На первую страницу сервера "Русское Воскресение"
Разделы обозрения:

Колонка комментатора

Информация

Статьи

Интервью

Правило веры
Православное миросозерцание

Богословие, святоотеческое наследие

Подвижники благочестия

Галерея
Виктор ГРИЦЮК

Георгий КОЛОСОВ

Православное воинство
Дух воинский

Публицистика

Церковь и армия

Библиотека

Национальная идея

Лица России

Родная школа

История

Экономика и промышленность
Библиотека промышленно- экономических знаний

Русская Голгофа
Мученики и исповедники

Тайна беззакония

Славянское братство

Православная ойкумена
Мир Православия

Литературная страница
Проза
, Поэзия, Критика,
Библиотека
, Раритет

Архитектура

Православные обители


Проекты портала:

Русская ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ
Становление

Государствоустроение

Либеральная смута

Правосознание

Возрождение

Союз писателей России
Новости, объявления

Проза

Поэзия

Вести с мест

Рассылка
Почтовая рассылка портала

Песни русского воскресения
Музыка

Поэзия

Храмы
Святой Руси

Фотогалерея

Патриарх
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Игорь Шафаревич
Персональная страница

Валерий Ганичев
Персональная страница

Владимир Солоухин
Страница памяти

Вадим Кожинов
Страница памяти

Иконы
Преподобного
Андрея Рублева


Дружественные проекты:

Христианство.Ру
каталог православных ресурсов

Русская беседа
Православный форум


Подписка на рассылку
Русское Воскресение
(обновления сервера, избранные материалы, информация)



Расширенный поиск

Портал
"Русское Воскресение"



Искомое.Ру. Полнотекстовая православная поисковая система
Каталог Православное Христианство.Ру

Родная школа  
Версия для печати

Любить, как любит наша кровь…

Есенин, Блок, Россия…

Сергей ЕсенинВ мае 1915 года, в самый разгар первой мировой войны, увидела свет книга Александра Блока “Стихи о России” и хотя некоторые из этих стихотворений написаны поэтом было задолго до войны, безусловно, появление сборника в какой-то степени вызвано военными событиями…

Испепеляющие годы!
Безумья ль в вас, надежды ль весть?
От дней войны, от дней свободы –
Кровавый отсвет в лицах есть.

Таким “отсветом” явилась и сама книжка, со страниц которой веяло гордостью за свою Родину. Верой в ее светлое будущее.

И опять – коварство, слава,
Злато, лесть, всему венец –
Человеческая глупость,
Безысходна, величава,
Бесконечна…Что ж конец?
Нет…еще леса, поляны,
И проселки, и шоссе,
Наша русская дорога,
Наши русские туманы,
Наши шелесты в овсе…

Стихи, собранные под этой обложкой, были близки Сергею Есенину, который, конечно купил новую книгу Блока. Она еще продавалась, когда молодой поэт, получив отсрочку от призыва в армию, в начале октября 1915 года снова приехал в Петроград. А впервые в столицу Есенин приехал полугодом раньше. Тогда он прямо с вокзала направился именно к Блоку, который приветливо встретил юного поэта. Позже, будучи в Берлине, Есенин напишет в   автобиографии:

“Восемнадцати лет я был удивлен, разослав свои стихи по журналам, тем, что их не печатают, и неожиданно грянул в Петербург. Там меня приняли весьма радушно. Первый, кого я увидел, был Блок, второй – Городецкий. Когда я смотрел на Блока, с меня капал пот, потому что в первый раз видел живого поэта” ( VII , кн.1, 9).

А в октябре 1915-го книга, помимо того, что ее автором   был Блок, привлекла внимание Есенина еще и своим названием – “Стихи о России”. А раскрыв ее, он был покорен строками, во многом созвучными его собственным мыслям и образам, — в них он увидел свою Русь. И свидетельством тому является сборник стихов Есенина “Голубень”, вышедший в 1918 году. Безусловно, под влиянием поэзии Александра Блока появились стихотворения: “За темной прядью перелесиц…”, “В том краю, где желтая крапива…”, “О край дождей и непогоды…”, “Я снова здесь, в семье родной…”, “Голубень” и другие.

