На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Родная школа  
Версия для печати

Ученье: свет и тьма

Доклад на пленарном заседании XIV Международных Рождественских образовательных чтений

Валентин Распутин«Велико незнание России посреди России». Эти бессмертные слова Гоголя не только не устарели – они приобретают в последнее время какой-то фатальный смысл и вполне могут быть подняты над зданием министерства образования и как оценка успеваемости по этому предмету, и как напутствие, с каким оно, министерство образования, могло бы пой­ ти на преодоление этого незнания. С еще большим основанием гоголевские слова могли бы быть водружены над зданием правительства России, но речь сейчас о школе, об обра­ зовании, о наших надеждах на завтрашний день.

Велико незнание России, велико непонимание и велико уже ее неузнавание. «Эти бедные селенья, эта скудная природа – край родной долготерпенья, край ты русского на­рода!» – картина, конечно, безрадостная, но не безнадежная, сквозившая и тайно светив­ шая обещанием будущих перемен и «в наготе своей смиренной», которую не поймет и не оценит «гордый взор иноплеменный». Сегодня этот «гордый взор иноплеменный» со зло­радством перемещается в нас.

Удивительно, как имя, название, звучание любого дела и учреждения, тем более уч­реждения, представляющего собой один из основных и жизнетворных органов государст­венного организма, как это преломленное название способно неизбежно перейти в суть учреждения и преломить его назначение. Было когда-то министерство народного просве­ щения и просвещало младые поколения, давало им вместе с науками тепло отеческого на­ ставления и отеческой веры, напитывало родным духом и расчищало отечественные род­ ники с живой водой. Вероятно, это просвещение не было идеальным и не было полным, но по направленности, по задачам своим оно было верным – помочь наполниться своим и родным настолько, чтобы вместе с физическим возрастанием без болезненных наростов шло возрастание духовное, т.е. заложить прежде в личность национальный камертон, а уж затем пускать ее в море знаний.

Сейчас у нас министерство образования, сохранившее свою вывеску еще с советских времен. Как бы не скрывающее цели преобразовать, перестроить, переоснастить посту­ пающие в его распоряжение души на принятую стандартную колодку. При коммунизме это была идеологическая колодка и привела она к такому уродливому и двоедушному яв­лению, как «образованщина», которая сыграла как не главную ли роль в развале прежней общественной системы. Теперь эта колодка рыночная. При коммунизме почва не отверга­лась окончательно, хотя использовался только верхний ее слой; теперь и почва, традиция, вековое народное бытие подвергаются тотальной и безжалостной обработке, чтобы не по вторить ошибок коммунизма, когда из них чудом принялась прорастать, казалось бы, окончательно вбитая в прошлое тысячелетняя Россия.

В этом и суть навязанных нам реформ: выдернуть, как морковку, современную Рос­сию из России глубинной, придать ей товарный вид и выставить на прилавок.

Пушкин сказал о Петре:

Не презирал страны родной - Он знал ее предназначенье.

«В самом деле, – писал В.Розанов в статье «Представление о России в годы учебной реформы» (учебная реформа того времени и дала Розанову толчок поразмышлять шире о путях российских реформ. – В. Р.) – в самом деле, успех реформы Петра Великого – в том, что «препобедила всякую тьму», заложен был не только в силе, которую дало ему его по­ложение, и не в одной его огромной решимости, но и в этом особенном его отношении к преобразуемой стране, на которое указал поэт... Петр не исчужа пришел к нам, он встал к России не в положение инородной силы... «А о Петре ведайте, что жизнь ему не дорога; жила бы и цвела Россия» – так в памятных словах перед Полтавой он определил себя, ука­зал служебное, покорливое, второстепенное свое значение около России. Из этого взгляда на себя вытекла простота его приемов. Он боролся с Россией, но... на русской же почве; с нравами, но русским же нравом; с обычаем, но не покидая русской своеобычности; и, на­конец, он сам, он весь в лице своем, движениях, манере был новый русский быт, и только более свежий и, главное, более правдивый, чем тот окаменевший в своей условности и формализме прежний быт... Россия старая, Россия предания оказалась бессильной против него, потому что он не хотел и не требовал от нее ничего, кроме правды в ней же самой, в ее же вере, в ее притязаниях...»

