На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Православная ойкумена  
Версия для печати

Как эту память мне осилить?

Очерк

Светлой памяти

Марфы Ивановны Обловой (Барабановой).

 

Записано с ее слов.

 

 

Просматривая свои пометки в рабочем блокноте за восемьдесят восьмой и девяностый годы, я наткнулся на записи о воспоминаниях моих родных об одном, наверное, из самых неоднозначных вопросов в истории нашей страны: периоде коллективизации.

У отца и мамы он пришелся на детские годы, у кого-то из родных – на годы юности, а для их родителей он со всей своей беспощадностью означал одно: «Как выжить?»

Можно написать «Отречемся от старого мира!», можно с воодушевлением это петь, но как прокормить семью, когда она сам-семнадцать, ответа не получишь. Цена ошибки – твоя жизнь, жизнь жены и детей.

Это в сказке на распутье стоят указатели: «Пойдешь направо – славу добудешь, пойдешь налево – голову потеряешь».

Все было, да немного нам старшие рассказывали о жизни в ту пору, за нас опасались: как бы мы на себя нечаянно, по детской откровенности, беды на себя не навлекли…

В тот вечер, в декабре восемьдесят восьмого, проездом в Ленинград, я, как обычно, остановился у своих родных в любимом с детских лет Кратово. Только вечер оказался необычным.

Во-первых, в кои-то веки, моя тетя Марфа Ивановна оказалась свободной от неотложных домашних забот: в большой комнате, она вязала что-то. А, во-вторых, усадив меня за ужин, она заговорила со мной откровенно

Ты вот, сынок, спрашиваешь, как я в Москве оказалась? История-то моя издалека начинается.

Сколько себя с малолетства помню – все в поле. Отец с раннего утра до ночи не разгибался. Никогда мы работников не держали. Три лошади у нас было, дак и семья двадцать два человека. Брошенную барскую землю на горе расчистили, вспахали. Стали там дыни, арбузы, тыквы садить.

Брат отца все время к нему ходил:

– Братка Вань! Помоги то, помоги это…

Бабушка, мамина мать, с палочкой придет:

– Дочка! Помоги им! Вам за них Господь дает.

Мама ей отвечает:

– Господь за труды нам дает. И не им я даю – тебе. Отойдешь – ни крошки им, лодырям, не дам!

Ведь он, брат отцов, и в правду лодырь был, каких поискать. И дочери его, ленивые девки, морду накваской, кислым молоком, с утра намажут и сидят весь день. Зато бабушка души в них не чаяла. Придет к нам, сядет чай пить, на нас своих внучек, чуть глянет и давай тех нахваливать. Мама, когда не выдержит, в сердцах и бросит:

– Да, твои-то девки белянки, а мои – цыганки: весь день с нами в поле! 

Те вечером накрасятся – и на гуляние. Про лень их все в округе знали. Потому выдавали их замуж в дальние деревни, километров за двадцать. Только их и там мужья потом повыгоняли.

Знаешь, что этот брат отцов вытворял?

Вернемся с поля в канун праздника церковного, а дом обворован. Отец уж знает, чьих рук дело, идет к брату:

– Ну, возвращай не свое!

А тот, подвыпивший, куражится:

– Не убудет с тебя! А у меня в доме пусто в Праздник Святой!

– Что на Праздник – себе оставь, остальное – верни.

Сколько раз так было!..

А как колхозы стали делать, в активисты пошел. Ну, а раз самый бедный, в правление поставили. Там и правил. Написал на отца: работников держал, барскую землю присвоил.

Помню, осенью двадцать девятого года вывезли нас километров за пятьдесят от деревни. Поселили в землянках: кто их выкопал – не знаем. Воды внутри было до колена, а спали на нарах. Вот с одних нар на другие доски бросили, и по ним и ходили. А охраняли лагерь комсомолы с ружьями, с плетками.

Народ собрали разный, но больше было попов с семьями, монахов и монахинь.