В произведениях, составивших основу второй книги стихов молодого поэта, как верно отмечал К.В. Мочульский, “рисунок, данный Блоком в “Стихах о России”, бережно сохраняется Есениным. Он только разрабатывает детали, подчеркивает неуловимые штрихи, нагромождает параллели” (газ. “Звено”, Париж, 1923, 3 сентября, № 31). Такие параллели остро ощущаются при сравнении, например, есенинской “Осени” с “Осенней волей” А. Блока.

Ярче всего образ Руси раскрыл он в прекрасном стихотворении “Запели тесаные дроги…”. В нем, пожалуй, более всего чувствуется влияние Александра Блока, его “России”. Вот эти строфы стихотворений двух поэтов, из которых, при желании можно составить единый текст (центон):

РОССИЯ

Опять, как в годы золотые,
Три стертых треплются шлеи,
И вязнут спицы расписные
В расхлябанные колеи…
Россия, нищая Россия,
Мне избы серые твои,
Твои мне песни ветровые –
Как слезы первые любви!
Тебя жалеть я не умею,
И крест свой бережно несу…
Какому хочешь чародею
Отдай разбойную красу!
Пускай заманит и обманет, —
Не пропадешь, не сгинешь ты,
И лишь забота затуманит
Твои прекрасные черты…

 

ЗАПЕЛИ ТЕСАНЫЕ ДРОГИ…

Запели тесаные дроги,
Бегут равнины и кусты.
Опять часовни на дороге
И поминальные кресты…
О, Русь, — малиновое поле
И синь, упавшая в реку, —
Люблю до радости и боли
Твою озерную тоску.
Холодной скорби не измерить,
Ты на туманном берегу.
Но не любить тебя, не верить –
Я научиться не могу.
И не отдам я эти цепи,
И не расстанусь с долгим сном,
Когда звенят родные степи
Молитвословным ковылем.

Рядом со “спицами расписными” Александра Блока – есенинские “тесаные дроги”. “И не отдам я эти цепи” — это вариация блоковского “И крест свой бережно несу”…

Как тут не вспомнить последнюю строфу блоковской “Руси”, которая как бы является продолжением стихотворения Есенина:

Дремлю – и за дремотой тайна,
И в тайне почивает Русь.
Она и в снах необычайна.
Ее одежды не коснусь.

Русь в это время воспринимается Есениным по-блоковски – как бы во сне. “И дремлет Русь в тоске своей веселой…” – в “Голубени”. А немного позже, в книге “Преображение”, — “Хорошо ивняком при дороге сторожить задремавшую Русь”. И такое восприятие идет еще дальше, в глубь русской литературы, к Гоголю. В статье “Народ и интеллигенция” Блок писал:

“Гоголь и многие русские писатели любили представлять себе Россию как воплощение тишины и сна; но этот сон кончается; тишина сменяется отдаленным гулом, не похожим на смешанный городской гул”.

Блок, пожалуй, одним из первых после революции 1905 года понял, что “этот сон кончается”, а Есенин поймет это позже.

А пока… Пока в его “Голубени” и позже встречаются блоковские мотивы и образы, встречаются блоковские слова “ковыль”, “тайна”, “тоска”. И “туманный берег” – Это тоже блоковские “тайна”, “другой берег”.

Блоковскими можно назвать отдельные строки Сергея Есенина по их ритмическому строю и лексике, по чувству и настроению, но это не подражание. Молодой поэт учился у Блока так же, как он, да и как сам Блок когда-то, учился у Пушкина, Лермонтова, Фета… Яркая индивидуальность Есенина не позволила ему стать простым подражателем. А позже сам С. Есенин, не отрицая влияния поэзии Блока на свое творчество, в последней автобиографии отметит:

“Из поэтов-современников нравились мне больше всего Блок, Белый и Клюев. Белый дал мне много в смысле формы, а Блок и Клюев научили меня лиричности” ( VII , кн. 1, 19).

Схожесть образов Руси у двух поэтов была обусловлена, прежде всего, тем, что они познавали ее через природу.