Но Пушкин, согласившийся с Петром, и сам был реформатором. Всякая внутренняя реформа, как исправление сложившегося порядка вещей, но именно как исправление по­рядка, который становится громоздким и неуклюжим, происходит в свое время, словно бы соизволением свыше. Трудно представить, чтобы державинская ода «Бог», как и оды Ло­ моносова и ранние оды Жуковского, были произнесены пушкинским слогом, без той тор­жественности и колокольного звона в поэзии, который был духом XVIII века. Нельзя представить, чтобы «Слово о полку Игореве», наша национальная святыня, звучала бы как-то иначе, чем на языке своего времени, в глубинах нашего сознания этот язык сохра­ нился, и мы вспоминаем его тотчас же, как переносимся в XII век, а все множественные переводы «Слова...» последних десятилетий вызваны не разъяснением смысла, который давно разъяснен, а желанием прикоснуться к этой святыне авторским пером и взять уроки мастерства.

Иван Ильин, говоря о Пушкине, как реформаторе языка, отмечает, что он, Пушкин, «нашел точную меру, верный критерий, чтобы от многого отказаться, но и многое сохра­нить, и ровно столько, сколько нужно». «Пушкин, – продолжает Ильин, – один из тех, ко­ му по плечу любая свобода и оторванность от корней, поскольку они обладают материей и силой, чтобы независимо и свободно укорениться в Боге».

Но чтобы «укорениться в Боге», оторванность от почвы и не нужна, от почвы к Богу ближе. Вообще вся наша дворянская литература XIX века, и в особенности поместного дворянства, на удивление почвенна, но это уже удобренная просвещением почва, нагретая не только солнышком, а и культурой, но и не потерявшая своего природного состава. «Что за прелесть эти сказки! Каждая есть поэма!» – воскликнул Пушкин, слушая Арину Родио­ новну. Он-то воскликнул, и восклицание это дошло до нас, но как важно, чтобы в школе оно прозвучало с той же интонацией, искренностью, радостью и удивлением, с какими было произнесено поэтом.

Сохранились записи Ф. М. Достоевского при пересечении им пограничной станции по пути в Европу – записи, имеющие отношение к тогдашнему образованному классу. Достоевский размышляет: «Как еще не переродились мы окончательно в европейцев?.. Ведь не няньки же и мамки наши уберегли нас от перерождения. Ведь грустно и смешно в самом деле подумать, что не было бы Арины Родионовны, няньки Пушкина, так, может быть, не было б у нас Пушкина. Ведь это вздор? Неужели же не вздор? Вот теперь много русских людей везут воспитываться во Францию; ну что, если туда увезли какого-нибудь другого Пушкина – там у него не будет ни Арины Родионовны, ни русской речи с колыбе­ ли? А уж Пушкин ли не русский был человек! Ведь это пророк и провозвестник. Неужели же в самом деле есть какое-то химическое соединение человеческого духа с родной зем­ лей, что оторваться от нее ни за что нельзя; и хоть и оторвешься, так все-таки назад воро­ тишься».

Прошло полтора столетия, и слова Федора Михайловича «хоть и оторвешься, так все-таки назад воротишься» потеряли свой утвердительный смысл. Возвращаются изредка и ныне, но возвращаются с заграничными паспортами, как послы чужих порядков, для то­го, чтобы и в России отрывать от России.

«Есть в природе закон, – это опять из статьи В. Розанова о принципах образования, – есть закон, по которому два луча света, известным образом направленные, взаимно ин­ терферируются и вместо того, чтобы производить усиленное освещение, производят тем­ ноту; есть нечто подобное и в душевной жизни человека: в ней также интерферируются образующие впечатления, если они противоположны по своему типу, и вместо того, что­ бы просвещать ум и сердце, погружают их в совершенный мрак. Это мрак хаоса, когда сведения есть, когда знаний много и, однако, нет из них ни одного дорогого, не осталось и тени веры во что-нибудь, убеждения, готовности, потребности, – кто теперь не узнает его в себе, не скажет: это – я, это – моя пустота».

