Илья Глазунов, Александр Шилов, Влаидмир Гурьев, Игорь Солдатенков, Вячеслав Клыков, Раиса Зелинская…
Право же, я завидую художникам. Они ближе к природе. Они меньше зависят от политической обстановки и человеческих пристрастий. Правда, и они отдают дань моде, которую навязывают им идеологи. Но подлинный художник независим. Он может отмахнуться от всего и уйти в природу, не обращать внимания на политические страсти, бушующие вокруг. От самих художников я слышал, что человек, положивший на холст рядом две гармонично сочетающиеся краски считается хорошим живописцем; три – талантом; четыре – гением. Но художник запечатлевает мгновенье, превзойти же природу не может никто, потому что образы ее и сочетания красок бесчисленны.
Вот простой пример: ничто так не завораживает прибой – рисунок пламени и набегающей волны не повторяется никогда.
Но также неохватно и видение самого человека. Каждый видит по-своему, а тем более художник, наделенный остротой чувств, которая недоступна для человека, скользящего по красотам природы и лицам привычно-равнодушным взглядом. А когда мы не равнодушны, разве не зависит наше восприятие природы от настроения, от сложившихся представлений, мало ли от чего...
В жизни мне доводилось встречаться и даже дружить со многими художниками. Некоторые пытались разобраться в моем характере и творчестве самым надежным для них способом – они писали, рисовали, ваяли мои портреты. И каждый из них увидел меня по-своему. Дело было не в творческой манере каждого из них. Дело было в том, что они изображали как бы разных людей, хотя натура менялась разве что с возрастом.
Сперва это не бросалось в глаза, так как портретов было много и завешивать ими квартиру казалось неудобным – получилось бы что-то вроде культа собственной личности на радость злым языкам. Так они и стояли, завернутые в бумагу в простенке за шкафом, пока весной нынешнего года общественности Боровска не пришло в голову устроить мой творческий вечер, а в картинной галерее – выставку накопившихся портретов и моих книг, многие из которых были оформлены известными иллюстраторами.
Когда все было развешено и уложено, тогда я и увидел себя как бы со стороны, глазами художников и был поражен собственной многоликостъю. Всякий творческий вечер – большое испытание для меня. Писать книги – дело глубоко личное и даже интимное. Ты – наедине с самим собой. Читатель – наедине с твоей книгой. Ты стараешься вести с ним задушевный разговор, а он вправе соглашаться с тобой или осуждать тебя за твои ошибки или несовпадение взглядов. Когда же ты предстаешь перед аудиторией и на тебя устремлены многие взгляды ожидающих увидеть писателя, ты перестаешь быть им. Ты становишься лектором, артистом, кем угодно, но только не писателем. И потому в несвойственной тебе обстановке очень волнуешься.
Говорят, в тот вечер в Боровске все прошло хорошо. Аудитория была благожелательной, и это придало мне сил. И родилась идея, которую я попытаюсь воплотить в этой статье...
***
Я уже достиг возраста, когда у многих написаны мемуары. В наше время такой жанр расцвел необычайно. Стоит человеку побыть помощником какого-нибудь государственного деятеля года полтора, и он уже издает книгу воспоминаний. Впрочем, часто это делается, чтобы отмыть взятки и оправдать неизвестно откуда возникшее громадное состояние. Шустрые молодые люди уверяют, что иностранные издатели уплатили им сотни тысяч "зеленых" за описание всем давно известных событий.
Пожалуй, и мне надо садиться за воспоминания. Предлагаю наброски к ним. Но начну их я не со скандальных происшествий, а со встреч с художниками, каждая из которых была заметной вехой на моем жизненном пути. "Зеленых" это мне не принесет, но удовольствие от общения с людьми очень и очень незаурядными я получу снова.
ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ ГЛАЗУНОВ
Илья Сергеевич Глазунов моложе меня лет на пять, но житейской мудрости даже в начале шестидесятых годов, когда мы познакомились, у него хватил o бы на десятерых таких, как я. Не помню уж, кто привел меня в его мастерскую, что находится в самом центре Москвы, возле Арбатской площади, в башне дома, воспетого в рекламном стихе Маяковского: «Нигде кроме, как в Моссельпроме». Я люблю бывать в мастерских художников, где пахнет красками, где тесно от холстов с законченными работами и подмалевками будущих шедевров; где сам воздух напоен творческой мыслью и располагает к беседам серьезным и философическим. А Глазунов, к тому же, еще превратил свою мастерскую в музей старинной русской иконы и классической мебели, расположив все с большим вкусом, которым отличался всегда.
Он проводил здесь все свое время, почти не бывая в однокомнатной квартирке, которую ему вместе с верной женой Ниной дали на тогдашней московской окраине, неподалеку от Поклонной горы. Здесь он встречался ежедневно с десятками нужных ему людей, видя в каждом либо будущего пропагандиста его творчества, либо, если это был влиятельный человек, мецената. С уходом последнего посетителя он садился за мольберт и работал как одержимый. За несколько лет неистового труда он был способен заполнить своими холстами такое громадное помещение, как Манеж. На выставки его выстраивались многотысячные очереди – настолько необычным казалось его творчество, вызывающе непохожим на то, что делали другие художники, и даже проникнутым духом бунтарства против господствовавшей идеологии.
Глазунов отвергал и социалистический реализм, и абстрактную живопись. Эмблемой своих выставок он сделал русского Икара, мужика в красной рубахе, с руками, продетыми в самодельные крылья, с глазами в поллица, которые стали характерными для многих его картин, одной из главных примет "глазуновского" стиля. А жизненную философию свою он выразил в рисунке, на котором изображена гигантская, занесенная снегом и продуваемая пургой лестница, по которой карабкается вверх маленькая фигурка совершенно одинокого человека под карканье стаи ворон в сумрачном низком небе. Эти вороны, как некая зловещая сила, тоже стали атрибутом его картин.
Он приехал из Петербурга в Москву, чтобы завоевать ее. И это удалось ему, несмотря на активное неприятие его творчества другими художниками. Его долго не принимали в Союз художников вопреки народному признанию, и уж не знаю, стал ли он академиком даже сейчас, когда обнищавшая Академия художеств находится на содержании у ее нового президента скульптора-богача Церетели.
Глазунов артистичен до мозга костей. Надо видеть, как он, высмеивая кого-нибудь, преображается, меняет походку, позы, голос – имитирует человека так, что хватаешься за живот. Но, к сожалению, он делает это за спиной только что вышедшего персонажа, перед которым рассыпался, не скупясь на похвалы. О себе он самого высокого мнения и всерьез сердится, если знакомый искусствовед не назовет его в статье "великим художником современности".
Как-то, знакомя его с замечательным поэтом Юрием Кузнецовым, я представил их друг другу:
– Великий русский поэт Юрии Кузнецов...
Великий русский художник Илья Глазунов...
Оба восприняли это без тени юмора и очень пыжились. Что ж, слабости талантливых людей простительны. Много лет спустя после нашего знакомства, я случайно узнал, что за моей спиной Илья дал мне кличку "Лось". Необидную кличку. Да она и не прижилась – называл меня так только он один.
Сошлись мы на почве зашиты исторических памятников. При Хрущеве уничтожили больше старинных церквей, чем в какое-либо другое время. Кремль предполагалось обстроить такими высотными зданиями, что он потерялся бы среди них. В Манеже уже подготовили для правительства макет реконструкции центра столицы. Первой ласточкой было строительство гостиницы "Интурист" на улице Горького и Нового Арбата, прозванного тотчас народом "вставной челюстью Москвы". Илья Глазунов вместе с покойным уже Владимиром Солоухиным и другими друзьями бросился защищать старую Москву; он создал громадный альбом, раскрывающий ее красоту, спорил, убеждал и... победил. Разрушение было приостановлено.
