Моему отцу, Михаилу Федоровичу Лощицу,
ветерану Великой Отечественной войны, посвящаю
Предисловие к переизданию
Предисловие к переизданию — жанр
старый, традиционный, редко теперь, к сожалению, встречающийся в книгоиздательской
практике. Такое предисловие являлось своего рода отчетом автора перед
читателем. Отчетом о том, что произошло с книгой и в общественной атмосфере
вокруг нее в промежутке между первым и другим ее (или каким еще по счету)
изданием.
Впервые мой «Дмитрий Донской» был
выпущен в свет в 1980 году, когда в нашей стране широко отмечалось 600-летие
Куликовской битвы. На то десятилетие пришлись еще две исторические годовщины,
важные для посмертной судьбы великого князя московского и всея Руси Дмитрия
Ивановича: 1000-летие крещения Руси в 1988 году и в следующем, 1989-м, —
600-летие со дня кончины Куликовского героя. В дни юбилейных торжеств 1988 года
состоялся акт церковной канонизации святого благоверного князя Димитрия
Донского, который на протяжении многих веков после своей кончины входил в число
московских местночтимых святых, а теперь, спустя почти шесть столетий, был
внесен в общецерковные святцы.
В восьмидесятые годы заметно
пополнились — за счет новых изданий об эпохе Куликовской битвы — исторические отделы
наших библиотек. Появилось сразу несколько романов, посвященных Дмитрию
Донскому и его сподвижникам; вышел целый ряд научных исследований, связанных с
главными событиями и личностями русского XIV века.
Не стану давать здесь оценки ни
отдельным произведениям художественной литературы, ни тем или иным сочинениям
ученых, тем более что такая работа уже проделана в обзорных статьях
критико-библиографического характера, в разные годы появлявшихся в нашей
периодике. Но поскольку моя работа как автора художественно-исторической
хроники проходила в тесном соприкосновении с чисто литературными жанрами, с
одной стороны, а с другой, постоянно подпитывалась историческими источниками и
концепциями, считаю необходимым высказать здесь, по крайней мере, два наблюдения.
Первое относится к нашей
современной исторической романистике. Берусь утверждать, что она сегодня
переживает очевидный кризис в связи с тем, что уже изжил все свои сроки
исторический роман вальтер-скоттовского типа, на который она продолжает
равняться. Что имеется в виду под романом вальтер-скоттовского типа? Это такой
способ знакомства неосведомленного читателя с определенной эпохой, когда в
повествовании действуют несколько исторически реальных личностей, но окружены
они всегда достаточно большим числом лиц вымышленных, и вот эти реально
существовавшие люди и люди, являющиеся плодом авторской фантазии, беспрерывно
общаются друг с другом, говорят друг другу очень много слов и производят между
собой большое количество всякого рода действий, принадлежащих не столько той
эпохе, сколько порождающему воображению позднейшего автора. Таким образом,
общая картина, если иметь в виду наивное доверие читателя к тексту как вроде бы
сугубо историческому, то есть предельно приближенному к достоверности, на самом
деле не столько приближает читателя к сути исторических событий и личностей,
сколько отдаляет от них. По этому поводу возможно возражение, состоящее в том,
что исторический роман и не ставит перед собой целью учебно-подсобные экскурсы
в историю и что его задача — дать сильный эмоциональный заряд, привить читателю
вкус и навыки к самостоятельному постижению истории. Но представим себе, что
одному и тому же историческому лицу посвящено сразу несколько романов (в случае
с Дмитрием Донским это именно так), и представим себе ту невообразимую кашу,
которая заварится в сознании читателя, если он возьмет на себя труд прочитать
все романы подряд с намерением лучше освоиться в занимающей его воображение
эпохе. Ведь по мере такого «приближения» он вынужден будет столкнуться с
громадным числом вымышленных или полувымышленных персонажей, вымышленных
сюжетов, характеристик, диалогов и монологов или же вымышленных поступков,
приписываемых невымышленным лицам.
Второе наблюдение относится к
признакам кризиса, особенно заметным сегодня в некоторых образчиках научного
осмысления эпохи Куликовской битвы. Речь идет о болезни гиперкритицизма, или,
проще сказать, научной сверхбдительности, сверхщепетильности, научного
кокетства и научного занудства. Сверхкритический зуд как стиль научного поведения
у нас в XX веке во многом диктовался системой атеистических запретов и
атеистической иезуитской логики. Например, «недостоверность» евангельских
текстов обосновывалась тем, что авторитетные историки Римской империи в I веке
новой эры ничего о личности Христа не пишут, а если где и попадается упоминание
о нем, то оно, мол, внесено в эти тексты много позже, и этими вставками мы
обязаны «проискам церковников».
Сверхбдительность наших
гиперкритиков по отношению к событиям русского XIV века проявляется в том, что
они и по сей день пытаются доказать: Сергий Радонежский вовсе не благословлял
на Куликовскую битву ни Дмитрия Донского, ни монахов Александра Пересвета и
Андрея Ослябю; Пересвет вовсе не был русским единоборцем на поле боя; сам князь
московский Дмитрий вовсе не переодевался в канун битвы в одежду простого
ратника; не было в помине и засадного полка, который якобы решил исход сражения
в пользу русских; наконец, и битва произошла вовсе не там, где стоят связанные
с нею обелиск и храм-памятник, но в каком-то другом месте... Уже этот (самый
малый) перечень свидетельствует, что новейшая гиперкритика по данному
историческому разделу взбухла на старых атеистических дрожжах.
По плодам гиперкритической
«учености» без труда узнаются исходные ее намерения: подвергнуть «разоблачению»
наиболее драгоценные, заветные страницы национально-исторического предания,
Большой Истории.
Крайности смыкаются: Большая
История испытывается на прочность в своем противостоянии сразу двум подмывающим
ее берега «течениям», которые по внешности вроде бы враждебны одно другому, а
по сути дополняют друг друга в общем натиске. Эпигонская, доживающая свои
последние дни за счет ресурсов вальтер-скоттовского романа историческая
беллетристика в такой же степени отчуждает читателя от Большой Истории, как и
гиперкритика с ее постоянными попытками произвести ревизию уже внутри самого
исторического предания, разрушив его целостность и иерархичность, для чего одни
источники искусственно противопоставляются другим или же вводятся в обиход
небывальщины и ернические побасенки.
Между тем Большая История жила и
продолжает жить по совершенно иным законам. Она жива единством писания и
предания, согласованием суммы фактов и освященных временем национальных легенд.
Честно и терпеливо трудиться для
такой истории — вот завет, соблюденный до наших дней многими поколениями
русских летописцев и историков, безымянных и всемирно известных. Скромно и
взыскательно подражать их труду — что может быть большей радостью, утешением и
наградой! Не в том ли и есть наука наук и художество художеств, чтобы через это
ученическое подражание ощутить напоследок и в самом себе частицу той любви,
которая в разные века путеводительствовала нашим праотцам.
Предисловие к переизданию — жанр
старый, традиционный, редко теперь, к сожалению, встречающийся в книгоиздательской
практике. Такое предисловие являлось своего рода отчетом автора перед
читателем. Отчетом о том, что произошло с книгой и в общественной атмосфере
вокруг нее в промежутке между первым и другим ее (или каким еще по счету)
изданием.