На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Литературная страница - Проза  

Версия для печати

Абросимыч

Эскиз

Ушли снега; истаяли льды; брызнула зелень по долинам, по горам; побежали в крутых и отлогих берегах вольные реки и речки; прилетели с юга весёлые птицы, – пришла весна: повеяло жизнью, светом, радостью, счастьем!.. Улыбнулись весело хмурые сёла и деревни.

Вот и Пасха – радостный праздник. С утра до вечера красным звоном гудят колокола по сёлам «Христос воскрес!» Щебечут птицы, обновляя гнёзда для новой семьи, чивикают «Христос воскрес!» В шумном беге шумных волн речных – чу! – слышится «Христос воскрес!» Робкие полевые фиалки, скромные подснежники, чуть выглянув из яркой зелени, под лёгким, приятным ветерком шепчут тихо «Христос воскрес!» А с голубого неба, бросая на всё и на всех миллионы светлых лучей, яркое солнце им шлёт в ответ: «Воистину воскрес!»

 

Село Обносково тоже ожило: его избы, разбросанные врозь и вкось по глинистому косогорку, подбелились, убрались, блестят под лучами солнца, – видно, и они рады теплу, свету, ласковой весне... С деревенской колокольни маленькой деревянной церкви шесть колоколов с утра звоном звенят «Воскрес, Христос воскрес!».
У маленькой избёнки, последней на улице, на высокой завалинке сидит коренастый старик в белой рубахе, в широких шароварах, с тусклой медалью на заношенной цветной ленточке на груди; голова его ничем не покрыта, седые волосы, коротко остриженные, поднялись щетиной; сильно выдавшаяся вперёд борода густо выбрита; густые, изжелта-белые усы повисли низко; от впалых серых глаз по обеим щекам паутиной прошли мелкие морщины; высокие брови то супятся, то сглаживаются в те минуты, когда из-под усов просвечивает добрая улыбка.
Старик сидит один, и не один, – кругом его обступили ребята; мелькают красные, жёлтые, лиловые платки на головах девчат; новые шапчонки, картузы с бумажными лакированными козырями – на пареньках.

Старик заботливо держит правую руку на прикрытом пестрядинкою лукошке, пытливо посматривая на ребят и минутами добродушно улыбаясь. Ребята не сводят глаз со старика; терпенье их истощилось, и они крикнули:

– Дедушка Абросимыч, что у тебя в лукошке?!

– Кшишь, цыплята, коршун налетит!

– Не томи, скажи, что?!

– Вы зачем набежали к деду, – христосоваться, поди? Ну, вот он и будет с вами христосоваться. Яйца у вас есть? У деда-то их вон сколько!

Старик разом сбросил пестрядинку с лукошка на завалинку.

– Гляди, команда!.. Все от своих курочек – хохлаток, пеструшек, культяпок, от разных, – у меня их два десятка!..

Руки ребятишек живо опустились у одних за пазуху, у других – в карманы...

Минута, – и в воздухе замелькали красные, розовые, лиловые яйца.

– Ну, гарнизон, становись в шеренгу! Вот унтер и обойдёт вас, как ротный в Христов день, похристосyется, значит! – поднимаясь с завалинки, весело крикнул старик. – Начнём с правого фланга, с Петрушейки!..

Старик, не спеша, обходил ребят, христосовался с каждым, давал по яйцу из лукошка, повторяя:

– Дедово бери, своё блюди, – у деда их много; яйца Христова дня ребятам – утеха!.. Так-то было и у нас в роте в Светлый праздник: ротный обходил шеренгу за шеренгой, оделял яйцами, и нам, как малым паренькам, было радостно в тёмных горах, отколь то и знай налетали горцы.

– Страшно, поди, дедушка, жить там? – захлебываясь, робко спросил смуглолицый паренёк.

– Ну, чего страшно. Страх пугает издали... А-а, Палаша, у тебя, кажись, яичка-то нет?!

– Нету, дедушка, у нас с бабушкой куры-то перевелись.

– Ну, не печалься, у вас нет, у нас есть. Вот тебя и оделим все по яичку. Ребята, слушай команду: у кого два, три яйца, – вынимай, давай Палаше по яйцу!..

Снова замелькали в воздухе руки ребятишек. Послышались голоса:

– Вот, Палаша, бери от меня!..

– От меня!..

