один раз на конях ребятишек этих в детдом, на станцию Ингоду везли. Больше недели везли, один потерялся. Думала, с ума сойду, пока нашли, да потом всех пристроили…»

Это вообще не шло ни в какие рамки! «Кулаки» у неё получались хорошие, времена единоличные – хорошие! Моего образования – начального или ниже – не хватало разрушить её тёмные убеждения. (А спустя тридцать лет пришлось мне рассматривать дела по искам репрессированных «кулаков», точнее их детей, и бабушкина святая правда снова и снова подтверждалась – скупыми решениями судов и прокуратуры о прекращённых за отсутствием состава преступления делах в отношении тех самых «кулаков» – крепких работяг из наших сел. Ирония судьбы …)

Или по поводу космических кораблей и космоса… Я к тому времени в школе училась. Дед Вася умер, и я приходила к ней каждый вечер, ночевала – одна она боялась. Сообщения по радио о запуске нового корабля или спутника бабушка воспринимала однозначно: «Опять куды-то черти понесли!» Я раздражалась её беспросветной темнотой и наседала на бабушку – наука, мол. Не просто так летают, людям помощь от этого будет. И опять железная логика: «Много тебе, к примеру, с космосу помощи? Богу уж житья там никакого не стало, всё небо посковыряли». Я опять, поражаясь неучености и пользуясь учебником природоведения, разъясняла, что Бога нет, что небо невозможно расковырять, поскольку земля окружена воздухом. Бабушка охотно выслушивала, разглядывая иллюстрации, задавала вопросы, а потом опять всю мою стройную систему мироздания разваливала вопросом: «А почему не стало погоды путной? Вот как стали летать, и тепла менее стало. Скоро в мае в кухвайках будем ходить! А зимой снегу почти нету! И Бога, Ленушка, не шавель! (Не трожь – Авт.) Не веришь – и ладно, но не лезь к ему. Он там всё-ё-ё видит!» Помню, как-то летом, на селе было просто нашествие «метляков». Так их называла бабушка. Лохматые, неприятные на вид и на ощупь, серые крупные бабочки, буквально облепляли телеграфные столбы сплошной шевелящейся массой. Они были, конечно, и раньше, но не столь большими массами, а так – единицами в огороде. Лужи покрылись какой-то плесенью ядовито-зелёного цвета, кое-где с розовыми оттенками. Было это, наверное, по всему району, так как в «районке» даже дали разъяснение, кажется, работники СЭС, о том, что необычный цвет луж связан с цветением растений и пыльцой, в обилии оседающей на лужи. О чём я и поспешила доложить бабушке, которая всё воспринимала однозначно: «Вот, я ж говорила: спортили небо и всю погоду, долетались! Все спортили радиацией». Я разъяснила ей про пыльцу и показала комментарии из газеты. Бабушка обиделась даже: «За дураков нас шшитают. Будто раньше ничо не цвело! А луж таких и метляков сроду не было».

Только потом, спустя многие годы, я опять же в газете, но уже в «Забайкальском рабочем», прочитала публикацию о… подземном испытательном ядерном взрыве в шестнадцати километрах от Арея (!) в те годы, и узнала слово «мутация». Милая бабушка, как же ты была права и мудра даже в своей безграмотности.

Зимой, когда ставни были закрыты, а за окнами завывали от мороза провода, мы садились у горячей печки и вели свои бесконечные разговоры. Бабушка мне с вечера косы плетёт в косоплёточку: «Маслом их приладим, штоб не пушились». С боков пряди поднимет – а лоб, без того немалый – того больше! Говорит: «Прям, как у Ленина лоб, хоть поросят об него бей. Умишша в тебе, наверно, будет, если сопли уймём». Набираясь «умишша», любили изучать книгу «Лекарственные растения Восточной Сибири». Вооружившись очками, бабушка просила: «А ну-ка, прочитай мне про девятильник». Я добросовестно читала мудреные названия составных частей, описание растения, длинный список болезней, от которых врачевал девятильник или, по-книжному – пижма обыкновенная.