Со своей стороны я писал статьи, об одной из которых Владимир Солоухин заметил в своей книге "Время собирать камни": «А там Дмитрий Жуков и "шарахнул" превосходную статью "Кто восстановит памятник?"» Я писал о плачевном состоянии Оптиной пустыни, Пафнутьева Боровского монастыря и о многом другом. Вместе с Глазуновым мы отстаивали необходимость создания Общества охраны памятников истории и культуры, при котором собирался "Русский клуб", привлекший много талантливых писателей, художников, журналистов, ученых, увлеченных историей России.
В 1977 году я собрал свои статьи в защиту памятников в книге "Корни", где сказал: "Живое чувство патриотизма должно проявляться естественно, на основе гордого сознания крепости и вечности тех глубинных корней, из которых выросла наша современная культура. Величие народа покоится на его прошлом, и давнем и недавнем. Отними это прошлое, и останется просто громадная пестрая толпа, неспособная строить свою будущность".
Я не мог предполагать, что не пройдет и двух десятков лет, как слово "патриотизм" в устах телевизионных комментаторов станет ругательным, что русский народ будут унижать, а его историю назовут "имперской" и ненужной, что его экономику уничтожат ради того, чтобы одни богатели, а другие нищали и вымирали. Будущность же наша туманна, как и превращение громадной пестрой толпы в монолит, потому что народ устал от постоянных передряг и впал в прострацию отчаяния.
К тому же, в 1977 году я успел опубликовать свои основные книги: о протопопе Аввакуме и боярыне Морозовой, повесть "Владимир Иванович", "Козьму Пруткова и его друзей", успех которых для Ильи Глазунова был немаловажен, как и мои статьи о его творчестве в центральной печати, и он предложил мне позировать для портрета, подаренного после очередной выставки в Манеже с надписью на обороте:
"Май 1977.
Дорогому Дмитрию Анатольевичу,
С давней дружбой и восхищением
перед твоей работой во имя России.
Илья Глазунов"
У художника была заветная мечта – создать высшее учебное заведение, в котором он мог бы передавать молодым талантливым людям свой опыт, проповедовать свои взгляды на искусство. И эта мечта осуществилась. Он получил под свою Академию художеств здание на Мясницкой, построенное еще Баженовым, и славное художественными традициями, сам оформил его в классическом стиле. Народный художник бывшего СССР и ректор Академии уже успел сделать несколько выпусков и вправе гордиться своими учениками, среди которых достойное место занимает его сын Иван, чья монументальная картина "Распни его!" имела большой успех.
Сейчас Илья Сергеевич оправляется после тяжелого инфаркта; вышла первая книга его мемуаров, в которой он славит русскую историю и культуру. Читая её, я вспоминаю наши разговоры, его рассказы о детстве и юношестве. Многие мои взгляды сформировались под влиянием этого страстного, противоречивого, сложного человека и замечательного художника, сделавшего большой шаг к тому, чтобы стать великим. Да простит он мне легкое подтрунивание, но такими уж были наши взаимоотношения.
АЛЕКСАНДР МАКСОВИЧ ШИЛОВ
Александру Максовичу Шилову тоже не повезло с признанием коллег. Не с первого раза он поступил в Суриковский институт. Происходя из необеспеченной семьи,он работал грузчиком и учился. Великолепный рисовальщик Шилов следовал традиции своего учителя народного художника СССР Лактионова, которого многие художники ненавидели за верное следование натуре и устраивали обструкции перед его картинами на выставках.
Мы познакомились с молодым Сашей Шиловым где-то в конце 70-х годов, и он показал мне карандашный рисунок, подаренный ему Лактионовым: скупыми штрихами набросана полевая дорога, чахлые Кустики на обочине. Карандаш серый, а создавалось полное впечатление очень пыльной дороги в яркий, солнечный день. Саша стремился к такому же мастерству, шлифовал технику, даже изобретал собственную.
Первую известность принесли ему портреты космонавтов и особенно – погибшего тогда Юрия Гагарина, выполненный Шиловым в технике пастели. Обычно нежное и тонкое изображение достигается втиранием цветных мелков в специальную шершавую бумагу, но такая работа непрочна, цветной порошок плохо держится на бумаге, и Шилов взял в качестве основы самую тонкую наждачную бумагу. Получилось великолепно и прочно, но требовался колоссальный и мучительный труд – Саша показывал мне пальцы, стертые в кровь о наждак.