Туалетов не было: умудряйся сам как хочешь. Вот один батюшка постеснялся при всех нужду справлять, отошел в рожь метров за сорок. А охрана увидела. Налетели с плетками, давай хлестать…  Потом притащили к землянкам. И полчаса не пожил. Обмывать начали, а на нем, на теле, живой веточки нет: весь в кровь расхлестан, иссечен. Попадья от горя в беспамятство впала…

Из лагеря девкам можно было замуж выходить. Комсомолы, бывало, скачут около землянок на конях, зубы скалят:

– Ну, девки, кто в Сибирь не хочет, выбирай жениха! Прямо счас заберем отсюда!

Многие, под слезы и благословение материнское, так спаслись. А мне – куда от больной матери деваться? Она, конечно, уговаривала:

– Доченька, сгинешь со мной! Выйди к безбожникам!

Ослушалась мать: не вышла.

Кто остался – увезли на станцию, погрузили в вагоны и повезли. Ехали долго. Выгрузили где-то посреди степи, где и землянок не было. Сами копали. И опять – холод, голод, вода на полу. Мама уже совсем плоха стала. Слово с меня взяла. Иконку Казанской Божьей Матери, заступницы, дала целовать. Поклялась, что сбегу.

С той иконкой и сбежала с одним из нашей деревни. Рыжий был и очень веселый. Петром звали. Вдвоем пробрались до станции, там спрятались в паровозный тендер с углем. Петр всю дорогу шутил, сватался:

– Как приедем, Марфа, под венец пойдем! Полюбил я тебя, девка!

Доехали до Пензы, потом и до деревни добрались осторожно. Постучались к Петровым родным. Те, как нас узнали, целуют, плачут:

– Бегите, бегите отсюда! В Москву пробирайтесь. Там миру много, никто никого не  знает!

Только Петр и так весь простыл: дорогой все меня от холода кутал. Дома и помер.

В Москву я одна подалась, к Няне своей: адрес мне ее дали.

Няня встретила хорошо, приютила.

Через какое-то время карточки потеряли, а без них – хоть помирай. Няня на фабрике работала, бедовая была:

– Мы, Марфа, к Крупской пойдем. Наши фабричные от профячейки к ней ходили, помогла.

Пошли мы в Кремль на прием, а я от страха говорить не могу: вдруг опять увезут в Казахстан? А Няня:

– Чего там! Идем, идем!

Тогда пройти просто было. Пришли, документы показали милиционеру. Он нам комнату назвал.

Крупская спрашивает:

– А родители где?

Что ей сказать? Схитрила немного, говорю:

– От тифа померли.

А где – молчу.

Она поняла, засмеялась. Пишет бумагу: «Выдать продуктовые и промтоварные карточки за этот месяц и за два предыдущих».

На обратной дороге негаданно встретили нашей барыни дочку: она в самом Кремле секретаршей работала. Увидела меня – обрадовалась, в гости пригласила. А я опять боюсь, думаю: «В гости-то хорошо, да вдруг как узнает, откуда я сбежала?..» Так больше и не виделись.

Потом с мужем, с Леней, познакомилась: он в Перово на станции работал. Поженились. Вначале в вагончике жили. Потом нам комнату в Кратово в железнодорожном доме дали. Тот дом, на Нижегородской, и ты уже помнишь: двухэтажный, бревенчатый. Их еще «наркомовскими» называли по тогдашнему наркому железных дорог Кагановичу. Оттуда я Леню на войну дважды провожала: в сорок первом, когда началась, а потом в конце сорок третьего. А получилось так потому, что его как железнодорожника, по «брони», с фронта в сорок втором осенью направили опять на станцию Перово. Дома-то почти не бывал: на военном положении – значит, на военном. С двумя малыми сынами на руках ждала его. Только после Победы вернулся, из-под Праги. Это уж потом, когда их младшенький, Коля-то, тоже демобилизовался, собрались они все братья-солдаты, дяди твои  и папка твой, дак и наговориться не могли. Многое узналось. Мой-то, Леня, с младшим вместе под Прагой воевали, а знать и не знали того. С письмами не просто было. И дед с бабушкой извелись: пять сыновей и зять, как ушли – ни весточки. Первое от твоего отца, из госпиталя, в августе 1942, получили. Похоронки на самого старшего, Васю, и на зятя Ваню, и те с опозданием пришли. А где похоронены – так и не знаем. Вот и подумай, как я радехонька была, когда мужа с войны отпустили. Думала: пусть хоть и редко дома ночует, а все не на войне. А второй раз проводила – как окаменела изнутри. Почту и ждала, и боялась: письмоношу увижу – аж ноги подсекались…