Из болезней мы с бабушкой, в силу неграмотности одной и детского умишка второй, понимали, по-моему, только гипертонию, холецистит да ангину с желтухой. Однако учебы не бросали.

 – Баб, а у тебя есть этот холецистит?

 – У меня, доча, всё есть, кроме косоглазия и плоскостопия, – отшучивалась бабушка.

Долгими вечерами учили теорию. Рассматривали блёклые иллюстрации. Бабушка была просто одержима найти «сушеницу топяную» по одной простой причине: шибко хорошая трава от давления.

По утрам я просыпалась от деликатного постукивания сковородки на кухне. Оттуда соблазнительно тянуло запахом свежеиспечённых в русской печке блинов. Потрескивающие дрова тянули, как магнит. Я подходила к бабушке, завороженно глядела в печку, где весёлый огонь облизывал с вечера прогретые поленья. В уголке печи шкворчали на маленькой сковородке ломтики сала, румяно скручивающиеся в трубочки от нестерпимого жара. Ближе к устью, на подгребённые угли рейс за рейсом летала другая сковородка, принося разлитую лужицу теста и унося на рушник в центре стола румяный блинок с вздувшимся пузырём верхом. Чайник уже закипал, мы садились за стол… Зима была не страшна!

Приходило лето, посажена картошка, до покоса ещё есть время. А у нас начиналась «практика». С Ивана-травника уходили в лес, собирали травы, взяв с собой изрядно потрёпанную лекарственную книгу. До сих пор помню эти походы, бабушку в ситцевой кофтёнке, в запоне (переднике – Авт.), под который со всех боков подтыкались пучки той или иной травы, и периодическую сверку с книжкой: «Ну-ка, каки там листы написано?» Старательно читаю: «ланцетовидные, в розетках», и – смотрим по-бараньи друг на друга. Понять в первом классе, что такое «ланцетовидные», очень сложно. Поэтому ориентируемся по цвету «чашелистиков», типу стебля и другим приметам. Лечебник потом постепенно переходил на низ котомки, а собирали больше то, что давно известно – хвощ, клевер, девятильник, полынь, зверобой, зубровку. (Теперь лечебник, без корочек, живёт у меня дома самой большой драгоценностью из наследства, потому что помнит бабушкины руки). Все стены на веранде, в кладовке увешивались пучками и всю зиму источали тонкий аромат лета, который к снегу усиливался, дразнил и звал в июнь…

Бабушкин дом манил не только её присутствием и теплом, он был диковинной шкатулкой с открытиями. Один амбар в огородике стоил музея. На стенах и полках пылились незнакомые мне орудия труда, посуда. Маслобойка из бересты, ступка с пестиком, лагушок с закаменевшим дёгтем, чёрный патефон с парадным красным нутром, ручкой – весь блестящий и необычный, с множеством пластинок в синем картонном пакете. Туфли периода становления социализма, если смотреть на стиль, вес и качество кирпичного цвета кожи. Замок на амбаре и тот был раритетным – самодельным, единственным в своём варианте. Я обследовала этот амбар десятки раз и каждый раз сокрушалась, что темнота и недостаток света не позволяют осмотреть самые потаённые уголки.

Веранда тоже таила в себе немало интереснейших вещей: милицейскую форму 1960-х годов, принадлежавшую бабушкиному брату Ивану Ковалёву, письмо из Подмосковья бабушке от пионеров-следопытов. Письмо помню очень смутно: написанное ровным, красивым детским почерком, а поверх текста нарисован синими и красными карандашами букетик цветов. Пионеры сообщали, что в братской могиле похоронен наш дед Петя – бабушкин муж, отец моей мамы и тети Нюры. Из названия смутно помню: ст. Пухово Лисовского района, кажется. Тетя Нюра переписывалась с этими ребятами, а позже отдала в школьный музей письма. О чём теперь сожалеет. В школе ничего не сохранилось, и у нас теперь тоже ничего нет – кроме пары фотографий деда неважного качества, увеличенных в портреты.