Куда современней и злободневней: «это – я», «это – моя пустота». Образование наше строится по принципу подобных взаимоисключающих и взаимопоглощающих лучей, один из которых традиция, вернее, остатки традиции, «это я», и второй – навязанная бес­ шабашно школе инновация, это «моя пустота». Казалось бы, в таком положении образо­вание должно стать слугой двух господ, однако в действительности даже и этого не про­ исходит, ибо оно все решительней дает понять «старой закваске», что права ее на молодое поколение подходят к концу. И вот уже в школьных программах напротив одного ряда другой, несовместимый с первым и приготовленный для его замещения: напротив Пуш­ кина свой Пушкин, к примеру, Бродский, напротив Есенина – Высоцкий, напротив Досто­ евского – к примеру, Сорокин, напротив Толстого с «Войной и миром» свой Толстой – к примеру, Войнович с «Чонкиным», напротив Белинского – Ерофеев... Я говорю «к при­меру», потому что имена второго ряда могут меняться, но ни в коем случае не меняется сама его духовная составляющая. Фигуры эти из второго ряда, разумеется, могут быть в литературном процессе, и они там есть, но зачем же их включать в рацион материнского молока, ибо школьное образование и есть материнское молоко, продолжающее необходи­мое кормление с пеленок, и если оно не отвечает этому назначению и этому составу, если оно превращено в молоко хищной волчицы – так чего же тогда и ждать?!

Рука вершителей образования поднимается уже и на «Евгения Онегина», и на «Героя нашего времени», и на «Тараса Бульбу». Стандарты по литературе все больше и больше теснят Пушкина, Тютчева, Фета, Некрасова, Блока, Есенина, выброшены «Конек- Горбунок» Ершова, «Аленький цветочек» Аксакова, «Снегурочка» А.К.Толстого, не стало Кольцова, прежних народных былин и сказок. Подмены, подмены, подмены... «Мы со­ храним тебя, русская речь, великое русское слово!» – поклялась в блокадном Ленинграде Анна Ахматова, тоже теснимая теперь в школе, – и тогда действительно сохранили, пото­му что учились по старым учебникам.

«.. .возврат к национальным традициям – вот истинная новизна для нашего времени», - сказал Георгий Свиридов, но сказал, кажется, уже в пустоту, почти никто его не услышал.

Чтобы прикрыть и оправдать безграмотность, вводят тесты-угадайки; чтобы не об­наруживать хитроумных нарядов школьной экипировки, не способной прикрыть дыры, притащили из чужих краев единый экзамен. А с родины этого изобретения, этого единого для выпускников школ и поступающих в университеты, все чаще звучат крики о беде: та­ мошние Митрофанушки и после университетов не умеют писать и едва-едва читают по складам. Причину видят в отступлении от фундаментального образования в сторону при­кладного, хотя она, конечно, глубже и кроется в самом обществе, но ведь и у нас это при­ кладное и непрофильное густым забором, через который трудно продраться, огораживает­ ся теперь от основного. «Зачем ума искать и ездить так далеко?» Нет ответа на эти клас­ сические вопросы, а есть задание и есть его исполнение. И еще: «Русь, куда ж несешься ты? Дай ответ. Не дает ответа». Кто мог бы представить, что слова эти, должные говорить о величии России, могут быть применены к ее возвратному ходу, к пресмыкательству пе­ред другими народами и государствами, которые прежде уважительно посторанивались и уступали ей дорогу!

Еще Ушинский говорил о необходимости сделать русские школы русскими. Стало быть, и в его время в этом была потребность. Сделать русские школы русскими – не зна­ чит уткнуться в русское и ничего больше не признавать, мы шире своей колыбели, и об этом прекрасно сказал Достоевский в своей пушкинской речи. Но для того, чтобы принять в себя богатство мировой культуры и науки не для складирования только, а для питания и развития, материя души у русского человека должна быть русской и православной. Таки­ми были в совершенстве своей личности Ломоносов, Менделеев и Вернадский, Пушкин и Тютчев, Толстой и Достоевский, Аксаковы и Киреевские. Русскими остались тысячи и тысячи ушедших на чужбину после гражданской войны, удивляя просвещенные страны, такие, как Франция и Германия, неповрежденностью и глубиной своих ярких талантов. « А за то, что нас Родина выгнала – мы по свету ее разнесли» – да, разнесли и души, и пес­ ни, и особенности нашего быта, и уживчивость, и говор, и веру. Там, на чужбине, созданы были и «Жизнь Арсеньева», и «Лето Господне» с «Богомольем», и многое другое, без чего нашу культуру и не представить.