Тогда же Александр Шилов увлекся портретами пожилых людей. Он выискивал типажи на улицах, в театре – всюду. Уговаривал людей приходить к нему в мастерскую, писал их тонкой кистью тщательно, сохраняя на полотне печальные атрибуты старости, но глаза стариков светились доброй грустью, отражая весь нелегкий жизненный путь каждого персонажа.
Мне нравился Саша, нравилось его трудолюбие – с немецкой педантичностью он приходил в мастерскую каждый день к девяти, выполнял свой урок, держа в порядке кисти, краски и всю мастерскую, в отличие от богемы, считающей высшим шиком работу запоем и "художественный беспорядок" в мастерской. И весь он был ухоженный, щеголеватый в своем бархатном пиджаке, с красивой прической. Облик его, того времени, удачно передает знаменитый автопортрет а-ля Ван-Дейк. Нравилась мне его манера разговаривать – спокойная, уважительная. И не только со мной (я был старше лег на пятнадцать), а со всеми...
Поэтому я с удовольствием принял участие в устройстве его первой большой выставки и даже написал текст предисловия для каталога к ней. Саша был доволен моими похвалами, но возникло смешное недоразумение – он попросил меня убрать упоминание, что вскоре ему стукнет сорок лет. Мне казалось, что он удивительно молод, так как в свои сорок я уже успел оттрубить больше полутора десятков лет военной службы и еще только находился на подступах к серьезной литературе. Я понял, что Саше хочется быть вечно молодым и нравиться женщинам...
Выставка состоялась на видном месте, в залах, что расположены на правой стороне улицы Горького, поближе к Белорусскому вокзалу. Открылась она скромно, в первые дни ее посещали знакомые и случайные люди; но потом... Потом я стал свидетелем внезапно вспыхнувшего, поразительного успеха. Случайные посетители, потрясенные увиденным, рассказывали о своих впечатлениях знакомым и сослуживцам, и через несколько дней вдоль главной улицы столицы, едва ли не до самой площади Маяковского, выстроилась гигантская очередь.
А по этой улице ездили "членовозы", плавно пронося мимо выставки высших лиц государства, которые, естественно, интересовались причиной скопления людей. Им и самим было любопытно, длинные машины все чаще подкатывали к входу на выставку, и таким образом слава Шилова достигла самой вершины державной пирамиды, что не замедлило сказаться на его материальном и социальном статусе; защитило от нападок коллег и привело, в конце концов, к званию Народного художника СССР.
Саша предложил мне попозировать для портрета (надеюсь, не потому, что я перешел ту грань, за которой просматривалось его пристрастие к изображению пожилых людей). Шилов попросил меня сидеть непринужденно, говорить, жестикулировать и даже ходить, потому что именно так, по его словам, легче уловить особенности моего характера. И тут я вспомнил Илью Глазунова, который, работая, покрикивал на меня:
– Не шевелись!
При этом он картинно держал уголь, вдохновенно откидывал голову и склонял ее на бок – ну, точь-в-точь, как парикмахер, любующийся головой клиента. Шилов же был сосредоточен, деловит и старался разговорить меня своим спокойным, даже монотонным голосом, не спуская с лицевых мышц моих своих цепких глаз.
Он подарил мне этот портрет в день рождения, 30 августа 1981 года с надписью:
"Прекрасному Советскому писателю Д. Жукову с благодарностью за великий труд, проливающий свет на историю нашего Отечества! "
Не надо принимать дарственные надписи на книг ax и картинах всерьез, они, как и тосты за столом, призваны поднять настроение именинника .