Бережно хранилась и амбарная книга по учёту прихода товаров в сельпо, в котором наш дед Вася работал продавцом. В книге переписан весь ассортимент товаров в магазине, конца 1960-х годов, ещё с теми ценами… Читать эту книгу – из плотной розовой бумаги, было безумно интересно: ситец – 72 коп., водка «спотыкач» – цену не помню. Название смешное запомнилось. Помимо своей «музейной» ценности книга по совместительству была альбомом для дорогих (не особо частых тогда) фотографий – первых карточек внуков, последней – деда Васи, в гробу, прижизненных фотографий дедушки на Куцонах, с охотниками и рыбаками.

Тут же, на последних страницах, записывали с чьих-то слов услышанную молитву – на хорошие надои, от какой-нибудь болезни и лихоманки, или вообще молитву, которую бабушка призабыла.

Молитв она знала не так много, но молилась каждое утро, перед сном, перед едой. Бабушка не была ревностно верующей, могла во время молитвы прерваться и выскочить в улицу, загнать пришедшую корову или телёнка. Во всяком случае, Бог у меня был свой, домашний, и я его совершенно не боялась.

Бабушка диктовала мне новую молитву, я усердно её переписывала, столь же усердно перевирая славянскую речь в общешкольную. Писала большими буквами, чтобы бабушка могла её при какой-либо надобности прочитать без моего худоперевода.

Когда начинался покос, бабушка бросала дом и огород. Молитвы становились совсем короткими: «Но, Господи, благослови» – на первом прокосе, до «Слава тебе, Господи!» – когда падала вечером в койку. Я прибегала вечером помочь по дому, бралась за веник, тряпку. Бабушка, лёжа на кровати, махнёт рукой: «Брось ты, Ленушка, ету культуру. Откосимся, вымоем».

Утром, обувшись в чирки, кидала на плечо свою острую, как бритва, косу и уходила к лесу, на выделенный ей клочок покоса. На просьбу подождать, пока её отвезёт зять, нетерпеливо махала рукой: «Пока его дождёсся. Я уж там буду».

Раньше пенсионерам с покосами не особо везло – косили по закрайкам, тайком. Почему-то только после того, как откосится колхоз. Вот и бежали в несусветную рань три соседки – бабки Евгенья, Таисья и Марина, под укрытие леса. Косили на неудобьях, потом на носилках или волокушах стаскивали в более или менее сухое место, чтобы мог потом подъехать какой-нибудь транспорт.

Целый день на жаре, без «перекуров», только обед да несколько минутных передышек. Но, видно, настолько этот труд был в радость, что бабушка молодела. Делала всё быстро, сноровисто – мне было не угнаться за ней. Вечером она понуро плелась домой, а утром бодренько – обратно.

Бабушка рассказывала о председателях колхоза, с которыми работала, особенно выделяя Иннокентия Курмазова – требовательного, но справедливого. Бывало, говорит, идём в Щербаков ключ косить, до того, как колхозники начали, а он едет с увала на «газике» (километрах в восьми от дороги). Мы, говорит, с Аринкой в межу упадём, пока не проедет с горы, а косы рядом торчат. «Дисциплина была, и работа была», – подводит она экономическую оценку его руководству.

С выходом на пенсию бабушка ещё добрый десяток лет ходила на ток – откуда и ушла на отдых. Убирала там сторожку, амбары. В период подготовки к уборке убирала всю территорию, дочиста подметая двор и длинные завозни от прошлогодних остатков семян. Я любила ходить с ней, вооружаясь метлой, либо деревянной лопатой, и помогала. Придя домой, долго выбирали с обуви и носков колючие семена пырея.

Наступало время уборки, страды. Не смолкая, на току гудело сооружение – «ЗАВ». Фонари на столбах ярко освещали ток – можно искать иголки. С поля на ток и с тока на поля метались запыленные «зилки» командированных и наши трудяги – «ГАЗ-52». Бабушка теряла покой. Выглядывала в окна, по делу и без дела выходила в огород, глядя через огород на зарево от фонарей на току. Не утерпев, звала меня: «Пойдем, пособим маленько».