– От меня!..

– Спасибо, куды столько-то. Нам с бабушкой не одолеть такую уйму!..

– А ты, девка, не смущайся, держи передник да говори: «Слава Богу!..». Мир – велик человек, – крошка по крошке – напитает он сотни людей... Ну, вот и похристосовались; теперь держись вольно, врассыпную!.. А-а, Гришутка, у тебя левый-то сапог от службы отбился, ишь, подмётка-то хлопает, словно лепечет: «Умираю!..». Так для Христова дня не годится… загляни вечерком к деду – он старый чеботарь, минутой сапог обладит, новей нового будет!..

– Да у нас, дедушка, заплатить тебе нечем.

– Пустое бормочешь, парень!.. Слушайся деда. Ну, ребята, давайте яйца катать. Вон лужок чудесный у мельницы, как раз близенько. Агейка, ты у нас проворный, духом слетай в избу к деду – там на лавке лунка с подставкой, бери её и беги к нам. Марш, ребята, вольным шагом к мельнице!

Старик захватил лукошко с остатком яиц и, выпятив грудь колесом, бодро пошёл вперёд; ребята вприпрыжку побежали за ним.

Абросимыч минутами оглядывался на свою весёлую армию, как он называл ребят, и покрикивал:

– В ногу!.. Правой, левой, правой! Слушай командy, весёлая армия!..

Не правда ли, странный старик?

Но в селе Обноскове все присмотрелись к нему, все сжились с ним, все равно любили его, – и старые и малые, особенно малые. Старые даже прозвали его «ребячий баловник».

Абросимыч, после «замирения Шамиля», как он говорил, получил «чистую» отставку, отслужив тридцать пять лет верою и правдою Родине и царю, пришёл в родные места, в родное Обносково; родных не нашёл, – они были все старше его и ушли на погост раньше его. Ни одна черкесская пуля ни разу не задела его: «Бог хранил» его, хотя во многих боевых схватках он бывал и шёл впереди, – вот старик и остался жить.

Родовую избу свою в Обноскове Абросимыч нашёл заколоченною, – старенька она была, – но у него были, хотя и небольшие, деньжонки, заработанные чеботарством и сбережённые в потайном кармане в складках серой шинели. Избу старик подновил, поселился в ней и живёт одиноко вот уж пятнадцать лет. Он распахал огород, завёл малое хозяйство: курочек, уточек, – птицу дед любил до страсти!
В родном Обноскове Абросимыч жил больше всего чеботарством, часто получая за труды живность. Мастерил он простые бабьи коты, незамысловатые поршни, подкидывал подмётки, получая то утёнка, то цыплёнка, а то и курочку. За обувь ему распахивали и огород, где он по весне садил картофель, капусту, огурцы, морковь, репу, редьку, сеял мак, цветом которого особенно любовался, бродя по своему огороду в солнечный весенний день, куда, то и знай, забегали к нему ребятишки. Там он поставил большую скамейку у рассадника, где вечерами сидел себе мирно и рассказывал ребятам о своём солдатском житье-бытье...

Словоохотливый, добрый старик!..

Он, не умолкая, говорил о грозном генерале Ермолове, которого запросто называл «батюшкой Лексеем Петровичем», о «вельможном» князе Барятинском, повторяя не раз:

– Замирили мы с вельможным Шамиля неверного, – ну, выходит, и делу нашему конец... Отдыхай, значит, теперь и вельможный в своём дворце, и унтер Крутиков на своём огороде. Всё слава Богу: век наш минул... Солнышко-батюшко, на что велико во всём свете и высоко в небе, а вон, гляди, и на закат пошло, ночь оставляет позади, покой даёт людям... Сказывают, к другим народам уходит, что под нами живут... Так-то для всего и для всех... как не держи голову круто, а придёт время, и крутая голова падёт!..

Старик устремлял взоры на заходящее солнце, впадал в раздумье, сидел так молчаливо; молчали и ребятишки; потом он окидывал стальными глазами свой огород и по-детски, захлёбываясь, восхищённо говорил:

– А огород у нас, ребята, чудесный!.. Мак, мак, как цветёт, Господи Боже!.. И сколько его будет, – ешь – не хочу, язык проглотишь!..

Хороший старик Абросимыч, – любо ему с ребятами, любо и ребятам с ним!..