Было еще много встреч, совместных поездок на природу, наблюдений за работой выдающегося художника. В последние годы я замечал грусть и раздражение, прорывавшиеся сквозь ровную манеру разговаривать. И не знал причины, Года два тому назад телевидение отсняло передачу, в которой мы – художник и писатель – беседуем в его мастерской о судьбах искусства, попутно снимали самые известные его картины, и среди них – портрет его дочери-подростка, написанный пастелью. Когда показали первую часть передачи, он позвонил мне и с обидой сказал, что не видел портрета дочери. Я настоял на том, чтобы в следующей передаче, его показали первым и долго. Вск ope я узнал, что дочь Александра Шилова неизлечимо больна и находится при смерти.
Гибель дочери придавила его, но он ищет излечения от горя в непрерывном труде. Недавно он подарил городу Москве несколько сотен своих лучших картин, и благодарная столица пошла ему на встреч y . Под Шиловский музей был выделен и отреставрирован старинный особняк на Знаменке, из окон которого виден Пашков дом и ворота Кремля.
ВЛАДИМИР ЕВГЕНЬЕВИЧ ГУРЬЕВ
Страшно, когда умирают совсем молодыми.
К сожалению, я должен продолжить эту тему, потому что третий мой портрет был написан художником Владимиром Евгеньевичем Гурьевым, скончавшимся в сорок с небольшим лет от той же страшной болезни, которая сразила Машу Шилову. В Боровске на самом берегу Протвы обветшавший домик, принадлежащий здравствующим родителям Володи и утопающий в сени старых деревьев. Я захожу туда и смотрю на стены, на которых висят его картины и этюды, и думаю о том, как они разнообразны по манере исполнения, вспоминаю о том, что Володя Гурьев еще искал себя в живописи. Он вообще был ищущая натура. В философии он искал ответа, как сделать счастливым все человечество, уподобляясь двум боровским мыслителям – Федорову и Циолковскому, которые в разное время были преподавателями в одном и том же уездном училище, здание которого стоит на горе как раз напротив домика Гурьевых (через Протву) и Он мечтал о восстановлении боровских памятников старины и сам принимал участие в реставрации одной из церквей. Им был полностью разработан план восстановления дома, где жил Циолковский, но проклятая нехватка средств не дала ему довести дело до конца..
В 1984 году у меня были большие неприятности в Боровске. Я только что достроил дом на Гривках, а местное начальство вздумаю без всякого объяснения причин отнять его у меня. Я пошел к местному прокурору и спросил его, как это можно объяснить с точки зрения закона.
– Ничего не могу поделать. Я солдат партии, – сказал он, указывая рукой в ту сторону, где находились райком партии и райисполком.
Я и сейчас боюсь называть фамилии, потому что отнимавшие дом лица благополучно перекочевали с коммунистических на демократические высокие посты, но теперь они пострашнее, поскольку непонятно, кто с кем связан и в чьих руках закон.
Володя Гурьев, как мог, утешал меня в светелке-кабинете моем, где дерево, покрытое олифой, отбрасывало на все, даже на лица, золотистый отблеск. Вдруг глаза Володи загорелись.
– Дмитрий Анатольевич, давайте я напишу ваш портрет прямо здесь, сейчас. И мольберт со мной...
Написал портрет он очень быстро. Володя изобразил меня на золотистом фоне, придал и лицу золотистый оттенок и даже тенниску на меня надел оранжевую, какой у меня сроду не было. Эго странная и привлекательная живопись, которая черно-белым оттиском не передается.
Еще через три года Володя Гурьев, душа-человек, принял самое активное участие в подготовке моего шестидесятилетнего юбилея. Он предложил оформить издававшуюся в "Советском художнике" роскошную брошюру с критическими отзывами о моих книгах и фотографиями, запечатлевшими мой облик в разные годы жизни, начиная с 1945 года, с парнишки в военной форме с одинокой медалью на груди. Для обложки он нарисовал мой портрет, который я теперь считаю одним из лучших в своей жизни.
Мало того, он сделал заставки, буквицы, надписи; он украсил заднюю обложку птицей-феникс, символом бессмертия, нарисовал две иллюстрации. На одной из них – Пафнутьев монастырь с Боровском вдали и гербом города в правом верхнем углу... Вторая иллюстрация требует объяснения, поскольку она осталась загадкой для издателей и цензоров. Нерасшифрованная, она требует объяснения и теперь.