Приходили на ток, становились с деревянными лопатами возле погрузчика. Рядом с троицей Марусь – две Коноваловых и одна Волошина. Бесперебойно тяжёлой золотой лентой струилось под лопатами зерно с машин и на машины, в «закрома государства». Зерно казалось живым – оно не успевало отрываться от лопат, казалось – это одна лента, которая всё тянется и тянется из огромного вороха, а бабы всё разматывают и разматывают эту золотую пряжу

Все три Марии были похожи – округлые, улыбчивые, в ярких цветастых платьях. Громко, стараясь перекричать непрерывный гул «ЗАВ»а и машин, смеялись, переговаривались. Бабушка молодела рядом с ними. Работа монотонная, физически тяжёлая, казалась для меня праздником – то ли из-за тёплых ночей, то ли от общего обилия зерна и шутливой атмосферы соревнования. Казалось, Маруси соревнуются, кто из них удалей. Имел этот праздник свой особенный запах – горячей обжаренной пшеницы. В перерыв, когда машин не было, все заходили в сторожку заведующего током, он доставал из склада празднично новый оцинкованный таз и ставил его на гудящую от дров плиту. Бросали туда пшеницу, она возмущенно скакала, стремясь вверх от горячего дна, падала обреченно и румянила бока. Горячую, ароматную, рассовывали её по карманам. Потом возле машин на погрузке горячий хлебушко грел бока и манил к себе руку, как жареные семечки – до того был вкусный.

Когда приходили домой, часам к пяти утра, бабушка падала на кровать уставшая, радостная от встречи с работой, с Хлебом: «Матке-то не говори, что ходили с тобой в ночь, заругается, – наказывала она, потом пригорюнивалась. – Мне бы сейчас годков поменьше, я бы с тока не уходила. Зачем мне эта пенсия?»

Действительно, пенсию-то заработала «большую» – двадцать семь рублей! Она поглядывала на свои руки, с выпирающими во все стороны казанками (суставами – Авт.), – «все покозобленные», как она говорила, и шутила: «Мои руки под грабли заточены».

Оставив ток совсем, бабушка, тем не менее, в мыслях была там, особенно в страду. Мы выходили с ней в августе на крыльцо, она прислушивалась к шуму «ЗАВ»а, к звукам машин, которые метались по трассе к току и обратно, и готова была снова и снова идти туда.

Крошечная пенсия с двадцати семи рублей выросла постепенно до семидесяти. Помню, бабушка очень радовалась последней прибавке. Говорила: «И мне теперь хватит, и вам буду помогать». Из «огромной» суммы она выделяла всем своим внукам на рубашки, сандалики и откладывала под клеёнку на «чёрный день».

Бабушка дружила с бабкой Ариной, подругой по сенокосу, летом встречались там почти каждый день. Накосившись за лето до темноты в глазах, подруги расставались, встречались не в сезон по праздникам, так как жили друг от друга далековато. Устанут, бывало, на покосе, как каторжные, а духу не теряют. Помню, на Щербаковом ключе завершили копячок. Бабушка, стоя наверху стога, заметывала. Завершив, собралась спускаться. Арина кинула ей веревку, бабушка стала по ней спускаться по противоположной стороне копяка, и почти закончила спуск, как у Арины веревка выскользнула из рук. Обе упали на землю, матерясь от радости, что всё обошлось, зашлись в хохоте, как дети. Я даже чаем их потом отпаивала, чтоб остановились…

В декабре баба Арина приходила к моей бабушке на день рождения. Собрав стол, садились за бесконечный чай, вспоминали покос и тут же «плановали» новый сенокосный сезон, в мыслях уже обегая падушки и межи. А на Масленицу или Пасху бабушка совершала ответный визит, и снова разговор вертелся о будущем покосе. Держались они только работой. Помню, заболела один год наша бабуся, и заставили мы её попуститься коровой. Остались только куры и поросёнок. Бабушка проболела почти всю зиму, даже в больнице лежала. К весне решительно скомандовала дочкам, чтобы купили ей корову. С появлением травы взяла косу и опять привычно пошла косить, не дожидаясь по привычке, пока зять подъедет на мотоцикле и увезёт к лесу. А дальше, практически, до самой болезни – до семидесяти четырёх лет, каждое лето сама косила сено, сажала и убирала картошку и зелёнку, умудрялась сделать это раньше своих дочерей, которые больше времени пропадали на работе, чем дома.