И в поэзии шли они, “дети страшных лет России”, по Руси одними и теми же дорогами:

Русь моя, жизнь моя, вместе ль нам маяться?
Царь, да Сибирь, да Ермак, да тюрьма
Эх, не пора ль разлучиться, раскаяться…
Вольному сердцу на что твоя тьма?

Знала ли что? Или в Бога ты верила?
Что там услышишь из песен твоих?
Чудь начудила, да Меря намерила
Гатей, дорог да столбов верстовых…
(Александр Блок, 28 февраля 1910)

Там в полях, за синей гущей лога,
В зелени озер,
Пролегла песчаная дорога
До сибирских гор. 

Затерялась Русь в Мордве и Чуди,
Нипочем ей страх.
И идут по той дороге люди,
Люди в кандалах.
(Сергей Есенин, 1915).

Сыновняя любовь к Отечеству роднила Есенина и Блока – у них была одна Россия. И все их творчество – дань этой большой любви к своей Руси – любви истинно русской.

Да так любить, как любит наша кровь,
Никто из вас давно не любит!
Забыли вы, что в мире есть любовь,
Которая и жжет и губит!

И когда однажды от Блока аудитория потребовала русских стихов, то он ответил: “Это все о России”.

“Единственное место, где я могу жить, — все-таки Россия <…> Россия для меня – все та же – лирическая величина”, — писал поэт из Италии матери.

А Есенин позже скажет:

“Моя лирика жива одной большой любовью, любовью к родине. Чувство родины – основное в моем творчестве”.

Эти слова поэт сказал И.Н. Розанову, и ему же он говорил:

“Из поэтов я рано узнал и полюбил Пушкина и Фета. Из современных поэтов я люблю больше других Блока”.

И снова:

  “Блок был первый поэт, которого я увидел живьем. Попав в Петербург, я, прежде всего, постарался его разыскать. Мне хотелось слышать его мнение о моих стихах”. И Блок в тот день первой встречи подарит Есенину один из томов своего “мусагетовского” собрания с надписью: “Сергею Александровичу Есенину на добрую память. Александр Блок”.

На есенинской записке он в тот день напишет:

“Крестьянин Рязанской губернии, 19 лет. Стихи свежие, чистые, голосистые, многословные. Язык. Приходил ко мне 9 марта 1915”.

Примечательно, что оба поэта побывали за границей примерно в одном и том же возрасте и были почти в одних и тех же местах. Работалось им там, конечно, хуже, чем дома. И если Блок хоть что-то создал, то Есенин почти ничего не написал. В одном из писем к Г.А. Бениславской он сам отмечал:

“Вспомните, Галя, ведь я почти 2 года ничего не писал, когда был за границей”.( VI , 192).

Одинаково восприняли они Европу, и до разительности схожи их впечатления, вынесенные ими из этих поездок. Вот что писал Блок матери в письме из Венеции:

“Несчастную мою нищую Россию с ее смехотворным правительством<…>, с ребяческой интеллигенцией я бы презирал глубоко, если бы не был русским”..

И ей же чуть позже из Кэмпера:

Александр Блок“…В каждом углу Европы уже человек висит над самым краем бездны… и лихорадочно изо всех сил живет “в поте лица”. “Жизнь – страшное чудовище, счастлив человек, который может, наконец, спокойно протянуться в могиле” – так я слышу голос Европы, и никакая работа и никакое веселье не может заглушить его. Здесь ясна вся чудовищная бессмыслица, до которой дошла цивилизация, ее подчеркивают   напряженные лица и богатых и бедных, шныряние автомобилей, лишенное всякого внутреннего смысла…”.

Как тут не вспомнить есенинские впечатления от заграничного путешествия:

“Знаете ли Вы, милостивый государь, Европу? Нет! Вы не знаете Европы. Боже мой, какое впечатление, как бьется сердце… о нет, Вы не знаете Европы!

Во-первых, Боже мой, такая гадость, однообразие, такая духовная нищета, что блевать хочется”( VI , 145 — 146).