Как-то я рассказал Володе о своих предках, которых я знаю по генеологическим книгам и семейным преданиям с 988 года, когда на Русь прибыл из Византии вместе с невестой князя Владимира грек Иоанн Самолвин, которому князь за то, что был "черен, аки жук" дал соответствующее прозвище, ставшее родовой фамилией. Много поколений Жуковых насчитывается на службе и у киевских, и у московских государей – стольников, воевод – по большей части военных. Один из них отличился тем, что при очередном набеге неверных на Русь, перековал всех коней своего отряда так, чтобы их подковы были перевернуты задом наперед. Тем он ввел в заблуждение налетчиков относительно направления своего движения, зашел им в тыл и разбил их наголову. За это роду Жуковых был присвоен герб – крест в перевернутой подкове, и определен девиз; "Честь побеждает все".
Было много в нашем роду служивых до самого 1917 года – стрелецкие полковники, наместники, сенаторы, губернаторы. Многие баловались литературой и попали в соответствующие словари, особенно Марья Семеновна Жукова, первая русская художница и писательница, о которой один Белинский написал десять статей...
Но более всего воображение Гурьева поразила история с перековкой. Ее-то он и отразил в иллюстрации, снабдив картинку нашим гербом и девизом, что было смело, хотя Горбачев успел уже "процарствовать" два года.
Я очень многим обязан Владимиру Гурьеву. Чистота его помыслов, бескорыстное желание помочь человеку в беде, его талантливые голова и руки вселяли и вселяют в меня уверенность, что не все еще потеряно для нашей Родины. Да, Володя Гурьев умер. Но не символ же это гибели всего честного, славного, гениального в России! И всякий раз, когда встречаю человека энергичного, ищущего, справедливого, я говорю себе: "История непредсказуема, Зря надеются наши враги, что подрастающее поколение будет сплошь развращено..."
ИГОРЬ АЛЕКСЕЕВИЧ СОЛДАТЕНКОВ
Недавно мы с женой пытались вспомнить, сколько же лет мы знакомы с замечательным художником Игорем Алексеевичем Солдатенковым и его супругой, искусным хирургом Светланой T е p ентьеевной. Стали считать по уже взрослым и женатым детям. "Значит, их Алеше было два года, а нашему Алеше восемь..." И совсем запутались.
В общем, с незапамятных времен мы стали бывать в добротном и гостеприимном доме, что стоит на берегу Протвы в том же порядке, что и домик Гурьевых, но выше по течению. Боровск, Малоярославец и иные калужские живописные места – Мекка для художников. Сюда они привозили на практику, "на пленэр", своих учеников, в эти места они влюблялись, покупали здесь дома, а то и вовсе оставались на жительство, как Игорь Алексеевич в последнее время.
Уже давно у него построена просторная мастерская, заставленная у стен холстами, по которым можно проследить не только творческий, но и жизненный путь Игоря Алексеевича, хлебнувшего горького военного детства. Но большая часть картин посвящена Боровску, Малоярославцу и родной Коломне. Под гул огня в большом камине занятно рассматривать подробности быта горожан, их типы, а в принципе – неустроенность нашей жизни, отчего настроение вдруг портится, и если бы не насмешливые реплики Игоря Алексеевича, можно дойти до самых черных мыслей.
Настроение улучшается, когда видишь его пейзажи и натюрморты. На тебя обрушивается светлое буйство красок, и если бы в краску подмешивали соответствующие запахи, то это не помешало бы, хотя воображению, по-моему, доступно и такое.
Впрочем, так было не всегда. Я посетил не одну и не две выставки Соддатенкова (и, притом, в разных городах Центральной России), видел многие полотна, начиная с зародышевого состояния, и могу со всей уверенностью сказать, что палитра Игоря Алексеевича в последние годы переменилась в лучшую сторону. Краски стали чище, ярче, естественней.