Как-то, приехав в деревню на выходные, я сошла с попутки и поспешила домой. Возле мельницы увидела знакомую до слёз фигурку бабушки – яркая кофта, коса на плече. Стала её окликать, потом бегом догоняла, так как она не слышала меня. Догнала, пошли рядом.

– Не докричаться, – говорю, – не догнать.

Она мне рапортует:

– В ушах шумит, давленье вроде. Я сёдни такую траву нашла – с меня большиной! Пристала, пока косила, ноги не идут. Скорей бы завтра, да побегу докашивать!

Я просто не понимала, откуда в ней брались силы, энергия. Помню, присядет у печки, щипая лучину, растапливая, а потом долго с ойканьем разгибается в коленях, жалуется на ломоту в ногах. Выпрямившись, заспешит дальше по хозяйству и обязательно добавит: «Но это ишо не старость, это – болезнь».

Бабушкин портрет, конечно, теряет от того, что на бумаге не передать самобытности семейской речи. Любая фраза, сказанная семейским человеком, – прелюбопытнейшая картинка. Может, кого-то и коробит от словесных оборотов дешуланских и новосалинских жителей, а мне речь моих земляков кажется песней, и жаль, что её не слышно с бумажного листа…

Бывая в деревне, я захожу и туда, где на бугре, за Алёшихой, – земляки и родня. После того, как бабушку похоронили, стала там бывать чаще, тянет, как к ней домой, бывало. Приеду раньше из райцентра, брошу сумку у порога, только меня и видели. Бабушка встречала меня всегда одной фразой: «Ленушка, ли чо ли, приехала?»

Ставила «лектричественный» чайник, доставала из устья печки чугунок со щами, заносила из казёнки (кладовка, а вообще – обязательный прируб из брёвен к дому, без окон, для того, чтобы туда могли во время этапа поместить под арест политкаторжанина, ссыльного. – Авт.) мёрзлый калач и сало, доставала специально для такого случая сбережённое земляничное варенье, – и через пять минут, с чаем, с топлёным молоком, был готов фантастический обед, которого больше никогда не будет.

Её нет в живых уже двадцать два года. А я, приезжая домой, первые минуты всё ещё пытаюсь развернуться от двери и идти к ней. Вдруг вспоминаю – нет её. Останавливаюсь. А потом вдруг ловлю себя на том, что поглядываю в окошко – ведь она приходила к нам порой два, а то и три раза в день и была просто неотделима от нашего дома.

Теперь… теперь остается только смотреть на её пустой дом, замечать, как с годами всё больше похожими на бабушку стали мои мама и тётя Нюра, да наведываться на её могилку на кладбище – всю в цветах, где в строгом овале надпись: «Пусть отдохнут твои усталые руки, а неутомимые ноженьки обретут покой…».

Двух вещей боялась бабушка – грозы и рака. Рак победил её, промучив почти год, не разрешая в последние три месяца съесть хоть крошечный кусочек калача… «Приснилось, что квашню спекла, калач на стол, токо съесть хотела – а вы ведрами забрякали… проснулась. Даже во сне не смогла поесть», – жаловалась маме усохшая до сорока килограммов бабушка. И просила меня: «Покажи ты мне, доча, жилушку, чтоб я её перерезала и отмучилась. А то ткну, да не туда, только девок ославлю…»

Осиротели косы, покосы и бабка Арина. Осиротели мы…

Прошлым летом зашла я в бабушкин двор, не хотела, да пришлось. Мимо него вообще трудно проходить, а заходить в пустующий двор втройне тяжело. Я открыла знакомую до каждого сучка калитку и очутилась в царстве высокой лебеды. Она росла везде, в каждом уголке двора (у бабушки её не то что во дворе, в огороде не найти было!) Лебеда нагло бушевала даже между досок у самого крыльца, наступая на меня, высокая, почти до пояса. Вот только тогда до меня дошло, что это означает – бабушки нет.