Вот он, как малый паренёк, покрикивает у мельницы:

– Не фальшь, Артёмка... холостой удар... не задел яйца!

– Нет, дедушка, чуточку задел носком.

– И врешь, как черкес бахвал, – пуля просвистала мимо уха, а он: «Алла, Алла... гяура подшиб»... Черкес ты, брат Артюк, истинно черкес!..

– Нет, дедушка Абросимыч, Прокофьев я сын, обносковский.

– Ох, отдал бы тебя Шамилю, да счастлив ты, Шамиля-то мы замирили с вельможным... А все ж желтушку Палашину ты не задел, голубок, и с кону её яйцо брать не смей...

– Пускай, дедушка, берёт. У меня вон сколько яиц... много! – кричит Палаша.

– И пускай много, а он неправильный паренёк!.. Ну, теперь я качу... шире, шеренга, рассыпься!.. Яичко одной минутой подстрелю!.. – покатил с криком старик, и запрыгало яйцо по лунке, завертелось кубарем. Запрыгал за ним сбоку и старик, умилённо, счастливо взывая. – Ай, хорошо! Чудесно!.. Вон сшиб черкеса, вон задел другого!.. Ну, чей черёд, обирай!.. Яиц много!..

Весёлое пасхальное катанье яиц идёт оживлённо час, другой, без перерыва, без передышки.
У мельницы собрались уж толпа девушек, баб в цветных сарафанах, набежали десятки ребят. Дед всех принимает в игру, покрикивая:

– Вступайте, новые, вишь, на лугу широко, зелено, – всем место будет!..

– Добрый старик, пошли тебе Бог долгий век! – слышатся голоса со всех сторон.

– Ну. Ну, заживаться тоже не радость!.. Силы есть – плыви утицей, ходи петухом; силы уйдут – иди на покой! Эй, Маланьюшка, твой черёд, кати – не зевай!.. Ай, косо, ай, криво!.. Ну, девка, сплошала. Работать мастерица, а в игре, вишь, отстаёшь! Нельзя так, – и в работе, и в игре человек ровен должен быть!..

– Да оно, дедушка, ишь, с руки-то сорвалось!.. А Матрёна невзначай ногой лунку толкнула.
– Оно всегда так: сваха помешала, кум сглазил!

*

Солнце уж скрылось за Домнину гору; повеяло лёгким весенним холодком. У мельницы, медленно, без дела махавшей изъеденными временами крыльями, настала тишина, только чуть слышно у низкой тёмной двери кто-то хрустит – это чёрный дьяконский пёс Шатайка грызёт обглоданную кость, которую получил от хозяев ради Светлого праздника и, боясь, чтобы соседские собаки не отбили её, скрылся сюда, в сторонку от завистливых глаз голодных крестьянских псов.

Шатайка долго возился с костью, припадал, поднимался над ней и, казалось, решив ещё завтра насладиться твёрдым мосолком, озираясь, зарыл кость глубоко, влево от двери, полежал на заметанной рыхлой земле, лениво зевнул раз, два, – и бросился взапуски в село.

У крайней избы Шатайка встретила деда Абросимыча, стоявшего у завалины с Гришуткой и шёпотом ласково ворчавшего:

– Дурашливый, право, дурашливый, говорю – бери ты свою кринку с молоком, – и марш к матери. Зачем оно старому?.. У вас, вон, полна изба ребят, а дед, как перст, один. Не съесть ему и того, что послал ему Бог... Что сапог подновил – это дело минутное, и на грош дратвы не истрачено. Дратва, ведь своё рукомесло. Тебе спасибо, паренёк, хоть на малое время бездельному старику дело дал!.. Слава Богу, ночка настала... Иди!..

Гришутка переминался с ноги на ногу, стоя на одном месте, совестливо, исподлобья посматривая на старика, шепча тихо:

– Господи, как же это?

– Ну, ну, иди!..

Шатайка бросился к ногам Абросимыча со всего бега и чуть было не сбил его, сдержанно взвизгивая и тычась холодным носом то в руки, то в колена деда.

– Шатайка, ласковый пёс! – гладил собаку старик. – С праздником прибёг поздравить служивого, правильно... Пёс-пёс, а вежлив! Марш за мной в избу, да не мечись на крыльчике, не потревожь уточек, – они, вон, запросто прикорнули в тихом уголке по-военному, – устал, нашёл место – и спи себе до зари.