И.И. Шнейдеру из Висбадена Есенин писал:

“Германия? Об этом поговорим после, когда увидимся, но жизнь не здесь, а у нас. Здесь действительно медленный грустный закат, о котором говорит Шпенглер. Пусть мы азиаты, пусть дурно пахнем, чешем, не стеснясь седалищные щеки, но мы не воняем так трупно, как воняют   внутри они. Никакой революции здесь быть не может. Все зашло в тупик” ( VI , 138 – 139).

А в письме к А.М. Сахарову из Дюссельдорфа он отмечал:

“Что сказать мне об этом ужаснейшем царстве мещанства, которое граничит с идиотизмом? Кроме фокстрота, здесь почти ничего нет. Здесь жрут и пьют, и опять фокстрот. Человека я пока еще не встречал и не знаю, где им пахнет. В страшной моде господин доллар, на искусство начхать – самое высшее музик-холл…

Пусть мы нищие, пусть у нас голод, холод и людоедство, зато у нас есть душа, которую здесь за ненадобностью сдали в аренду под смердяковщину…” ( VI , 139 — 140).

И из Остенде:

“…Так хочется мне отсюда, из этой кошмарной Европы, обратно в Россию…

Там, из Москвы, нам казалось, что Европа – это самый обширнейший рынок распространения наших идей в поэзии, а теперь отсюда я вижу: Боже мой! До чего прекрасна и богата Россия в этом смысле. Кажется, нет такой страны еще и быть не может” ( VI , 141 — 142).

Эти строки из письма к А.Б. Мариенгофу, датированного началом июля 1922 года, а 75-ю годами раньше в том же Остенде побывал Н.В. Гоголь. Тогда, отвечая на критические замечания В.Г. Белинского на свою книгу «Выбранные места из переписки с друзьями», он писал последнему:

  «Вы говорите, что спасенье России в европейской цивилизации. Но какое беспредельное и безграничное слово. Хоть бы вы определили, что такое нужно разуметь под именем европейской цивилизации, которое бессмысленно повторяют все. Тут и фаланстерьен, и красный, и всякий, и все друг друга готовы съесть, и все носит такие разрушающие, такие уничтожающие начала, что уже даже трепещет в Европе всякая мыслящая голова и спрашивает невольно, где наша цивилизация? И стала европейская цивилизация призрак, который точно никто покуда не видел, и, ежели пытались ее хватать руками, она рассыпается».

Так и хочется сказать, что строки письма С. Есенина звучат эхом строк любимого им писателя.

Из Европы, Америки их тянуло домой, в Россию. Они тосковали по ней. И в такие минуты они вспоминали Москву…

Блок писал:

“…Вершина Монмартра: весь Париж, окутанный дымом и желто-голубым зноем: купол Пантеона, крыши Оперы и очень тонкий, стройный и красивый чертеж Эйфелевой башни. Но Париж – не то, что Москва с Воробьевых гор. Париж с Монмартра – картина тысячелетней бессмыслицы, величавая, огненная и бездушная. Здесь нет и не могло быть своего Девичьего монастыря, который прежде всего бросается в глаза – во главе Москвы; и ни одной крупицы московского золота и московской киновари – все черно-серое море – и его непрестанный и бессмысленный голос”.

И Есенин из Нью-Йорка, куда он приехал первым из поэтов Советской России, писал:

“Лучше всего, что я видел в этом мире, это все-таки Москва. В чикагские “сто тысяч улиц” можно загонять только свиней, На то там, вероятно, и лучшая бойня в мире…

Боже мой, лучше было есть глазами дым, плакать от него, но только бы не здесь, не здесь. Все равно при такой культуре “железа и электричества” здесь у каждого полтора фунта грязи в носу” ( VI , 149, 151).

Очень образно сказал Есенин об Америке и словами Рассветова в “Стране Негодяев”:

Калифорния – это мечта
Всех пропойц и неуемных бродяг.
Тот, кто глуп или мыслить устал,
Прозябает в ее краях.
Эти люди – гнилая рыба.
Вся Америка – жадная пасть,
Но Россия…вот это глыба…

………………………………………

Все курьеры, курьеры
Маклера, маклера, маклера…
От еврея и до китайца,
Проходимец и джентельмен –
Все в единой графе считаются
Одинаково – busyness men .
На цилиндры, шапо и кепи
Дождик акций свистит и льет.
Вот где вам мировые цепи,
Вот где вам мировое   жулье.
Если хочешь здесь душу выржать,
То сочтут: или глуп, или пьян.
Вот она – Мировая Биржа!
Вот они – подлецы всех стран ( III , 73 – 74).