Жаль, что мой портрет написан им десять лет тому назад. На нем я мрачен и жестковат. А, впрочем, не мне судить. Таким увидел меня художник и, наверное, это одна из моих ипостасей.
Сейчас Игорь Алексеевич в самом расцвете своего таланта. Недаром его имя приобретает все большее международное звучание. Выставки его полотен устраиваются в самых разных частях света – Канада, Турция, Италия, самые экзотические страны. Все желают заполучить сверкающее чудо из глубины России.
Но душа Соддатенкова прописана в Боровске навсегда. Здесьона питается красками и счастьем общения с природой. A Игорь Алексеевич старается отплатить городу за эти щедроты добром.
ВЯЧЕСЛАВ МИХАЙЛОВИЧ КЛЫКОВ
С Вячеславом Михайловичем Клыковым судьба свела меня в Манеже в самом начале перестройки. Тогда шли споры, какой быть Поклонной горе. Был объявлен конкурс, и скульптор Клыков готовил свой проект и макет. В центре горы он намеревался установить что-то вроде удлиненной белой православной часовни или колокольни с фигурой женщины, держащей в руках золотой венок. Сооружение обещало быть очень красивым и напоминало об исконной вере Руси, что само по себе уже было в то время дерзкой мыслью.
Макет его не затерялся среди других предложений, а там было немало образчиков убогой скульптурной мысли, намеренно принижающих значение нашей победы.
Я забрел в Манеж, когда там шл a горячая дискуссия по поводу того, каким быть памятнику. Страна начинала входить во вкус разрешенной демократии, и толпы сторонников той или иной идеи горячились и даже размахивали кулаками. Мне понравился макет Клыкова, и получилось так, что люди, знавшие мои взгляды, каким-то образом расчистили путь среди толпы и вытолкнули меня на трибуну. У меня тогда еще был зычный голос и запальчивая манера говорить.
Уж не помню, что я сказал точно, но оппонентам от меня досталось крепко. Я говорил о патриотическом чувстве, об убожестве интернациональной культуры, которую нам пытаются навязать. Все это тогда было внове и воспринималось самым живейшим образом. Закончив свою речь под аплодисменты части зала, я вышел из него, потому что торопился на какую-то встречу.
Что было потом, мне рассказали по телефону. Оказывается, я расставил все точки над " i ", и наэлектризованные сторонники Клыкова начали потасовку – еще долго наряды милиции отлавливали дерущихся и выдворяли их из Манежа.
Вскоре конкурс прикрыли, а потом явочным порядком отдали предпочтение Зурабу Церетели, который и воздвиг на Поклонной горе свою безобразную мачту с трубящими амурчиками наверху. Но и клыковский памятник не пропал. Он установил его впоследствии на мемориале Курской битвы.
Во всяком случае , эпизод в Манеже сблизил нас . Я стал бывать , у него в мастерской ни Ордынке , где полки , забитые гипсовыми слепками, чаны с глиной, металлические каркасы будущих статуй являли собой картину, ничего общего не имевшую с мастерскими живописцев. Он приходил ко мне, приводил известных артистов, обладая широким кругом знакомств. Это было интересно.
Вскоре нагрянул еще один эпизод, который тогдашние власти постарались сделать скандальным. Если сейчас восстановление Храма Христа Спаситсля считается не только нормальным, но почти правительственным делом, то в начале перестройки желание Клыкова установить на родине Сергия Радонежского его памятник тотчас родило реакцию "как бы чего не вышло" и тысячные наряды милиции мешали продвижению к месту установки гранитной статуей старца в куколе и мальчика варфоломеевского облика, как бы сросшегося со старцем. Мешали и толпам людей, которые были вынуждены пробираться к месту празднования полями, шлепая по грязи.
Я е хал на машине прямо на милицейские кордоны, крича, что я – писатель, и они расступались. Ныне я получил бы прямо в лоб дубинкой от любого омоновца. Теперь писателей никто не уважает. Не банкиры они. И двойное гражданство не у всех.
