На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Проза  

Версия для печати

В долгу

Рассказ

…Витька! Витька! Витька, Мария уже стоит, – с сердечным надрывом кричала из окна на улицу Оксана, – включай уже...

А я слушал её и не мог взять в толк, какая Мария и зачем стоит, что её надо включать… Слушал-слушал, да и сунул в розетку девичью металлическую черную двупалую вилку-заколку. В мгновенье слуха в розетке что-то шваркнуло, меня встряхнула неведомая сила, подбросила вверх и ударила об пол…

Дальше крики-ахи. Оксана сквозь туман моего мутного взора брызгала изо рта водой мне в лицо…

– Ну вот, – ехидненько подхихикивая, говорил Витька,– а ты сказала, что Мария уже стоит, а это Серега лежит…

– Ничего, – шлепала беззубо губами себе под нос Оксана, – ничего… Живой дурак живее мертвого. Сейчас-сейчас, я его побрызгаю и очухается, вон уже и глазы расчеперил…

Так я тогда и не узнал, какая Мария и зачем стояла. Оксана мне еще долгие годы поминала её и розетку, а я, чтобы хоть как-то сгладить свою вину, обещал, когда вырасту, купить на Оксанины именины отрез на сарафан и покатать на самолете…

Обещанного, известно, три года ждут. Но даже через три года мне исполнилось бы в лучшем случае восемь лет. Понятное дело, ждать Оксане пришлось долго и она, достигнув определенной ветхости, померла, так и не получив обещанного.

Оксана была добрая старушка. Часто присматривала за мной, – они жили от нас через два дома, – когда мать горбатилась в поле. Я любил Оксану и внука её Витьку, тогда уже школьника. Любил всю их семью. До определенного смышленого возраста вообще считал их роднее родных, хотя через две хаты в другую сторону от них жила моя родная бабушка Татьяна Ивановна, где я бывал гораздо реже.

…любил Оксану и всех их вместе, с домом, колодцем, где мы до поры, пока не выкопали свой колодец, брали воду, с их коровами, что паслись на наших левадах, гусями, что гадили по двору, когда их гнали на речку, и Оксана, незлобливо попугивая гусаков хворостиной, называла непутевое стадо засранцами…

Последнее словоупотребление тогда казалось странным, потому что мама, гневаясь либо возмущаясь очередным моим вывертом, тоже звала меня засранцем…

– Засранец такой, – когда я был в четвертом классе, рассказывала она Надьке-соседке, указуя рукой в сторону стола, где лежали школьные тетради, – чтоб меня не расстраивать, утопил дневник в речке…

– Ну ты ж сама его достала из воды, – парировала тогда Надька, не сказать что сильно уж в мою защиту.

– А позор, – вскипала мать, – на всю Ивановскую…

– Какой там позор, – не соглашалась соседка. – Подумаешь, в церкву зашел, не в пивную же. И то правда, сразу в школу вызывать. Тоже мне, подумаешь. Раньше, когда мы малыми были, все в церкву ходили и ничего. А теперь чуть что, сразу в школу. Довели пацана – дневник в речке утопить хотел. Еще хорошо, что ты через кладку по свету шла, а если б стемнело, что тогда?

– Это да, – соглашалась мать, – уж и не знаю. Била его вчера чем попало, и веником, и дрючком... А тут еще скоро Пасха, ионе в школу вызывают, а надо и в дому побелить, и стирки не початый край, занавески пошить пошила новые, отбелить надо, около* освежить, так еще и синька кончилась, а там еще и куличи, и паску, и пироги, хоть ты плачь …

– Чего плакать? – поправляя меж наших дворов плетень, спрашивает Надька. – Не было печали, на Страстной все бросить и в школу переться. Им надо – пусть и приходят, им за то деньги платят, а нам, кто дома работу справит. И ты парня тоже напрасно не порть. Учится, и слава Богу. Мой Ленька с трудом семь классов одолел и ничего, вон в депо столько лет локомотивы на маршрут выпускает…И твой никакой не засранец.

– Куда там, засранец какой, – впряглась в их разговор Оксана, отгоняя хлыстом своего бычка от нашего забора, – неймется тебе на бойню попасть… Вишь, бабы брешут, и ты туда же…

– Это кто брешет, – будто ошпаренная выбежала на быка в халате на улицу Верка-соседка. – Куда ты прешь! Всю шелковицу обломал, гад такой…

– Ну как тебе не совестно, Верка, – запричитала Оксана, – на телятко кидаться. Он, дай Бог, только к зиме к твоей шелковице морду дотянет, а ты уже лаешься...