Как тут не вспомнить строки письма Николая Васильевича Гоголя к Жуковскому:

“А что такое Соединенные Штаты? Мертвечина. Человек в них выветрился до того. что и выеденного яйца не стоит”.

И снова к   “востроносому колдуну”, одинаково любимому и Блоком, и Есениным, строки которого о России, предпосланные данной работе. В одном из частных писем он отмечал:

  “Писателю бывает необходимо временное отдаление от предмета, который он видел вблизи, затем, чтобы лучше обнять его”.

И ярчайшим подтверждением этих слов великого писателя – процитированные строки писем двух поэтов России.

Контекст данной работы заявлен в подзаголовке: “Блок, Есенин, Россия”, поэтому здесь не идет речь о личных отношениях двух поэтов России – о них писалось много. В разное время они были разными… Но скажем только, что в начале творческого пути молодого поэта Блок был внимателен   к нему, пытался наставить, предостеречь. Так, собираясь покидать столицу в конце апреля 1915 года, Есенин обратился к Блоку о встрече. И хотя Александр Александрович не принял его, он ответил ему 22 апреля:

“Дорогой Сергей Александрович.

Сейчас во мне усталость и дела много. Потому думаю, что пока не стоит нам с Вами видеться, ничего существенно нового друг другу не скажем.

Вам желаю от души остаться живым и здоровым.

Трудно загадывать вперед, и мне даже думать о Вашем трудно, такие мы с Вами разные; только все-таки думаю, что путь Вам, может быть, предстоит не короткий, и, чтобы не сбиться, надо торопиться, не нервничать. За каждый шаг свой рано или поздно придется дать ответ, а шагать теперь трудно, в литературе, пожалуй, всего труднее.

Я все это не для прописи Вам хочу сказать, а от души; сам знаю, как трудно ходить, чтобы ветер не унес, и чтобы болото не затянуло.

Будьте здоровы, жму руку.

Александр Блок”.

И еще. 1916 год. Есенин служит уже в армии. Иногда, получая увольнение, он бывает в Петрограде, заходит в гости к М. П. Мурашеву, к которому, как известно, Блок направил его в день первой встречи с запиской:

“Дорогой Михаил Павлович!

Направляю к Вам талантливого крестьянского поэта-самородка. Вам, как крестьянскому писателю, он будет ближе, и Вы лучше, чем кто-либо, поймете его.

Ваш А. Блок.

Р. S . Я отобрал 6 стихотворений и направил с ними к Сергею Митрофановичу <Городецкому>. Посмотрите и сделайте все, что возможно”.

Зашел Есенин к Мурашеву и в воскресный день 3 июля. Михаил Павлович позже вспоминал:

“В то время я собирал материал для литературных альманахов “Дружба” и “Творчество”. У меня встречались писатели, участвовавшие в редактировании сборников. Одно из таких литературных совещаний было назначено на З июля. Я пригласил и Сергея Есенина.

Все собрались. Пришел Есенин. Ждали Блока, но он почему-то запаздывал.

В это время, возвращаясь с концерта в Павловском вокзале, зашел ко мне скрипач К. Вслед за ним пришел художник Н., только что вернувшийся из-за границы, откуда он привез мне в подарок репродукцию с картины Яна Стыки “Пожар Рима”. Эта картина вызвала такие споры, что пришлось давать высказываться по очереди. Причиной споров была центральная фигура картины, стоящая на крыше дворца с лирой в руках, окруженная прекрасными женщинами и не менее красивыми мужчинами, любующимися огненной стихией и прислушивающимися к воплям и стонам своего народа. Горячо высказывались писатели, возмущенно клеймили того, совмещал поэзию с пытками. Есенин молчал. Скрипач К. – тоже. Обратились к Есенину и попросили   высказаться.