Старик исчез в воротах, скрылся за ним и Шатайка. Он не раз бывал у деда, и дед всегда наделял его тем, что было у него под рукой.

Абросимыч и Шатайка вошли в избу; там ярко горел огонёк в лампадке у низенькой божницы с тёмными иконами. В избе было чисто: земляной, плотно убитый пол посыпан жёлтым песком; по стенам тянулись длинные лавки; на большом столе, стоявшем в переднем углу и накрытом синей скатертью, видны были деревянные ровные тарелки-кружки с рассыпчатым творогом, куском баранины, пасхальными крашеными яйцами, аккуратно нарезанными ломтями ситного хлеба; старая, походная, сильно потемневшая солдатская ложка, круглый, кривой нож, в роде чеботарного, лежали тут же.

Старик, не оглядываясь, окликнул собаку.

– Шатайка, будь при месте!.. Где твоё место?.. Забыл?.. Вон, налево, у стола! – ткнул он короткими пальцами правой руки в одну из ножек стола.

Шатайка вытянулся в струнку, медленно прополз мимо ног старика к столу и там важно сел, подняв голову и озираясь на стол.

– Ну, подожди минутку, зажжём светец и повечеряем наскоро, по-солдатски, чем Бог послал.

Абросимыч зажёг светец, висевший на стене против стола, перекрестился, молчаливо глядя на тёмные иконы, и присел на лавку к столу.

У Шатайки заискрились серые глаза, – он переводил их и на старика, и на то, что лежало на столе, поминутно поднимаясь выше и выше на задних лапах. Старик, не спеша отрезывая мясо с бараньего ребра и выламывая кривым ножом одну, другую кость, говорил:

– Обожди, скуснее будет!..

Вот он положил на край стола кость из ребра и кусок хлеба, ткнул рукой на этот угол, крикнув:

– Теперь вечеряй!..

Шатайка разом схватил кость.

– Дурашливый, а хлеб-от?.. – старик подвинул собаке кусок хлеба.

Шатайка придавил переднею ногой кость и, видимо, не желая обидеть старика, взял порывисто и хлеб.

– Ну, вот так-то, – поешь хлеба и по-собачьи косточкой его загложи.

Шатайка как будто понял это и торопливо ел хлеб, не выпуская кость из-под лапы.

Абросимыч, покашливая, принялся за творог, аккуратно захватывая его по малому куску старою ложкой и прерывая еду разговором.

Словоохотливый старик, он со всеми любит разговаривать: со своими курами, утками, чаще всего – с петухом. На огороде, когда бродил один, останавливался над маком, одобрял его, просил его не лениться, расти, дать больше маковок, не обмануть его пустоцветом.

Абросимыч так любил по-своему природу, что в простоте душевной думал, что и птицы, и травы, и деревья не только живут, как все, но и понимают всё, что нужно; только у птиц свой голос, своя птичья речь, – и ежели птица птицу понимает в своей речи, то она поймёт и человечью речь, только не может на неё ответить по-человечьи, – не дано ей этого; а травы хотя и молчат, но врагов и друзей своих тоже знают...

Чудный старик!.. умом не обделил его Бог, повидал он много и до всего доходил по-своему сам – что, как и к чему.

И теперь он медленно, то поднося ложку ко рту, то опуская её на деревянный кружок, словоохотливо разговаривал с Шатайкой:

– Не торопись, Шатайка, успеешь, над нами не каплет... Изба-то своя, – никто из неё не выгонит... Вот скажу тебе: был у нас так-то в роте пёс, присталой, лезгинский... Немирный, вишь, аул бунтовал, – так бунтовал, не приведи Бог!.. Христов день вот так же настал, заутреня идёт в походной церкви, а они, мятежные, лезут... Трескотню такую подняли – беги прочь со света; ну, что тут поделаешь, надо мятежных усмирять; и пошли мы усмирять в самое, то есть, их воронье гнездо. Ты там лепечи «Алла, Алла», махай кривой саблей, а штык-то, брат, плотней берёт, – ну, и усмирили, – не лезь!.. Гложи, Шатайка, гложи кость, что её хранить под лапой, на то она и дана, чтобы глодать!.. Вот так-то аул Шайтан мы и усмирили, немирные мирными стали... «Кунак, кунак!» – зале-петали... В ауле-то и пристала к нам собака, – чёрная, как вороново крыло, – так пристала, брат, как палый лист к земле... Солдаты сначала её даже пугали холостыми выстрелами, а она всё по пятам да по пятам за ротой... Ну, ротный и решил, пускай её при роте будет. Так она и осталась у нас; прозвали её солдаты по аулу «Шайтаном». Собака ничего, настоящая, как бы и не черкесская, – услужливая, сговорчивая, каждому, то есть, в роте хвостом виляет... Побирушка, выходит, жадюга... От всякого подачки ищет, и не тверда духом; её аул разорили, люди её в несчастье, – а она к тем привильнула, что сильнее, а объявись другой ещё сильнее, к тому улизнёт. Разве это по-настоящему?.. Ежели ты правильный пёс, и в счастье и в несчастье будь верен своим. Так-то, Шатайка!.. Вот, скажу тебе: Шайтан от жадности и свой конец нашел: подавился фазаньей костью... Так дело вышло; повадился он бегать к повару ротного; повар раз и бросил ему фазанье крыло, а он разом его и сгамкал. Сгамкать-то сгамкал, а проглотить не мог, – ну, издох. Жалели мы его, а помочь, вишь, нельзя было... Вот и хорошо, Шатайка, поглодал, брат, косточку и марш домой, – карауль отца дьякона добро, лай у своих ворот, только лай правильно, – грозил коротким указательным пальцем Абросимыч. – Прохожих не тревожь, которые ежели мимо бредут, а которые к хозяину идут, об тех давай весть: знай-де хозяин, гость жалует, добрый с добром, злой со злом; хозяину там виднее, он сам разберёт каждого, а ты прихожего гостя за ногу не хватай... одежу то-исть не рви... иди, иди, я тебя провожу, – отворяя дверь, говорит Абросимыч. – На звёздочки полюбуюсь, посмотрю, как птица спит, в порядке ли?!.

Абросимыч, пропуская вперед Шатайку, вышел из избы.

Тихая, тёплая ночь мириадами звёзд смотрела на скромное, молчаливое Обносково. Огни в избах потухли; крестьянский люд засыпал крепким сном... Но долго ещё мигал огонёк в избе Абросимыча. От старика бежал сон, и он по обычаю, не любя быть без дела, уселся на низенький круглый стул в роде кадушечки с кожаным сиденьем, разбирая белую щетинку, готовил самодельную дратву для своего чеботарного дела; потом вынул из ящика старый, истоптанный сапог, заботливо оглядел его и принялся класть на нём заплаты, прошивать дратвой по новым местам полуотставшую подошву... Так прошли час, два, – сапог готов. Старик ещё и ещё с любовью оглядел свою работу.

– Чудесно! – проговорил он вслух. – Новей нового; теперь Демьяныч, поди, в полгода не истопчет... Hy, Абросимыч, пора, брат, тебе и отдохнуть... Не рано... скоро, гляди, и мой косолапка полночь прокричит, – петух настоящий, – своего времени не пропустит!..

Старик, зевая, постлал кошомку на задней лавке и скоро улёгся, вытянувшись по-солдатски, задремал, но и в дрёме как бы прислушиваясь, не окликнет ли вестовой, не протрубят ли сбор на утреннюю молитву. Не забыть до гробовой доски старому солдату, прослужившему тридцать пять лет верою и правдою, солдатской службы!.. Через час-два он уж впросонье что-то отрывисто выкликал, кажется: «Рад стараться!..», «Ломись, братики, ломись!?.», «У-у-ра!», вскакивал и озирался кругом мутными, заспанными глазами. Ему тихо мигала из переднего угла лампадка, говоря своим кротким светом о тихом мире всего мира, и успокаивала тревожного, беспокойного старика. Он взглядывал на её малый огонёк, крестился и снова укладывался на кошму, шепча: «Господи, помилуй нас, грешных!..» – погружался в крепкий сон.

Москва. 1899 г.

(Публикуется по изданию: Н.А. Соловьев-Несмелов. Душевные люди. Из Поволжских рассказов. Издание 3-е. М.: Т-во И.Д. Сытина. 1911. 208 с., с рисунками).

Текст к новой публикации подготовила М.А. Бирюкова.

Николай Соловьев-Несмелов


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"