– Это я-то лаюсь? – не вынесла укоризны Веркина душа, – это он-то, гад…

– Не смей скотину гадом называть, – строго зыркнула тогда на Верку Оксана.– Ты бы лучше Евангелие почитала, чем почем зря… Эх, да что тебе, безутешной, говорить, – махнула хворостиной по морде бычка, – и ты ступай уже, греха с тобой не оберешься. Витька! Витька!– звала внука, – бездельник бессовестный, почто скотину бросил… – но он её не слышал, потому как крутил на полную громкость через уличные динамики столичный шлягер:

На братских могилах не ставят крестов,

И вдовы на них не рыдают…

– Вот брешет, заноза, – возроптала, семеня изношенными ногами сгорбленная Оксана, – напраслину на людей. Как это вдовы не рыдают, как это кресты не ставят?.. На что другое, может, и не найдут денег, а на крест-то уж как не найти… Да если и так, то пойдет человек, акацию срубит, а крест поставит… Знал бы ты, ирод, как Надька ночами воет, когда дети спят… Не рыдают! – видали мы таких… – разошлась Оксана. – Возьми хоть Шурку-модистку, и та втихую, в малиннике подвывает за полицая свово, а что ей, шалой, не выть, с двумя детями остаться без мужика… Верке-то хоть пенсию дают за мужика… Витька! Витька! – взрывается вновь на крик Оксана. – Да выключи ж ты свою шарманку дурную, не трави души людям, душегуб…

И по странному провидению Витька услышал, остановил музыку навсегда. Нет, он не умер и не потерял интерес к искусству, но шлягерами больше наших не травил. Удивительная была женщина – Оксана. Впрочем, если подумать, то у нас все женщины были удивительны и незаметны до поры.

Вот даже взять её сноху, Сеню. В детстве я как бы её и не слышал никогда, до того она была незаметной в быту. И только спустя многие годы, наезжая на Красную горку, встречаясь на родном погосте, она негромко, едва заметно улыбнувшись, сидя над могилками мужа Николая и свекрови Оксаны, спрашивала:

– Помнишь, ты ей обещал отрез на сарафан и на самолете покатать…

Какой же стыд меня обуревал при этих словах, что хоть сквозь землю провались, а сказать нечего, кроме:

– Должок остался, – глухо, – не оплаченным.

– Да ладно вам,– встрял тогда меж нас Витька, – все мы перед ними в долгу… – и гладил отцов крест, и слеза катилась по шершавой щеке. – Ты ж его помнишь? – спрашивал для разговору.

– Конечно, – кивал в ответ.

Но я действительно помнил дядю Колю с тех младенческих времен, когда еще не понимал, кому он сын, а кому – муж... Особенно же памятным для меня стал день, когда я впервые, будучи уже выпускником школы, увидел в День Победы на груди дяди Коли настоящий солдатский орден Славы. В тот момент я на мгновенье потерял и сознание, и дар речи. Дядя Коля в ту секунду, буквально, вознесся над нами, выпускниками. Я, может, впервые тогда увидел перед собой настоящего Героя, родного, близкого мне человека...

– Дядь Коль, – шепотом спросил его, – можно потрогать?…– глазами показывая на серебряную звезду…

– Конечно, – широко улыбнулся он в ответ и тут же срезал меня, – это же не вилку в розетку совать, не убьет!

…И почти убил, потому что я вспомнил себя лежащим без памяти на глиняном полу их хаты и брызгающую меня водой Оксану, а рядом ведь стояли и хохотали девчонки и ребята из нашего класса.

– Не робей, – подбодрил тогда меня дядя Коля. – Твой отец повыше нашего звания, он с сорок первого года в строю, Берлин брал, не то, что мы…

…и снова подстрелил меня, потому что своего отца я не видел никогда – он умер, когда мама была мной на сносях…

…и только сейчас, на родном погосте, меня будто крапивой ужалил Витька: «Все мы перед ними в долгу…» И даже не долг Оксане меня ужалил, а что-то большее, большее даже стыда, ужалила сама боль Оксаны среди её обыденных забот за то, что легкомысленный песняр замахнулся на её право оплакивать мужа, ставить кресты на нашем погосте…

«Вот, оказывается, – дошло до меня, – почему Оксана не любила тот злополучный шлягер, где «на братских могилах не ставят крестов и вдовы на них не рыдают…» Она ведь в пору моего младенчества тоже была вдовой, хоть и вернулись живыми с войны её сыновья Николай и Пётр.

Стыд над могилой Оксаны обуял меня пуще прежнего. Я вдруг вспомнил, как не знал, какая Мария, где и зачем стоит, но лишил своим нелепым сованием в розетку девичьей металлической черной двупалой вилки-заколки Оксану возможности отстоять Мариино стояние, которое в те годы она слушала по забугорному радио, благодаря радиоспособностям своего Витьки.

 

* Около – фасад (просторечие).

Сергей Котькало


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"