  — Не найти слов ни для оправдания, ни для обвинения – судить трудно, — тихо сказал Есенин.

Потребовали мнения К.

  — Разрешите мне сказать музыкой, — произнес он.

Все разом проговорили: “Просим, просим!”

К. вынул скрипку и стал импровизировать. Его импровизация   слушателей не удовлетворяла. Он это почувствовал и незаметно для нас перешел на музыку Глинки “Не искушай” и “Сомнение”. Эти звуки   дополнили яркие краски картины.

В этот момент телефону позвонил А. Блок. Услышав музыку, он спросил, что за концерт. Я рассказал, в чем дело. Он изъявил желание послушать музыку. К., зная, что его слушает А.А. Блок, сыграл еще раз “Не искушай”. Блок поблагодарил К., извинился перед собравшимися, что не может присутствовать на сегодняшнем совещании из-за болезни, и просил отложить заседание на следующий день.

Сергей Есенин подошел к письменному столу, взял альбом и быстро без помарок написал следующее стихотворение:

“Сергей Есенин.
16 г. 3 июля.

Слушай, поганое сердце,
Сердце собачье мое.
Я на тебя, как на вора,
Спрятал в рукав лезвие.
Рано ли, поздно всажу я
В ребра холодную сталь.
Нет, не могу я стремиться
В вечную сгнившую даль.
Пусть поглупее болтают,
Что их загрызла мета;
Если и есть что на свете –
Это одна пустота.

Прим<ечание>. Влияние “Сомнения” Глинки и рисунка “Нерон, поджигающий Рим”. С. Е.”

Я был поражен содержанием стихотворения. Мне оно казалось страшным, и я тут же спросил его:

  — Сергей, что это значит?

  — То, что я чувствую, — ответил он с лукавой улыбкой.

Через десять дней состоялось деловое редакционное совещание, на котором присутствовал А. Блок. Был и Сергей Есенин.

Блок медленно читал это стихотворение, очевидно и не раз, а затем покачал головой, подозвал к себе Сергея и спросил:

  — Сергей Александрович, вы серьезно это написали или под впечатлением музыки?

  — Серьезно, — чуть слышно ответил Есенин.

  — Тогда я вам отвечу, — вкрадчиво сказал Блок.

На другой странице этого же альбома Александр Александрович написал ответ Есенину – отрывок из поэмы “Возмездие”, над которой в то время работал и которая еще нигде не была напечатана:

“Из поэмы “Возмездие”

Жизнь – без начала и конца.
Нас всех подстерегает случай.
Над нами – сумрак неминучий,
Иль ясность Божьего лица.
Но ты, художник, твердо веруй
В начало и концы. Ты знай,
Где стерегут нас ад и рай.
Тебе дано бесстастной мерой
Измерить все, что видишь ты.
Твой взгляд – да будет тверд и ясен,
Сотри случайные черты –
И ты увидишь: мир прекрасен.
Александр Блок.
13. VII – 1916 г.”.

“Вернулся” Сергей Есенин в тот июльский день 1916-го незадолго перед своей гибелью. Перед последним отъездом в Ленинград в 1925 году Есенин навестил М.П. Мурашева. По просьбе поэта, вспомнившего давние годы, хозяин достал ему “перелистать” старые питерские альбомы. Листая, Есенин остановился на записи А. Блока:

“Михаил, какое прекрасное начало поэмы “Возмездие” Александра Александровича Блока! Она ведь автобиографична”.

Памятью к Александру Блоку в 1915 год Есенин вернется, как минимум, еще дважды. В тот памятный для Сергея Есенина год в издательстве К.Ф. Некрасова вышла книг a “Стихотворения Аполлона Григорьева”, а чуть ниже заголовка на титульном листе значилось “Собрал и примечаниями снабдил АЛЕКСАНДР БЛОК”. Так вот, вступительная статья А. Блока, открывавшая этот уникальный том, заканчивалась абзацем:

“Я приложил бы к описанию этой жизни картинку: сумерки; крайняя деревенская изба одним подгнившим углом уходить в землю; на смятом жнивье – худая лошадь, хвост треплется по ветру; высоко из прясла торчит конец жерди; и все это величаво и тожественно до слез: это – наше, русское”.