В воспоминаниях о Бальмонте Шмелев записывает: « Лет шесть, по полугоду мы жили рядом... сидели на излучине у речки – тенистые берега, коряги, сосны, пески и ку­ лики... Я слышал о России, все чаще о России. Мы ее искали, вспоминали... Осень... близка полночь... Вдруг шорох, неурочные шаги... И оклик тихо: «Вы еще не спите?» А, ночные! Еще не спим. И мы беседуем, читаем. Он – новые сонеты, песни... Я – «Богомо­лье», приоткрываю детство, вызываю. Мы забывались, вместе шли... в Далекое Святое, дорогое».

И кто бы мог представить, что пройдут годы, и мы, не покидавшие Родины, будем так же тосковать о России посреди России, хвататься за нее, гонимую, искать заклинаю­щие слова, и замолкать в отчаянии. А вернувшийся на Родину в гробу Иван Сергеевич Шмелев мог бы гордиться тем, что его «Лето Господне» предложено теперь и школе, если бы... если бы школа имела один голос, одно направление, как в его детстве.

Русский язык, отечественная словесность и отечественная история – когда бы обе­ речься этим триединством в их нераздельности, да еще с молитвой, – встали бы мы на путь спасения.

Хрестоматийные слова Тургенева о русском языке хорошо известны, мы в свою по­ру заучивали их наизусть, и я бы не стал их повторять, если бы не отчетливое ощущение, что именно для нашего, настоящего времени и вызрели они в полном смысловом звуча­нии. «Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей Родины (разве мы не на пике этих сомнений и раздумий? – В. Р.) ты один мне поддержка и опора (разве не так? – В. Р.) о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя – как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома?!». Не будь тебя – кажется, и ды­хания уже не было бы... Как это верно и какая это живительная поддержка для всех поко­лений русского человечества, которую не оболгать и не запретить, не спрятать и не убить, хотя и пытаются оболгать, хотя и пытаются переговорить и перекричать иными наречия­ ми, зачернить грубостью и дикостью.

И все это было бы ничего, не опасно и никакого вреда нашему языку принести не могло бы... Если бы мы читали. А читают все меньше. Если бы, как в чистилище, загля­ дывали мы почаще в книгу безупречной чистоты и восстанавливали свое дыхание и кро­вообращение, свое богоданное чутье на хорошее и плохое... Чтение доброго и прекрасно­ го, вздымающего душу, – это тоже молитва, пусть и мирская, но совсем теперь близкая к божьей...

Пушкин во имя красоты, гибкости и чуткости русского языка снял с него оскомину церковно-славянского, но не вывел из храма и умел настроить свою лиру на молитвенный лад. Этот лад не покидал потом никого из наших больших мастеров, однако, требовал все той же настройки. Шмелева нельзя назвать реформатором языка, но в свое суровое время он сумел придать ему редкую, не бывалую дотоле, дружественность, ласку и даже умиль­ность – точно сам язык, пораненный во вражде и войнах, высмотрел Шмелева в каких-то дальних и укромных своих палестинах и вручил ему этот дар всегда теплого и сердечного звучания. Иван Шмелев – это Алеша Карамазов в русском литературном братстве XX ве­ ка, в котором, как в романе Достоевского, были разные персонажи, – Алеша, явивший мо­настырскую душу всепонимания и прощения.