…А недавно попалась в руки интереснейшая книжечка – об ангелах-хранителях. Пересказывать – длинная песня, но смысл вот в чём: у каждого из нас есть свои ангелы-хранители с рождения. Делаешь добрые дела – они опекают тебя, ежесекундно патронируют и советуют, как быть – на уровне интуиции. Сделаешь плохо, обидишь кого-то, совершишь грех – могут отвернуться, и начнется череда неприятностей.

Среди тех, кто тебя охраняет, чаще всего они – кто любил и опекал тебя при жизни, потому что не могут тебя бросить без внимания.

Может, кому-то покажется та книга глупостью и ересью, но я совершенно точно убеждена в том, что бабушкин дух незримо находится рядом со мной все эти годы. Не может быть, чтобы просто так она вспоминалась мне ежедневно – то фразой какой-то, то присказкой, то привычкой. Все мыслимые сроки для воспоминания и тоски ушли. А она – как живая.

Посидеть бы с ней в обнимку на диване, порасспрашивать. Почему же Бог не придумал краткосрочных отпусков для тех, кто этого заслужил? Как-то на покосе мы с мамой придумали целую историю. Мол, дают ТАМ всем отпуска – раз в год, кому куда надо. Вот сегодня бабушка отпросится к нам и прибежит на покос, куда всю жизнь бежала с горящими от нетерпения подошвами. Издалека заметим её – цветастый колобочек с косой на плече, привычно отмерившую ногами с пяток километров. Подойдёт к нам, мы чай бегом подладим, а она, не глядя на сваренный чай, начнет прилаживать к поясу оселок. Пытливо глянув на косу, пройдётся по ней осёлком и бросит по траве первые ручки. Оглядит нас всех и скажет мне: «Не так косу держишь, тебе ж так неловко». В сотый раз расскажет, как надо. Ворчливо спросит у мамы, кто отбивал её косу (тоненькую уже, сточенную и сбитую за тридцатник лет до серповидной толщины) и только потом, утолив жажду косьбы первым долгожданным махом, первыми уложенными рядками травы, станет на ходу расспрашивать нас обо всём… Времени-то в обрез: и помочь охота, и всё узнать, а там – обратно, в царство небесное. На ходу расскажет, с какими приключениями добралась к ней Арина Макаровна нынче. (Да и сами были свидетелями, как при похоронах бабушкиной закадычной подружки, недавно, произошло совсем неважное событие: сорвалось полотенце с угла гроба, да и гроб чуть не встал на «попа». Хорошо, что стоящий рядом мужик Толян соскочил вниз да подхватил гроб в охапку, обнял его, не дал раскрыться, приладил все, как надо).

«Ой, подружка, ужасти натерпелась, – рассказывала ТАМ потом бабка Арина моей бабушке. – После Брежнева так никого, однако, и не хоронили, с такими почестями, как меня. Не успела дух перевести, а меня архангелы встречают, только подол поправила, они уж тут. Куда, мол, тетка Арина? – Дак, к сыночке, да к Евгенье, в ихный район…»

 – Так и встретились, – продолжает бабушка. – У ей-то выслуга ишо маленькая, а меня вот отпустили на день на побывку. Душу отведу да ей расскажу, она-то последнее время прихворнула да не косила.

Вот такие картинки почудятся в голове на солнечном покосном мареве. Махнешь головой, отгонишь причуду, и дальше. Возвращаемся с покоса мимо кладбища, и кто-нибудь крикнет нашей незримой помощнице и советчице: «Баба, мы откосились!»

Стала похожей на бабушку наша тетя Нюра. Раньше высокая, тоненькая была. Теперь – неожиданно усела вниз, и бабушкины забытые черты оживают в ней. В маме тоже проявились, но не так ярко. Жива бабушка, жива…

Елена Чубенко (Забайкалье)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"