Нет никакого сомнения в том, что Есенин купил эту книгу, и на долго запомнил эти блоковские строки о своей России. “У Есенина, — свидетельствует Г.Ф. Устинов, — была исключительная память. Он помнил почти всего Блока”.

Процитированные выше строки Александра Александровича он вспомнит в июне 1924 года, когда будет писать автобиографию и, вспомнив свое пребывание в Америке, напишет:

“1921 г. я женился на А. Дункан и уехал в Америку, предварительно исколесив всю Европу, кроме Испании.

После заграницы я смотрю на страну свою и события по-другому. Наше едва остывшее кочевье мне не нравится. Мне нравится. Мне нравится цивилизация, но я очень не люблю Америки. Америка – это смрад, где пропадает не только искусство, но и вообще лучшие порывы человечества.

Если сегодня держат курс на Америку, то я готов тогда предпочесть наше серое небо и наш пейзаж: изба немного вросла в землю, прясло, из прясла торчит огромная жердь, вдалеке машет хвостом на ветру тощая лошаденка. Это не то что небоскребы, которые дали пока что только Рокфеллера и Маккормика, но зато это то самое, что растило у нас Толстого, Достоевского, Пушкина, Лермонтова и др.”( VII , кн. 1, 16 – 17).

К числу других Есенин, конечно, причислял и Александра Блока. Он его не упомянул, но он это сказал тем, что по-своему интерпретировал его слова написанные в январе 1915 года

Под строками автобиографии значится дата: “20 июня 1924”. А чуть раньше, 1 июня, Сергей Александрович. Работая над маленькой поэмой “Возвращение на родину”, он вспомнит уже строки Аполлона Григорьева из этой собранной Блоком книги, его перевод “Из “Чайльд-Гарольда”” Джорджа Байрона:

Заутра вновь оно взойдет,
Рассеяв тьму ночную;
Увижу море, неба свод,
Но не страну родную.
Покинут мной дом старый мой,
В нем плесень все покроет;
Двор поростет густой травой,
Пес у ворот завоет.

Отсюда, конечно, и появится в поэме Есенина “байроновская собачонка”, и он напишет сначала строки:

Пришли соседи…
Женщина с ребенком.
Уже никто меня не узнает.
По-байроновски наша собачонка
Меня встречала с лаем у ворот.

А затем двумя последними строками заключит свое воспоминание о родине ( II , 92 – 93).

Такими, можно сказать, были последние посмертные “встречи” Сергея Есенина с Александром Блоком…

Смерть Блока Есенин, как свидетельствуют современники, воспринял как тяжелую потерю. А в некрологе “В.Я. Брюсов” Есенин писал: “После смерти Блока эта такая утрата, что ее и выразить невозможно” ( V , 227).

И здесь нельзя не остановиться на настоящем шабаше, который устроили “стихотворцы”, имена которых и остались-то на слуху только потому, что они присосались к Есенину, словно мелкие рыбешки прилипалы к акуле, или, как писал про них в своих воспоминаниях о Есенине А.П. Чапыгин, “их имена равны ценой лохмотьям нищей”. Об этом “неприличии” устроенном Мариенгофом, Шершеневичем и др. писал, в частности, А. Евгеньев в девятом номере “Вестника литературы” за 1921 год в заметке “У свежей могилы”:

“Всякому безобразию и хулиганству есть предел. Но есть группа людей, именующих себя писателями, которые никаких границ не признают в своем стремлении к экстравагантным трюкам и клоунским коленцам.

Разумеется, мы говорим о так называемых имажинистах, подвизающихся в Москве в шато-кабаках и чуть ли не на площадях.