Дождалась. Там и третий сынок после войны родился. Снова мирной жизни учились. Впятером на четырнадцати метрах. 

 

…В конце семидесятых с Варей, младшей сестрой, приехали в родную Березовку. Вдруг Варя как бросится на одного мужика и давай его по морде хлестать. Кричит:

– Жив, жив гад! А помнишь, как на мне, семилетней, на телеге сидел, смеялся: «На кулацкой-то подстилке мягше ехать!»

А мужик молчит, только хочет все руки поднять, закрыться.

Я Варю еле оттащил:

– Ты что – говорю – ополоумела? Засадят ведь из-за такого г…на!

С нами кума была. Их семью тогда чудом не тронули. Тоже расстроилась:

– Варька, что творишь? Он же сельсоветовский! Мы сколько лет здесь живем, и то, что случись, сразу – «Выродки кулацкие!»

В ту же ночь и уехали.

– Коля, милый! Какие кулацкие-то? Ты на руки мои глянь!

И тетя Марфуша протягивает ко мне свои натруженные, с распухшими суставами, никогда не знавшие покоя, руки.

Чуть успокоившись, с непередаваемой горечью, роняет:

– Я про свою деревню и слышать не могу: аж всю заколотит, когда про нее заговорят… Да ты кушай, кушай. Заговорила я тебя.  Пойду чайку подогрею.

 

А у меня ком в горле. Пораженный услышанным, я невольно думаю: как смогла она столько вынести?

Да, я помню их прежний дом на Нижегородской: его сквозные подъезды, до предела под лестницами заполненные углем для печек жильцов, керосинки вдоль узкого коридора. Помню крохотные деревянные сарайчики во дворе, такие же крохотные палисаднички под окнами с другой стороны  и детскую железную дорогу, проходившую рядом с тротуаром. Но и сам дом, и даже цветы, казались пропахшими запахом угольной пыли и керосина. В начале шестидесятых случился пожар. Дом сгорел, а жильцов расселили. Как мне рассказывали, расселили в чьи-то бывшие дачи, превратив их в домики на двух хозяев.

И снова нужно было начинать все с начала, ведь большая часть этих домиков не предназначалась для жизни в них в холодное время года.

Каждый, как мог, обживал и утеплял новое жилье…

 

Вернулась тетя Марфуша с чайником.

– Тетя, значит, все обошлось? Ничего родственники из деревни не написали?

– Писали про разное, а про того сельсоветчика – ни строчки.

Тетя отходит к углу с иконами и молится на них:

– Опять помогла мне Заступница наша!

– Неужели это та самая икона, с которой Вы сбежали?..

– Она, она, сынок. Видишь, какая уже стала… 

 

На обратном пути из Ленинграда я привез Марфе Ивановне новую икону Казанской Божьей матери: такую же небольшую, умещающуюся в раскрытых ладонях.

Марфа Ивановна приняла икону, поцеловала ее нижний угол, молча перекрестилась и поставила рядом со своей. Снова перекрестилась, уже с поясным поклоном, а потом повернулась и обняла меня...

 

В поезде всегда достаточно времени для раздумий. За почти двое суток от Москвы до Урала многое вспомнилось. И на многое после услышанного уже до конца жизни ты станешь смотреть по-другому. И не раз поклонишься всем сердцем горькой мудрости твоих родных, оберегавших тебя от такой страшной правды…

Николай Покидышев (Курган)


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"