Воистину это волшебство: нет ничего в человеке, ни в чувствах его и мыслях, ни в самых потайных движениях души, ни во вздохе его и взгляде, что бы наш язык не назвал. Нет решительно ничего ни в человеке, ни вовне его, перед чем бы он остановился в бесси­ лии: нет, не могу. Он может все, длань его объемлет и малое, и большое, и для тех, кто принят им в его царство, он не инструмент, как легкомысленно полагают, а учитель и ду ховник, всемогущий владыка несметного богатства. Не знаю, есть ли в мире еще язык, по­добный нашему; судя по почтению и удивлению, с какими относятся всюду к русской ли­ тературе, пожалуй, и нет. Мы счастливые избранники, и не хочется даже предполагать, будто мы потеряли способность понимать, что нам дано, и утратили чувствительность к красоте и силе нашего языка. Это было бы самоубийством.

В пору моего школьного ученичества было принято и заучивать большие отрывки из программных литературных произведений, и зачитывать их перед классом. Никогда не забуду своего неожиданного и счастливого преображения, происшедшего со мною, когда вызвали меня к доске прочитать отрывок из рассказа И. С. Тургенева «Певцы».

«Он пел (он – это Яков, мужик, в певческом поединке взявшийся исполнять народ­ ную «Не одна во поле дороженька пролегала». – В. Р.), – он пел, и от каждого звука его голоса веяло чем-то родным и необозримо широким, словно знакомая степь раскрывалась перед нами, уходя в бесконечную даль. У меня, я чувствовал, закипали на сердце и под­ нимались к глазам слезы; глухие, сдержанные рыданья внезапно поразили меня... Я огля­ нулся – жена целовальника плакала, припав грудью к окну. Яков бросил на нее быстрый взгляд и залился еще звонче, еще слаще прежнего; Николай Иванович потупился, Моргач отвернулся; Обалдуй, весь разнеженный, стоял, глупо разинув рот; серый мужичок ти­ хонько всхлипывал в уголку, с горьким шепотом покачивая головой; и по железному лицу Дикого-Барина, из-за совершенно надвинувшихся бровей, медленно прокатилась тяжелая слеза; рядчик поднес сжатый кулак ко лбу и не шевелился...»

Дома, готовя урок, я прочитывал этот отрывок спокойно, но перед классом, произно­ ся его, я вдруг перенесся туда, в этот кабачок, где звучала песня, и донесшийся въяви го­лос Якова вдруг пронзил меня, сердце мое захолонуло от восторга, словно бы проклюну­лось, хватило воздуха, и к глазам тоже стали подниматься слезы, голос мой сорвался и умолк... Потом те же счастливые слезы проникновения в родное и глубинное я испытал при чтении рассказа И. А. Бунина «Косцы», где рязанские мужики за покосным трудом, встав в ряд и размашисто водя литовками, пели в голос... Как пели, Господи, как пели, вынося и вздымая в небеса какое-то неслыханное счастье быть русским человеком!.. И до сих пор поют, когда находятся слушатели. Как много подобного чуда, подобного волшеб­ного прозрения души в нашей литературе! Это больше, чем художественность – это – ред­чайшее постижение заложенной в наш народ тайны.

Вольно или невольно, это особый разговор, вольно или невольно мы подошли сего­ дня к черте, когда школа становится не частью жизни, одной из многих частей, а послед­ней надеждой на наше национальное существование в мире. Никогда еще так не нужда­лась школа в грамотном учителе – грамотном не только в своем предмете, а прежде всего и свыше всего в науке отечественного обоняния и осязания, с которых начинается граж­данство. Школьное образование сегодня – это служение, и служение тяжкое до самоот­вержения и креста, и кто не готов к нему, тому лучше отойти в сторонку и заняться дру­гим делом. Сегодня еще не поздно, есть все признаки того, что и со школьных парт, и в вузовских аудиториях чают и ждут такого учителя. В последнее время мы часто вспоми­ наем нижегородское ополчение, спасшее Россию в Смуту XVII века – новая смута теперь закрадывается в нас самих, в народ наш, пришла пора вставать против нее всеми здоро­ выми силами. Хватит оглядываться с опаской, что подумают о нас, хватит – надо думать о своем спасении, никто в этом жестоком мире нам его не подарит. Как говорил Достоевский: «как только мы почувствуем себя русскими и православными, тотчас все и устроится».

Валентин Распутин


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"