Когда эти зачинатели новой поэтической школы юродствуют в “стойлах Пегаса” и “Домино”, украшенных кощунственными плакатами с надписями, в роде “Господи, отелись”,“штанишки Марии Магдалины”, или в этом роде, то это глубоко возмутительно, но вы ничего против этого поделать не можете. <…>

Когда же имажинисты в погоне за саморекламой и оригинальностью чинят неприличие над свежей могилой только скончавшегося выдающегося нашего поэта, то оставаться равнодушными нам нельзя, нельзя потому, что к этому позорищу привлекаются широкие массы. Широковещательными афишами имажинисты оповестили недавно московскую публику о посвященном ими Блоку поминальном вечере 22 августа в имажинистском кафе. Вечер этот носил неудобопечатаемое название “ …….ая мистика”, “ни поэт, ни мыслитель, ни человек” и т.д.

Большее хулиганство и пошлость трудно себе представить. Мы не будем предлагать запретительные и пресекательные   меры против имажинистских   безобразий, ибо не сочувствуем “закону Гейце”*, но сними можно и должно бороться. Необходимо призывать к бойкоту имажинистских выступлений, когда они выносятся на улицу и угрожают общественной нравственности…”.

Кажется, трудно найти человека чутко воспринимающего русское поэтическое слово, который бы не ощущал всю прелесть есенинской поэзии, тем более среди поэтов такого вообще найти нельзя. Но, оказывается, такой был, – очень болезненно относился к С. Есенину, к его творчеству А. Твардовский. Вот свидетельство поэта Виктора Смирнова, который в своих воспоминаниях о знаменитом земляке пишет:

“Один смоленский писатель, хорошо знавший молодого Твардовского, однажды рассказал мне, что Твардовский с самой

юности, в пору повального увлечения Есениным, был, пожалуй, единственным, кто сугубо по-своему оценивал творчество рязанского самородка… С карандашом в руке он доказывал вышеупомянутому писателю, что стихи Есенина подражательны. Он находил строки, даже   целые произведения, написанные Есениным – под сильным влиянием своих учителей: Блока, Клюева, Белого”.

Думается, Твардовский так и остался до конца дней своих тем “единственным”, который отказывал Сергею Есенину в праве быть гениальным поэтом России. Но это его право.

С Блоком он Есенина сравнил, кажется, единожды. Известно, что он “директивными органами”, в качестве “свадебного генерала” был включен в состав редколлегии издаваемого первого пятитомного собрания сочинений Есенина в начале 60-х годов прошлого века. Твардовский изначально был против этого издания и, выступая на заседании Секретариата Правления Союза писателей СССР 2 ноября 1960 года, посвященном обсуждению концепции первого тома собрания, в частности, сказал: “Показательно, что поэзия Есенина по многим признакам, например, по части ее языка, перенасыщенного модными в свое время словообразованиями, вроде отглагольных существительных, как, “цветь”, “звень”, “зынь”, “трясь” и т.п., выглядит ныне уже значительно архаичней поэзии его старшего современника Блока”.

Вот так! Блок архаичен, а Есенин “значительно архаичней”.

Есенин и Блок, Блок и Есенин – эти два имени стали рядом в истории русской литературы. Читаем ли мы блоковские “Стихи о России” или стихотворения есенинского сборника “Голубень”, другие их произведения, исполненные искренней сыновней любви к родному краю, их письма, наконец, и перед взором встает неповторимый образ Отечества с его трудной, но возвышенной судьбой-историей.

Великие поэты России пронесли любовь к Родине – любовь “до радости и боли” – через все свое творчество, через свои жизни.

Александр Блок как-то сказал, что гений излучает свет на неизмеримые временные расстояния. Эти слова целиком относятся к нему самому. В равной мере они относятся и к Сергею Есенину. Эти два гения излучают неугасимый свет своего поэтического творчества почти что век. Их поэтическое слово не подчиняется законам тленности, и оно будет существовать, пока жив человек на нашей земле и пока не исчезнет “чудо из Божьих чудес” — свободное русское слово.

*Хейзе (Гейзе) ( Heyse ) Пауль (1830 – 1914), нем. писатель. Глава так называемого мюнхенского кружка (60 – 80-е гг.) поборников “чистого искусства” и культа красоты, автор романов из жизни интеллигенции и богемы (“Дети века”, 1873; “В раю”, 1875) и других произведений.

Юрий Юшкин


 
Поиск Искомое.ru

Приглашаем обсудить этот материал на форуме друзей нашего портала: "Русская беседа"