В награду за мое "геройство" в отстаивании творений Клыкова, он предложил изваять меня в профиль, что и сделал, подарив барельеф в день рождения в 1987 году. Мне не понравилось то, что барельеф покоился на овале, выкрашенном коричневой краской и сливается с ним. Без разрешения автора я отделил барельеф и с большим удовольствием рассматриваю его на фоне белой стены.
Вскоре образовался фонд славянской письменности и культуры. Одно время сопредседателями его были митрополит Питирим, писатели Валентин Распутин и Владимир Крупин, скульптор Вячеслав Клыков и я. Дело шло ни шатко, ни валко, хотя и проводились праздники, потом ставшие государственными: в Новгороде, Минске, Киеве, Софии. Как-то во время одного заседания Совета я увидел хищный блеск желания власти в глазах у Клыкова, который был среди нас самым молодым. Я предложил сделать его председателем Фонда в единственном числе и передать ему всю полноту власти. Сделал я это из лучших побуждений...
К сожалению, Вячеслава Клыкова тотчас окружили неизвестно откуда взявшиеся прохиндеи. Они кадили ему, и этот здоровый, абсолютно уравновешенный деревенский мужик, статный и красивый, сильный, как все скульпторы, имеющие дело с тяжелым и порой неподатливым материалом, вдруг занесся, стал прислушиваться к тому, что шептали ему на ухо угодливые ничтожества, и дело стало сохнуть. Заседания Совета перестали посещать митрополит и писатели. Злые языки стали поговаривать, что Фонд принял крен в сторону «славянской письменности и скульптуры». Постепенно наши отношения охладились...
Недавно я встретил Вячеслава на одном юбилее. Он был приветлив. Много говорил, как его обидели, поставив статую маршала Жукова не с той стороны Историческою музея, отчего она проиграла зрелищно.
Может быть, я ошибаюсь, и сам вел себя неправильно. Но больно уж не хочется встречаться с людьми, которые его окружают и задирают носы, ничего из себя не представляя...
РАИСА НИКОЛАЕВНА ЗЕЛИНСКАЯ
Художница Раиса Николаевна Зелинская пожелала познакомиться со мной, прочитав мои книги. Это оказалось несложным, благо мы соседствовали домами в Москве. Дочь знаменитого академика Зелинского, она принадлежит к изысканному кругу научной аристократии (вернее, принадлежала, потому что ученые во времена реформ не ста вятся ни во что).
Это очень красивая и утонченная дама, комнаты которой увешаны полотнами знаменитых художников почти столетней давности и французскими изречениями. Хотя она и старше меня, но все же ей не так много... Она может поддержать разговор на любую тему – от недостатков некоторых переводов Шекспира до влияния лунного света на качание бельевой веревки. Шучу.
Раиса Николаевна прелестна. Она вызывает во мне легкую зависть своей обворожительной манерой вести себя, улыбаться, шутить, рассуждать, если бы мы были моложе, я непременно влюбился бы в нее.
Она написала мой портрет, несмотря на то, что я отказался позировать и продолжал читать книгу. И этот портрет оказался едва ли не лучшим среди всех – благодаря моей спокойной и отрешенной позе. И еще – благодаря таланту художницы.
Портрет, нарисованный Раисой Николаевной и подаренный в 1992 году, последний в моей "галерее". Есть и еще рисунки, но они мне нравятся меньше, хотя и об их авторах я мог бы рассказать немало занимательного...
Боровск, сентябрь 1997 г.
Дмитрий Жуков
Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: ""
Право же, я завидую художникам. Они ближе к природе. Они меньше зависят от политической обстановки и человеческих пристрастий. Правда, и они отдают дань моде, которую навязывают им идеологи. Но подлинный художник независим. Он может отмахнуться от всего и уйти в природу, не обращать внимания на политические страсти, бушующие вокруг. От самих художников я слышал, что человек, положивший на холст рядом две гармонично сочетающиеся краски считается хорошим живописцем; три – талантом; четыре – гением. Но художник запечатлевает мгновенье, превзойти же природу не может никто, потому что образы ее и сочетания красок бесчисленны.